Убить за правду

Так Аня и оказалась в своей безликой квартирке: раздавленная, убитая и никому не нужная. Оставалось только плакать по утрам, возвращаясь с нелегкого ночного промысла, да лелеять мечту, что когда-нибудь этот кошмар кончится, и она снова вернется домой к ничего не ведающим родителям.

Путана, сбросившая с себя брильянтовую шкурку и превратившаяся в обычную девчонку, совсем домашнюю, слушала мерное шипение чайника, контрапунктом перекликавшееся с аппетитным шкварчанием поджаривавшейся яичницы, и думала о своем новом друге. Он не был похож на принца, но в отличие от прежних знакомых, блестящих снаружи и черных внутри – светился неземным душевным светом. Даже когда он задремал в соседней комнате, девушке казалось, что оттуда исходят волны спокойствия и умиротворения.

На самом деле Вовка не спал. Он пребывал в каком-то странном состоянии, будто завис между мирами не в силах двинуться ни туда, ни сюда. Временами ему представлялось, что он гулко проваливается в какую-то яму, стремительно погружаясь в обволакивающую пустоту, но потом тут же, вздрогнув всем телом, он с томной горечью чувствовал, что возвращается в этот мир, отчетливо видя комнату, в которой его оставила Аня, слыша, как она возится на кухне, мелодично позвякивая посудой.

Погрузиться в сон плавно не получалось. Да и вообще, сомнительно, что это возможно. Быть может и есть на земле кто-то, кому это удавалось, но только не Вовке. Много лет подряд, перед тем как уснуть, он играл сам с собой в эту странную игру: пытался поймать своим ясным сознанием тот момент, когда начнет погружаться в сон. Безрезультатно. Сон всегда приходил внезапно. Наваливался лавиной, и никакого перехода не было, а было так, будто кто-то щелкал выключателем и, оп, ты уже спишь, а привычная реальность бытия исчезла, причем мгновенно.

Сегодня все было по-другому. И это удивляло. Еще немного, и Вовка нащупает заветный миг перехода. Вот он, где-то совсем рядом. Надо только зацепиться и, упираясь изо всех сил ногами, затормозить, замедлить этот мчащийся на всех парах разукрашенный, будто к празднику, камаз-миксер, груженый бетоном.

Он сопротивлялся, как мог, и тут вдруг где-то сбоку открылась дверца в перпендикулярное пространство. Вовка ощутил безмятежную детскую радость. Это память начала возвращаться, даря луч надежды. Картины прошлого все отчетливее и отчетливее стали прорисовываться в его сознании: одни вещи вставали на свои законные места, сдвинутые прежде в сторону чьей-то враждебной волей, другие – случайные – исчезали во тьме, предоставляя свое место новым фактам и связям.

Вовка увидел себя стоящим на круче из желтовато-белесого известняка, а вокруг насколько хватало взгляда – бескрайнее море, уходящее за горизонт. Он покрутил головой, жадно и радостно ловя лицом свежий бриз, и вдруг заметил позади себя седого старца, одетого в длинную белую рубаху, обшитую тонким золотым кантом. «Владимире! Сыне мой. Пора пробудитися. Кметь сыздавна ждет ти», – произнесло благообразное видение, благословило Вовку тонкой, почти прозрачной, дланью и исчезло столь же внезапно, как и появилось. Молодой человек вскинулся, снова дрогнув всем телом, и пришел в себя. Резко выпрямившись, он сел на краю дивана, встряхнул головой, чтобы быстрее вернуться к реальности, и тут понял, что он всего лишь странник в этом мире, но теперь ему ясно, куда идти и что делать.

– Анна! – позвал он слабым голосом.

Ответа не последовало.

– Анна, ты здесь?! – голос неприкаянного пришельца окреп и зазвучал тверже и звонче.

– О, а я думала ты совсем отрубился до утра, – послышалось со стороны светлого проема, в котором вдруг нарисовался силуэт девушки, казавшийся в контражуре волшебным. – Часа полтора уж дрыхнешь.

Молодой человек повел головой, внимательно и подозрительно осматривая убежище, в которое его привела прекрасная ночная бабочка.

– Как-то у тебя здесь не очень уютно, – неожиданно проговорил он, поежившись.

Аня нахмурилась:

– Блин, да ты просто верх деликатности. Это, между прочим, мой дом.

– Это не твой дом, – ответил пришелец, – здесь нет никаких твоих признаков, иными словами следов души, которые лепят пространство изнутри, создавая тем самым то, что люди обычно называют своим жилищем.

– Ты серьезно? – путана была удивлена не столько смыслом сказанного, сколько громоздким и витиеватым стилем речи ее гостя.

– И семьи у тебя нет: ни мужа, ни детей… Ты здесь совсем одна.

– Прекрати хамить!

– Хамить? – удивился Вовка. – Разве я тебя чем-то обидел? Прости.

– Прости? Ты вообще в своем уме?

– Да ладно.

– Твоя незамутненность впечатляет, – оскорбилась девушка. – И вообще, какое право ты имеешь так со мной разговаривать?!

– А что, разве я неправ? Реки убо, идеже аз претыкаюсь? – молодой человек спросил это с такой естественной невинностью, что сердиться на него было бессмысленно.

– Прав, конечно, – тихо ответила Аня после короткой паузы, – только говорить об этом вот так прямо в лицо у нас не очень принято…

– Условности, – продолжил гость. – Ничего, у тебя еще все впереди: и семья, и дом. Все будет, не переживай.

– Ты всегда такой прямолинейный?

– Всегда.

– Трудно тебе, наверное, с людьми.

– Да нет, не трудно. Наоборот, легко и приятно. А вот им, возможно, и трудно, – парень улыбнулся, получилась милая детская шутка, забавно отразившаяся на его бесхитростном лице.

– А как ты это понял? – в девушке вдруг проснулось любопытство.

– Что именно?

– Ну, то, что это не мой дом.

– Ах, это… Элементарно, – ответил Вовка. – Ты же, пожалуй, знаешь, что твое тело является вместилищем души и духа, как сосуд, в который влили драгоценное масло?

– Пожалуй, знаю… – Аня пожала плечами, сосредоточенно скосив глаза, будто проверяя на месте ли ее тело, и как там обстоит с душой и духом.

– Ну вот, – продолжил гость, не обращая внимания на растерянность хозяйки. – Форма амфоры влияет на форму, которую масло принимает у нее внутри. Это ясно, как божий день, и не требует доказательств. Но верно и обратное: масло тоже влияет на амфору, хотя это и не так очевидно с первого взгляда. Скажем, оно проникает глубоко в поры и затвердевает, делая стенки сосуда более прочными. Такие амфоры больше не пропускают ни воздух, ни воду. Их цвет изменяется. Они звучат иначе, если постучать по ним. С людьми все немного сложнее, но и здесь действует тот же принцип. Короче, по некоторым телесным особенностям всегда можно увидеть, в какие физические формы воплощаются те или иные духовные качества человека. А дом – есть тело семьи или сосуд для коллективной души всех домочадцев. Это уже следующая ступень. Так вот, я чувствую пространство этой квартиры. Оно не созвучно с твоей внутренней организацией. Разумеешь?