Соларфри
В рокот падающих струй вплёлся вдруг визг: неправильный, нездоровый; рядом с опавшей в лужу струёй оказался вдруг — кто? что?
Взъерошенное облачко липкого тумана укрыло на секунды мир, а потом истаяло, и…
Ольга почувствовала, как сердце её перевернулось.
Он стоял на задних лапах, шерсть его была свалявшейся, клочкастой, морда… морда — в пене, а грязные зубы оскалены: медведь.
Медведь.
Ольга посмотрела на колышки… они, наверное, острые, и если вытащить, то… да, нужно вытащить и ударить в мохнатое его сердце… но нога её не двинулась к колышку, рука не протянулась, всё её тело усохло в известняк: скрипит, трётся, удар — и в прах, в осад.
Медведь упал на передние лапы.
Тяжко побежал к Ольге.
Он мотал головой, словно встряхивал внутри себя докучливых насекомых. Откуда-то из-за загривка шагам его вторил ритмичный звон, похожий на вызов телефона.
Шаг.
Шаг.
Шшшхт…
Неотвратимо. Грузно.
Всё внимание Ольги, всё то, что она привыкла считать собой, пряно ужалось где-то под сердцем, и её захолонуло ледяной оторопью: вот так… так… теперь это… это что, вот так вот и… вот так и закончится всё?
Мир остановился.
Остановился.
Он не прокручивался в череде воспоминаний, не подсовывал самые яркие моменты, нет.
Он растянулся. Не дал сделать вдох.
И медведь тоже впечатался в это янтарное недобытие, застыл. Так странно: он и бежал, нёсся прямо на Ольгу, с выпученными его глазами, с измазанной слюной мордой, и — висел, недвижно висел в паре шагов от неё.
Ольга втянула тугой воздух. Тут же картинка сдвинулась, поплыла, звонок отмер и задребезжал снова, словно звал проснуться — Ольга явственно, с накатывающим жутью восторгом знала, что спит — но просыпаться ей было страшно, страшно, потому что там… там было ещё хуже.
Медведь сильно толкнулся лапами.
С рыком завис в прыжке.
Глядел он не в Ольгу.
Рядом проявилась — соткалась из шёпотов и криков — смуглая черноволосая девушка, легкомысленно одетая в короткую кожаную юбку и кожаную же косуху; уши её оттягивали огромные серьги, а на голове пышно покачивалась ставшая недавно актуальной старомодная причёска. Вся она была яркой. Вызывающей. Вульгарной. Обращающей на себя внимание.
Ольга наконец додышала длинный свой вдох и вытолкнула из себя первую ноту крика, но тут красотка обернулась к ней: лицо у неё оказалось неправильным, тревожащим, не по размеру, что у неё с лицом? что не так? что? а медведь пастью своей уже здесь, вот уже. В висках у Ольги загудело электричеством, до сипа, до судорог, вся она сжалась, потому что поняла, но не обратила это понимание в мысль, запретила себе.
Красотка медленно приоткрыла губы и беззвучно произнесла, пытаясь специально для Ольги преувеличенно чётко артикулировать, чтобы она разобрала, но всё равно слова её были непонятны. Слова тонули в неизбывном звонке телефона, который никто не хотел брать.
Медведь ударил. Ударил девушку.
Подмял под себя.
Та скомкалась листом бумаги.
Ненадолго неопрятную эту кучу накрыла волглая муть, отошла, и под огромной лапой с чёрными когтями, с космами колтунов, Ольга снова увидела лицо; оно выглядело прорехой, разрывом.
Лицо это… теперь бледное… безжизненное… безучастное… Ольга хотела отвернуться, но не смогла, потому что светлое это пятно:
знакомое –
пугающее —
это было её лицо.
Её, Ольгино, лицо.
***— Олюш! Оленёнок! Тебе!
Ольга вздрогнула, поперхнулась остатками сна и принялась, не открывая глаз, стучать рукой по кровати, по тумбочке, отыскивая оглушительно ноющий телефон.
— Кто это? — спросил он.
Звонил директор.
Пётр Валерьевич.
Непроизвольно она посмотрела на время. Было десять минут третьего.
Ольга положила телефон обратно на тумбу. Он замолчал, а потом завибрировал и заныл снова.
— Так, — шепнула она. — Спокойно. Школа.
