Осколки Творца. Древняя Сила

Пролог

Выстрел пробки прозвучал слишком громко для этого помещения. Она описала короткую дугу и глухо стукнулась о стену, оставив на темно-сером бетоне влажное пятно. Даже брызги шампанского, упавшие на полированный пол, выглядели здесь нарушением санитарного режима.

В офисе подземного комплекса собрался отдел. Небольшая группа людей, которые знали цену тишине. На стенах — ни окон, ни декора. Только мониторы с бегущими строками графиков и линзы камер, равнодушно взирающие на празднующих. Здесь расслаблялись нечасто, и даже смех звучал приглушенно, словно стены поглощали лишние звуки.

— Маша, — профессор поднял бокал. Он пытался казаться моложе, чем был, но взгляд выдавал возраст человека, слишком долго работающего с чужой болью. Пиджак сидел безупречно, но на манжете белела тонкая полоска кожи, не успевшая загореть после перчаток. — Вы — редкая удача. Доставить столько материала за неполный год… Это за пределами плана.

Он поставил бутылку рядом с папкой. На обложке черным маркером было выведено: «Объекты. Этап 3». Внутри — фотографии, досье, кривые активности Силы. Никаких имен. Только индексы.

— За вас, — поднял бокал кто-то из техников. — За лучшую добычу… то есть, сотрудницу года.

Оговорку заметили, но проигнорировали. Кто-то хмыкнул, кто-то нервно отхлебнул.

— Помните первую доставку? — техник уже успел расслабиться настолько, чтобы не замечать опасность. — Микроавтобус, захват… Я до сих пор не понимаю, как Разин это подписал. Сидеть вплотную с ним… И укол транквилизатора. Хотя на некоторых наши препараты действуют как физраствор.

Мария, сидевшая чуть в стороне, медленно опустила бокал. На её лице не дрогнул ни один мускул. Ни улыбки, ни смущения — только холодная концентрация оператора, не выключающего прибор даже после смены.

— Дело не в препаратах, — тихо сказала она. — Дело в состоянии объекта. Страх или гнев меняют их физиологию на клеточном уровне. Метаболизм ускоряется, печень перерабатывает яд быстрее. А вот при симпатии… или доверии… они становятся уязвимы. Как обычные люди.

— То есть ты их… усыпляешь бдительность? — уточнил другой техник. Слово «соблазняешь» повисло в воздухе невысказанным, но все услышали именно его.

Мария посмотрела на него. Не с осуждением. С сожалением, каким смотрят на стажера, не усвоившего технику безопасности.

— Я создаю иллюзию безопасности. Пока объект считает меня другом, он не сопротивляется. А когда начинает сопротивляться… — она не договорила. В этом помещении все знали, чем заканчивается активное сопротивление.

— Только не рискуйте без санкции, — голос профессора стал жестче. Заботы в нем не было, лишь холодный расчет ресурса. — Помните, чем закончилась операция Дмитрия?

Тишину нарушил хруст льда. Кто-то слишком сильно сжал бокал.

— Зато теперь система надежнее, — пробормотал техник, пытаясь спасти вечер. — Никаких живых контактов без личного одобрения Разина.

— А сам Разин… — начал было кто-то, но осекся под взглядом профессора.

Профессор молча смотрел на Марию. В его глазах читалась не похвала. Оценка. Как у мясника, выбирающего кусок получше, или у игрока, считающего карты.

В этот момент в углу офиса взвыла сирена. Не громкая, почти вежливая, но от этого звука кровь застыла в жилах. Красная лампа замигала, окрашивая лица в цвет свежего мяса. Прорыв периметра.

Пьяный техник замер с бокалом на полпути ко рту.

— Опять кабель грызуны перегрызли? — спросил кто-то. Голос дрогнул, выдав страх.

Профессор не ответил. Он смотрел в экран коммуникатора, и лицо его медленно серело.

— Не кабель, — сказал он наконец. В голосе не было ни паники, ни злости. Только холодное понимание того, что система дала сбой. — Это не техники.

Глава 1. Лаборатории

Сознание возвращалось вязко, словно через слой затвердевшего клея. Сначала проник звук. Не просто сирена — низкочастотный гул, заставляющий вибрировать зубную эмаль. Будто где-то в недрах земли терли гигантским куском стали о бетон. Затем — глухие хлопки. Выстрелы. Они отдавались в груди тупыми толчками, синхронными с пульсом. И холод. Ледяная влага впитывалась в одежду, а в висках пульсировала боль — знакомое эхо электроразряда.

Я открыл глаза.

Помещение напоминало стерильный бокс. Гладкие серые стены без единого шва, вымытые до химического блеска. Здесь не держали людей — здесь хранили изоляты. В углу — койка с тонким матрасом, раковина с коротким краном и унитаз, встроенный в пол монолитом. Никаких острых углов. Никаких поверхностей, где могла бы скопиться пыль. Воздух пах озоном и хлоркой — запах операционной, где только что закончили вскрытие.

Единственным чужеродным элементом была дверь. Массивная стальная плита с матовым чёрным покрытием. Ни ручки, ни глазка, ни замочной скважины. Такие ставят в хранилищах ядерных зарядов. Или для тех, кого нельзя выпускать даже мертвыми.

В памяти всплыл обрывок: подъезд собственного дома. Шаги за спиной — слишком тихие для случайных прохожих. Щелчок устройства. Удар тока в шею — словно в позвоночник вонзили раскаленную спицу. Укол в вену. Холод. Тьма.

Похищение.

Я быстро осмотрел себя. Одежда заменена на темно-синий комбинезон. На груди — вышитая черным нитками нашивка: «Объект 317». Никаких имен. Только индекс. Как у детали в двигателе. Как у расходного материала.

Тело слушалось с трудом. Мышцы ныли, как после трехсуточного марш-броска. Но внутри, глубоко под ребрами, теплилось странное ощущение. Не боль. Жар. Словно в груди тлели угли, скрытые пеплом.

Я подошёл к двери и прижался ухом к холодному металлу.

За ней кипела война. Шаги, крики, выстрелы. Звуки были слишком отчетливыми.

Стоп.

Эта стена должна была быть звуконепроницаемой. Многослойный сплав, свинцовая прослойка, керамика. Взрыв в коридоре не должен был долететь сюда даже эхом. А я слышал всё. Казалось между мной и коридором — тонкая фанера.

Слух обострился. Или…

В дверь ударило.

Не снаружи. Изнутри коридора, но сила удара была такой, что вибрация прошла сквозь металл и отдалась в ладонях. Бетон вокруг креплений хрустнул. С потолка посыпалась пыль.

Я отшатнулся. Инстинкт самосохранения взвыл сиреной в голове. Это был не таран. Так бьют существа, способные ломать танковую броню голыми руками.

Удар повторился. Дверь выгнулась внутрь комнаты.

В этот момент я почувствовал, как внутри вспыхнули те самые угли. Жар рванул по рукам, достиг ладоней. Я не планировал этого. Я просто инстинктивно выставил руки вперед, пытаясь защититься от летящего металла.

И дверь вырвало из проёма.

Не выбило. Именно вырвало. Стальная плита сорвалась с петель. Невидимая сила швырнула её в противоположную стену. Крепления лопнули с звуком ломаемых костей. Обломки рассыпались по полу.

Я стоял, глядя на свои ладони.

Это сделал я?

Не было удивления. Было чувство дежавю. Будто я уже делал это. Не вчера, не на тренировке. Где-то глубже, в подкорке, где живут инстинкты, уже знал алгоритм: вытянуть руки, представить между собой и препятствием пустоту, а затем заполнить её давлением. И стена рухнет.

В висках запульсировало сильнее. Вместе с болью начали возвращаться обрывки воспоминаний. Не моих. Чужих. Или… моих, но забытых?

— Артём Поляков. Не женат. Автомеханик. Заочник политеха.

Пожилой мужчина в дорогом костюме листал моё досье. Обычная папка-скоросшиватель, но каждый лист внутри казался вырванным из живой плоти. Фото из паспорта, где я выглядел уставшим. Справка из поликлиники. Трудовая книжка. Распечатки из соцсетей: «надоело всё, хочу в деревню», «машина опять заглохла». Моя жизнь, упакованная в картон.

Он сидел напротив. Стол был прикручен к полу болтами толщиной в палец. Комната напоминала процедурную: кафель, лампы без плафонов, голые стены. В углах темнели пятна. Не свежие, но и не отмытые до конца. Запах хлорки перебивался другим — сладковатым, металлическим. Запахом крови, которая давно высохла, но не исчезла.