Директор звонил впервые за двадцать два её года работы.
И звонил он глубоко за полночь.
Ольга, покачиваясь, вышла из спальни. Прикрыла за собой дверь. Села к заложенной помадой «Анне Карениной».
В ночной тишине звонок телефона вонзался штопором ей в виски.
— Да, — хрипло сказала она, совершенно не к месту подумав, что говорит со своим начальством пьяная и в ночнушке.
В трубке шумно сопели. Она откашлялась.
— Ольга Олеговна? Доброй ночи. Простите, что беспокою в такое время.
— Пётр Валерьевич? Что-то…
— Ольга Олеговна, — перебил он. — Я бы хотел, Ольга Олеговна, пообщаться с вами.
— Хорошо. Я слушаю.
Ольга зачем-то поправила ворот, словно он мог видеть её.
— Приезжайте, Ольга Олеговна.
— Что? — сказала она.
— Пожалуйста, приезжайте.
— Куда?
— Ко мне. В кабинет. В школу.
— Сейчас?
— Да. Сейчас.
Ольге вдруг показалось, что всё это происходит не с ней.
— Но… — с усилием пробормотала она. — А до завтра?
— Нет. Не терпит. Вы ведь… Вы ведь неглупая женщина, Ольга Олеговна. Вы умная женщина. Сами должны понимать.
— Что понимать? — спросила Ольга.
— То есть как что? — удивился директор. Он помолчал, словно подбирал слова. — Приезжайте. Не нужно изображать.
— Что изображать? Вы о чём?
Ольгу пугали его слова: странные, непонятные. Пугали даже больше, чем его требование ехать сейчас, в ночи, на другой конец Москвы — ради чего?
Пётр Валерьевич не ответил.
— Подождите… — Ольга посмотрела на настенные часы. — Третий час же… Что-то случилось?
— А вы как думаете? — мрачно спросил директор.
У Ольги потянуло под сердцем. Она подумала про Стародубова: «Допрыгался, паршивец… но почему я? Завуча надо… Родителей… Полицию… Или что там у них… Только бы ничего такого. Только бы всё хорошо. Пусть всё будет хорошо».
— Вы здесь? — спросил директор.
— Да, — сказала она. — Просто…
— Пожалуйста, собирайтесь и приезжайте. Даже странно, что мне приходится просить.
— Я вас не понимаю, — сказала Ольга.
— Не нужно, Ольга Олеговна! Прикидываться не нужно!
— Прикидываться?
— Вы о коллегах подумали? — сказал директор. — Вы вообще подумали… как это выглядит? Ладно, вам на себя, видимо, наплевать уже. Как и на коллег. А ведь вы с ними не один год. Бок о бок, как говорится. Да… Ну, ясно. Понятно… Наплевать. Что ж, спасибо за искренность, конечно… Спасибо. Только кому она понадобилась, искренность эта. Но… Но вот Мария Владимировна, например… вы ведь, кажется, дружны? Вы хотите, чтобы и у неё были проблемы? Тоже?
— Да какие проблемы? — громко прохрипела Ольга. — Что значит «тоже»? Вы о чём вообще? Сейчас два… Два четырнадцать!
— Я знаю, сколько сейчас времени, — сухо ответил директор.
— Я не одета.
— Вот именно, — почему-то сказал директор. — Вот именно!
— Что? Я вас не понимаю. Я кладу трубку. Давайте мы всё обсудим завтра.
— Не будет никакого завтра, Ольга Олеговна, — сказал директор. — Завтра не будет никакого завтра! Тем более что уже завтра! Не первый же день работаете. Ну а как, по-вашему, я должен был реагировать? Как? Встаньте на моё место!
— Вы… — сказала Ольга. — Какое ещё место? Оставайтесь там сами. Я не претендую. Я вообще… О чём вы говорите? Можете сказать, в чём дело? Почему я должна всё бросить?
— Не по телефону, — сказал директор. — Приезжайте.
— Голой? — спросила Ольга.
— Да! То есть нет! Вы что? Что вы такое… Вы прекратите мне! Ольга Олеговна! Я вас официально предупреждаю! Официально! Что вы говорите? А? Я попросил бы… попросил бы вас! Совершенно официально заявляю!
— Что заявляете?