Я был привязан к стулу. Не наручниками. Тонкие ремни из эластичного сплава впивались в запястья при малейшей попытке пошевелиться.

После похищения меня усыпляли несколько раз. Автобус, самолет, подземный лифт. Каждый раз я просыпался в новой комнате, и слой отчаяния нарастал, как снежный ком.

— Вы в сознании, — сказал мужчина, не поднимая глаз. Голос ровный, без тембра. — Значит, вводная часть завершена.

Он захлопнул папку.

— Профессор Разин. Вы — Объект триста семнадцать. Мы будем работать вместе. Долго и тщательно.

— Зачем вы меня взяли? — Я старался, чтобы голос не дрожал. Получалось плохо. — Если на органы, я не подойду. Детский диабет, аллергия на половину аптеки…

— Не на органы, — Разин усмехнулся уголком рта. — У нас другие задачи.

— Какие задачи могут быть у профессора с автомехаником? — Холодный пот пополз по спине. — Я никому не нужен. Даже кредитов нет.

— Вы не обычный студент, Артём. — Он произнес это тихо, почти интимно. — Вы носитель. У вас есть Сила.

— Сила? — Я фыркнул, хотя во рту пересохло. — Серьезно? Я сейчас проснусь в гараже, где клиент опять ругается за тормоза?

— Боюсь, гараж остался в прошлом.

Разин достал из портфеля металлическую кружку. Дешевая, исцарапанная, с вмятиной на дне. Он поставил её на стол между нами.

— Вы замечали странности? — спросил он. — Когда от страха тело наполняется чем-то лишним? Когда нужно усилие воли, чтобы не… выплеснуть это?

Я замер.

В метро, когда пьяный полез в драку. В груди тогда сжалось что-то тяжелое, как шар.

В гараже, когда сосед замахнулся ключом. Мне показалось, что я могу просто надавить на воздух, и тот отлетит.

А в детстве… Падение с крыши сарая. Я не разбился. Я завис на долю секунды. Мама сказала: «Тебе показалось».

— Это не казалось, — Разин словно прочитал мою память. — Это дремлет. Моя задача — разбудить.

— А если я не хочу?

— Желание не имеет значения. Вы здесь. Здесь выживает тот, кто учится. Остальные становятся материалом.

Он лениво повел рукой.

Кружка сдвинулась на несколько сантиметров.

Еще жест — металл заскрипел. Стенки пошли волнами, будто кружка стала мягкой, как пластилин. Через три секунды на столе лежал бесформенный комок.

— Теперь ваша очередь.

Разин поставил вторую кружку. Точно такую же.

— Я не умею, — голос сорвался. — Я не фокусник.

— Просто представьте, что она движется.

Я сглотнул. В горле пересохло.

Да он же её пальцем не тронул. Ни магнитов, ни ниток – ничего. Просто… махнул. И железо текло. Само по себе… Это не может быть.

Мозг цеплялся за любую лазейку:

Либо я сплю.

Либо сошёл с ума.

А может, это какой то трюк с зеркалами и скрытыми моторами?

Но где они? Всё на виду. Стол голый. Руки – пустые. Даже пол – бетонный, без люков, без проводов. Только я, он и эта проклятая кружка, словно издеваясь, стоит посреди стола, как вызов здравому смыслу.

И всё же…

А если… если это правда? Если он не врёт?

Тогда кто я?

Что во мне такого, что я даже не чувствую?

Всю жизнь я был… обычным. Никаких чудес. Никаких вспышек. Только работа, гараж, долгие ночи с перебитыми пальцами и клиентами, которые не платят. А теперь – это?

Нет. Не верю.

Это галлюцинация. Стресс. Уколы в самолёте. Всё это – сон.

Скоро проснусь в гараже, с перебитым пальцем и клиентом, который орёт про тормоза. А этот старик в дорогом костюме исчезнет, как кошмар после пробуждения.

Я напрягся. Ждал толчка, вибрации, хоть чего-то.

Пустота. Только дрожь в пальцах.

— Жаль, — сказал Разин и кивнул.

Удар пришел без звука.

Боль пронзила каждую клетку, словно по нервам пустили высокий разряд. Крик застрял в горле. В глазах вспыхнула белая пелена.

И внутри что-то рвануло.

Не извне. Из груди. Будто там лопнул котел высокого давления.

Кружка не сдвинулась. Она потекла. Металл зашипел, превращаясь в вязкую массу. Стол под ней прогнулся, пластик затрещал. На бетоне остались оплавленные следы.

Я потерял сознание.

Очнулся в той же комнате.

Тишина, нарушаемая только гулом вентиляции. Разин стоял рядом, скрестив руки. В его взгляде не было злорадства. Только фиксация данных.

— В момент пика Сила вышла бесконтрольно, — констатировал он. — Но она есть. И она мощнее, чем вы предполагаете.

— Зачем?! — Я с трудом сдерживал дрожь. — Я не хочу быть экспериментом!

— Вы уже им стали. — Он говорил спокойно, почти сочувственно. — Но у вас есть выбор: учиться или умереть. Третьего не дано.

Он махнул рукой. Дверь открылась, вошли двое в белых халатах. Маски скрывали лица. У одного в руках был шприц, у другого — пульт.

— Теперь вы будете учиться защищаться.

Мне развязали руки. Я понял: это не милость. Меня не держат, потому что ломать будут иначе.

В дальнем конце зала стояла установка. Пластиковый каркас, шесть медных труб, похожих на стволики пневматики. Рядом гудел компрессор и лежала коробка с резиновыми шариками для пейнтбола.

— «Т-7». Режим обучения, — пояснил Разин. — Не убьет. Но боль будет запоминающейся.

Первый шар вылетел со скоростью пули.

Я зажмурился.

Удар не пришел. Шар отскочил от невидимой преграды в полуметре от лица, будто врезался в стекло.

— Это «волновой щит», — сказал Разин. — индивидуальная защита. Но против очереди не сработает. Ваша задача — не ждать удара. Чувствовать его заранее.

Он кивнул оператору.

Второй шар ударил в живот. Воздух вышибло мгновенно. Я согнулся, хватая ртом пустоту.

Третий — в руку. Четвертый — в плечо.

Каждый удар — как кувалда. Каждый удар — напоминание: ты слаб. Ты объект.

Под слоем страха начало закипать что-то другое. Не крик. Не слезы. Тихое, ледяное: хватит.

На пятом выстреле я не думал. Не молился.

Я просто выбросил руки вперед. Не как защиту. Как приказ.

Вспышка.

Стены дрогнули. Лампы на потолке лопнули, осыпав пол дождем осколков. Ассистентов отбросило к стене, как тряпичные куклы. Установка «Т-7» сложилась гармошкой.

Разин сделал шаг назад. Впервые.

Я снова отключился.

Но в темноте уже знал:

это только начало.

Пыль оседала медленно, просачиваясь в коридор сквозь щели выбитой двери. Та самая бронеплита теперь лежала у противоположной стены, вмятая в бетон, будто её сорвало не человеком, а гидравлическим прессом. Под ней растекалась темная лужа. Жидкость напоминала кровь, но слишком густую, почти черную, с маслянистым отливом. Будто из вен этой твари текла не кровь, а отработанное масло.

Существо, выбившее дверь, не было человеком. И не зверем. Оно было собрано. Сшито из кусков, скрепленных не швами, а чем-то иным — болью и чужой волей.

Я шагнул в коридор. Воздух здесь стоял спертый, тяжелый. Пахло паленой проводкой, потом и сладковатой гарью — так пахнет мясо, которое слишком долго жарят на открытом огне. Вокруг тянулись ряды таких же камер. Двери проще, чем у меня: сталь без бронированного слоя. Большинство выбиты снаружи — зачистка. Но несколько — изнутри. Грубо, яростно. Кто-то еще пытался вырваться. Судя по брызгам на стенах — безуспешно.

У стены, возле соседней камеры, лежало нечто бесформенное. Я подошел ближе и остолбенел.

Обглоданный труп. Не просто убитый — переработанный. Одежда висела клочьями, но на плече уцелела полоска ткани. Темно-синяя. Выцветшая надпись: «Объект…».

Та же куртка, что на мне.

Желудок свело холодным спазмом.

Это мог быть я. Через час. Через минуту. Через следующий поворот.