— Значит так, Ольга Олеговна. Вы или немедленно приезжаете…
— Или что?
— Или сами знаете что.
Директор замолчал.
— Ладно, — выдохнула Ольга. — Я подумаю.
— Не нужно ничего думать!
— Я подумаю, — повысила голос Ольга. — Даже если и приеду…
— Без «даже».
Перед глазами всё у неё плыло. «Может, это вино? — подумала она. — Давно не пила ведь… Может, нет никакого звонка?». Она вытянула руку вперёд и посмотрела на запотевший экран с влажным следом от её уха.
Нет. Это на самом деле был директор. И он требовал приехать в школу сейчас.
Глубоко заполночь.
— Даже если я и приеду, — сказала она, — то… не знаю… С мужем приеду. Да. А то вы… Как-то…
— Вы на что это намекаете, Ольга Олеговна? А? Вы опять? Снова о своём? Я ни на что на такое не намекаю! И вы не намекайте! Прекратите это! Я вам прямым текстом намекаю! Прямым! Совершенно официально! Приезжайте для решения административных вопросов! Да, время внеурочное. Но и вопрос срочный! Вы знаете!
— Ничего я не…
— А насчёт мужа, Ольга Олеговна… Мне вот даже в голову не могло прийти… Как… Как о таком даже… Вы… Он тоже с вами? Вы вдвоём? Вы вдвоём это всё?
— Да что «всё»? — спросила Ольга.
— Ладно, не моё дело, — сказал директор. — Это не моё дело. Не моё! Живите, как хотите. Школу только не трогайте. Школу в покое оставьте.
— Вы меня, конечно, извините, — твёрдо сказала Ольга. — Но я сейчас не могу. Давайте отложим всё на завтра… На сегодня… Я ко второму уроку буду… Могу перед ним к вам зайти. Так вас устроит?
— Нет, — сказал директор. — Отложить ничего уже нельзя.
Она открыла книгу; помада выкатилась, и Ольга едва успела поймать её перед падением на пол.
— Я дежурная вам, что ли? — сказала она. — Ночью по вызову? По шестому сигналу точного времени?
— Вы это бросьте! — заорал в трубку директор; Ольга отодвинула телефон от уха. — Дежурная, не дежурная! Какая ещё дежурная? По какому вызову? Что вы такое… Что за лепет? Совесть у вас есть? Совесть? А? Почему так? Почему? Почему это всё со мной?
Ольге показалось, что он всхлипнул и заскулил.
Ей вдруг стало страшно: по-настоящему страшно, как могло бы быть, например, в продуваемой зимним ветром пустыне, и над головой — чёрное безнадёжное небо с бесстыдно вылупившейся ледяной луной, вокруг — миллиарды километров без единого человека, без лиц, без дыхания, без надежды на помощь.
— Вы… — сказала она. — У вас всё хорошо?
— Нет, — сказал директор. — У меня, Ольга Олеговна, всё не хорошо. Всё. Не. Ха. Ра. Шо. По известным вам причинам. Господи Иисусе… Почему… Ольга Олеговна… Почему вы? Я вас очень уважаю. Очень! Вы прекрасный учитель. Я и с родителями разговаривал. С коллегами. И характеристику вашу перечитал. Сегодня весь вечер… Ночь всю. Вы замечательный учитель. Методики! Отзывы! Зачем вам это? Зачем? Я вас очень прошу. Умоляю. Пожалуйста. На колени готов встать. Вот, встаю даже.
Ольга услышала сдавленное кряхтение.
По спине её пробежала ледяная дрожь.
— Да что случилось-то?
Никогда Ольга не слышала от Петра Валерьевича просьб; обыкновенно он менеджерил школу огнём и мечом. И если он перешёл на просьбы, на ночные просьбы, на унижения и угрозы, то дело, видимо, и правда было экстраординарным.
Она отчего-то представила Петра Валерьевича на коленях: в потасканных его, лоснящихся, неприятных, пахнущих старостью брюках, в выглядывающих из-под брючин старых — может, и дырявых даже — носках; в секундном этом сюрреалистическом видении она, Ольга, стояла перед ним голая, ярко накрашенная этой вот помадой, снисходительно и повелительно смотрящая на редкие его, засаленные волосы, усмехающаяся и победительская; её замутило. Она непроизвольно задержала дыхание, чтобы ненароком не вдохнуть в себя эту затхлую картинку.