Рядом на полу — несколько густых капель черной крови. От твари.

Оно не просто убило. Оно питалось.

Я отступил, сжимая кулаки. В ладонях снова защекотало — тихо, настойчиво. Под кожей будто просыпалась змея. Сила. Она не исчезла. Она ждала. И теперь, когда страх стал острым, как лезвие скальпеля, она откликнулась.

Если я не выберусь — лягу здесь. И никто не узнает, где я пропал.

Вдалеке снова раздались выстрелы. Короткие, сухие очереди. И чудовищный рев, от которого завибрировали зубы, будто рядом включили промышленный генератор. Сирена, сводившая с ума последние минуты, вдруг смолкла. Тишина обрушилась на коридор тяжелым грузом. В этой тишине я услышал собственное дыхание — прерывистое, хриплое.

Страшнее выстрелов. Страшнее рева.

Коридор вывел к лестничному пролету. Я начал подниматься. Ступени были в крови — свежей и засохшей, перемешанной с осколками стекла и обломками композитной брони. На следующем этаже пахло порохом и гнилью. Здесь прошел бой. Жестокий. Бессмысленный.

Спецназовцы лежали разорванными. Словно их пропустили через мясорубку. Руки оторваны по суставам, черепа расколоты. Рядом — тела персонала. В белых халатах, с бейджами, с пистолетами в руках. Убитые очередями в упор. Кто-то стрелял без разбора — и в охрану, и в ученых. Хаос, в котором все стали врагами.

Я обошел тела, стараясь не смотреть под ноги. Но взгляд цеплялся за детали: обломок очков, палец с обручальным кольцом, записная книжка с надписью «Маша, не забудь про лекарства».

Это были не монстры. Это были люди.

Теперь — мусор.

За углом я замер.

В пяти метрах стояло нечто, напоминающее гигантскую собаку. Ростом с человека, тело покрыто толстым хитиновым панцирем. Глаза мутные, без зрачков, с красным отсветом. Тварь жадно рвала плоть убитого солдата, хрустя костями. Меня она не замечала.

Но путь был закрыт.

Голова гудела. Воспоминания накатывали обрывками: подъезд, щелчок, удар тока в позвоночник. Укол в шею. Тьма.

Разин. Кружка на столе. Боль.

Всплывали образы: как я поднимал руку, и сталь гнулась. Как стена взрывалась от взмаха. Как я лечил рану, представляя, как плоть срастается.

Но всё это казалось сном. Кошмаром после перегрузки.

Настоящим было только одно — страх.

И странное покалывание в ладонях. Будто по нервам бежал ток высокого напряжения.

Тварь перестала есть. Несколько раз шумно втянула воздух — ноздри дрогнули. Потом медленно повернула голову. Глаза нашли меня. В них не было ярости. Ни голода. Только расчет.

Я не думал.

Просто махнул рукой. Как в том кошмаре, когда Разин заставлял «сдвинуть кружку». Не как удар. Не как приказ. Как рефлекс. Как крик тела: «Не трогай меня!»

Воздух перед ладонью сжался, став плотным, как вода.

И тварь разрубило на две части.

Аккуратно. Чисто. Будто её перерезали невидимым лезвием под высоким давлением. Разрез был ровным, края плоти мгновенно запеклись.

Сердце колотилось в ребра. Руки дрожали. Но не от страха. От узнавания.

Что я только что сделал?

Этому меня учили. Но я почти ничего не помню. Только обрывки. Словно программу загрузили в память, но забыли дать пароль. Будто мое тело помнит то, что разум стер.

Я собрался с мыслями, пытаясь ухватить ощущение. Не картинку. Не голос. А механику.

Как сила течет от груди к ладоням.

Как воздух сжимается перед ударом.

Как боль превращается в ярость.

А ярость — в оружие.

— Эй! Тут есть кто живой?

Голос доносился из-за стены. Хриплый, сорванный. Сухой. Незнакомый. Значит, привели новый «материал».

Я молчал. Говорить не было смысла. Всех, кого сюда приводили, использовали врасход. Как ресурс. Разин развивал в них зачатки способностей — и высасывал потенциал досуха. Я видел это однажды. Человек заходил в его кабинет самостоятельным, а выходил пустым. Не мертвым. Выжженным. Глаза мутные, движения вялые. Пустая оболочка.

А Разин… Разин становился ярче. Его кожа светилась изнутри. Голос приобретал плотность. Он впитывал не только энергию. Но и волю жертвы.

Сначала я думал, что мне кажется. Потом начал чувствовать. Когда мимо камеры проходил охранник, я ощущал тусклое мерцание. Одинокий огонь в темноте. У техников — ярче, особенно у тех, кто работал с установками напрямую. А у Разина — ослепительно. Он не просто шел — он горел. Даже сквозь стену я чувствовал его давление. Как от раскаленной печи.

Иногда, когда он проходил мимо, у меня начинали дрожать зубы. Не от страха. От резонанса. Мое тело узнавало в нем не учителя. Хищника.

Однажды ночью, когда сирена утихла, я попробовал посмотреть. Не глазами. Внутрь.

Сжал кулаки, зажмурился, представил, что бетон — это ткань. И увидел.

Силуэты. Теплые, пульсирующие. Один в камере напротив. Другой на лестнице. А дальше, в кабинете — Он. Энергия Разина не просто светилась — она давила, как гул трансформатора под нагрузкой. Кровь застучала в висках, мозг пытался сжаться, уйти от давления. Я открыл глаза, задыхаясь. Больше не пытался.

— Парень! — голос соседа царапал нервы. — Ты ведь живой! Скажи хоть что-нибудь!

Я не ответил.

Прошла неделя с момента похищения. Неделя «обучения». Методы Разина были просты и жестоки. Вчера он... Вчера он разрезал мне руку почти до кости и велел заживить. «Или истечешь кровью», — сказал он спокойно, словно обсуждая погоду. Я сидел, сжав зубы, пока плоть не срослась. Шрамы почти исчезли. Но внутри остался страх. Не перед болью. Перед тем, что однажды я не смогу.

Меня учили обороне. Блок, отбивший шарик, назывался «волновой удар». Он мог остановить пулю или взрывную волну — если повезет. Или отбросить человека. Если тот упрется в стену — впечатает.

На средней дистанции — «рубящее лезвие». Разин разрубил им стальную трубу как стебель камыша.

На дальней — «прокол». В стальной плите оставалась идеально ровная дырка.

— Это не магия, — говорил Разин, глядя, как я дрожу от усталости. — Это физика. Сила — это давление. А давление можно направить. Главное — не бояться сброса.

— Ты знаешь, как отсюда выбраться? — не унимался сосед.

Я не ответил. Но план зрел.

Я не собирался ждать, пока меня превратят в оболочку. Ресурса хватало. Достаточно, чтобы попытаться.

Первые дни после пыток я еле стоял на ногах. Теперь тело привыкло. Сила стала частью физиологии, как дыхание. Я чувствовал её в каждой клетке. Не как дар. Как оружие, которое мне впаяли насильно.

Дверь камеры была стальной, но не бронированной. За ней — охранник. Через тридцать метров — второй. Подчинять разум я не умел. Может, еще не дошли до этого. К черту. Оставаться здесь — смерть.

Я прижался ухом к металлу. Тишина. Только мерное дыхание за стеной. Охранник стоял на месте. Не ждал неприятностей.

Я отступил на шаг. Сосредоточился. В ладонях защекотало — знакомое напряжение перед разрядом. Воздух сгустился.

Я не стал бить в дверь всей мощью. Не хотел грохота и тревоги.

Вместо этого провел «лезвием» по креплениям. Тонко. Точно. Как горячая проволока через пенопласт. Металл не заскрежетал — просто разошелся. Дверь качнулась внутрь, едва скрипнув петлями.

Я выскользнул в коридор.

Охранник стоял спиной, опершись плечом о стену. Я подкрался. Рука легла ему на затылок. Сила впилась внутрь, как игла. «Прокол» в стволе позвоночника. Он не дернулся. Просто осел на колени, потом на пол. Без звука. Без крови.

Второй был у поворота. Я дождался, пока он отвернется к планшету. Подкрался сбоку. «Волновой удар» на минимуме, в шею. Хватит, чтобы отключить сознание. Когда он пошатнулся, я подхватил его, тихо опустил у стены. Пульс бился. Жив. Но надолго ли — не мое дело.