— Я здесь, — сказал наконец он. — Стою. Стою на коленях. Жду. В кабинете у себя. Приезжайте, пожалуйста. Я вас дождусь. Обязательно дождусь.
— Вы намекните хоть. — Голос у Ольги дрогнул. — Намекнуть можете? Стародубов?
— Что Стародубов? Какой Стародубов? Вы едете?
— Я ничего не понимаю. Совершенно ничего. Пётр Валерьевич…
— Да Господи… Пожалейте меня, Ольга Олеговна… Мне шестьдесят три ведь… Не заставляйте меня по телефону. Поверьте, я на вашей… То есть, я учитываю, конечно, весь ваш педагогический стаж, и достижения… Характеристики. Но… Так не может ведь…
— Подождите, — сказала Ольга, насторожившись. — Стоп. Вы… Это точно… Точно вы? Подождите… Так. Назовите… Сейчас… Минутку… В каком году у меня был последний эсзэдэ? Год и месяц?
Директор снова закряхтел, зашумел, что-то звякнуло. Он не говорил не слова. Кажется, открылась дверь.
Сердце Ольги ухало гулкими ударами.
— Ольга Олеговна, — сказал наконец, через пару минут, директор. — Вы аттестовывались на соответствие занимаемой должности два с половиной года назад. В июне. Второго июня. Вот я сходил в приёмную и взял папку. Здесь, как я вижу… так… подождите, пожалуйста… положение об аттестационной комиссии… ваше представление… так… вот протокол и выписка из протокола. Всё есть. Очень хорошо… Очень даже хорошо… Вы, кстати, помните, что до конца этого учебного года вам следует заново пройти соответствие?
— Конечно, помню, — сказала Ольга. — Я и фотографии…
— Стоп! — перебил её Пётр Валерьевич. — Отставить! Что-то я… Да… Ни о каком соответствии речи быть не может. Не может! Собирайтесь прямо сейчас и езжайте в школу. Возьмите такси. Я оплачу.
Вязкое чувство обречённости накатило, обволокло, как тяжёлая смола; Ольга вдруг остро поняла, что нет таких сил, нет таких аргументов, которые могли бы убедить Петра Валерьевича отстать от неё… она бросит трубку — он примется звонить снова, она разобьёт телефон — он пришлёт к ней всех завучей и родительский комитет в придачу.
— Пётр Валерьевич… — начала она, но он опять не дал ей договорить.
— Мария Владимировна, — сказал он, — уже дала письменное объяснение. Оно здесь у меня, на столе. Вот. Передо мной. Приезжайте, Ольга Олеговна. Как можно скорее.
Ужас заморозил Ольгу, сковал её шею и плечи.
«Мария Владимировна, — прошептала Ольга, не веря, что всё это происходит с ней. — Письменное объяснение».
— Вы меня слышите?
— Дайте мне час, — хрипло выдохнула она.
— Пусть это будет не два, Ольга Олеговна, — сказал Пётр Валерьевич. — Жду вас.
Он отбил звонок. Ольга бросила руку с телефоном через спинку стула. Браслет её шоркнул по дереву. Она чувствовала, как сердце её колотит прямо в горло, долбит, словно панически рвётся наружу от чего-то жуткого, подстерегающего его внутри.
— Так, — сказала она себе. — Это школа… Это просто школа. Но… Машка? Машка что-то учудила, что ли…
Она с трудом встала, подняла бутылку — на дне ещё оставалось примерно на глоток — влила в себя осадочную муть, а потом вернулась, покачиваясь, в спальню и рывком распахнула шкаф.
— Что там у тебя?
Он сидел, подложив под спину подушку; лицо его было тревожным и участливым.
— Спи. Мне нужно… Это ненадолго…
Ольга посмотрела на мужа.
У неё не получалось сложить слова в предложение.
— Что-то случилось?
— Да. — Она победила, наконец, ступор. — Или директор наш сошёл с ума. Или я сошла с ума. Или все мы… Или это вообще не школа. А что-то совсем другое.
***Мир за заиндевевшими окнами был тягучим, неопределённым, разблюренным; он мягко, изнутри, светился и мерцал. Буря свершилась. Улеглась оробелой позёмкой.
Ольга сидела сзади.
Голова её была пустой. Гулкой. Вся она словно бы упала в тягостное, звенящее оцепенение. Ей страшно было сосредотачиваться на одной какой-то мысли, и оттого она отпустила внутренний свой монолог блуждать в обрывках фраз, образов и картинок.
Москва плыла мимо, плыла хрупкой иллюзией, чужим сном. Всё казалось медленным, словно город дышал под водой. Фонари подсвечивали вальяжно падающий снег жёлтым, и Ольге казалось, что в воздухе вспыхивают и гаснут сотни опасных глаз, следящих за ней.
Дворники не поспевали, как и эти громоздкие, громадные машины с клешнями, загребающими снег: сугробы накрыли дороги, и такси из-за этого мотало на поворотах.
— Во навалило, — тягуче и презрительно сказал водитель. — Куда, блять, смотрят?
Ольга вздрогнула.
На Садовом сплошь горели окна, светились и мерцали мягкими огнями; она вообразила вдруг, что там вместо комнат плещется вязкая лава… представила, и тут же вспомнила о Голубой Лагуне.
«Что я делаю здесь… — она отвернулась от окна и стала смотреть на прихваченный зачем-то перед выходом тюбик помады, — зачем я еду… Почему я?».
Она не видела ажурных фонарей, ярких инсталляций, у которых фотографировались ночные парочки, сочных витрин, надменных особняков, подмигивающих светофоров.
Не видела остановившего движение полицейского, переводящего старушку — лукаво притворяющуюся дряхлой — через дорогу. Не видела парня, несущегося на жиробайке с толстенными колёсами по сугробам; на спине его висел короб службы доставки.
Машина их проехала мимо храма: там, в освещённом дворе, толпились люди со свечами, с торжественными лицами, и из-за приоткрытой двери слышен был мягкий, но мощный хоровой напев.
Высотки, выстроившиеся фоном, бликовали проколами окон.
Над ними — если бы удалось чуть пригасить вечные московские огни — можно было увидеть изумрудное, разрезанное слоистыми спиралями небо, пронизанное фиолетовыми шлейфами. Там, в холодном космосе, Ольга смогла бы тогда рассмотреть, как извивающийся огонь обращается в живую, пульсирующую кровь, а потом выворачивается наружу, принимая в себя дыхание подкрашенного розовым ветра.
Но она ничего этого не видела.
С рекламного щита смотрела вниз женщина… в мехах, с величественной осанкой… вся она была монохромной, и лишь губы её ярко пылали в ночном московском мареве… смотрела она покровительственно, высокомерно: так, как глядят, чтобы растерянно обернулись в ответ.
Но внизу, на дороге, никто не обращал на неё внимание, все были заняты своими делами: дорогой, телефоном. Разговором. Молчанием. Безмыслием.
Ольга расфокусированно вертела помаду в пальцах, оглаживала надломленный ноготь. Не поднимала взгляда. Женщина на экране проводила машину, пожала плечами и грустно улыбнулась, словно обещая, что они ещё встретятся.
Москва жила своей жизнью: странной, противоречивой, ревущей, вкрадчивой.
Никто не нужен был Москве — лишь она сама.
И люди чувствовали это, ведь ничто не притягивает сильнее искреннего безразличия.
— На месте, — увесисто и презрительно, словно оглашал обвинительный приговор, сказал таксист.
Ольга подняла голову и поняла, что они уже стоят перед тёмным зданием их школы.
Она посмотрела наверх. Там, на четвёртом этаже, одиноко светилось окно.
Как маяк для терпящих бедствие кораблей.
Или, может, как огонь для ночных насекомых.
На секунду всё замерло.
Город вдохнул. Задержал дыхание. Выдохнул.
Город дышал. А она — нет.
Ольга осторожно открыла дверь.
И заставила себя выйти наружу.
***Непривычно было идти по гулким и тёмным коридорам школы. Никто не орал, не бегал, не толкался… из здания словно выкачали всю кровь, и осталась лишь косная, ничего не выражающая оболочка. Ольга слышала свои шаги; здесь, в наизусть знакомых ей интерьерах, отдавались они эхом: тревожным и противоестественным.
Наверное, если наполнить эти помещения чем-то другим: музейными экспонатами, офисными столами, диванами ресторанов… если наполнить, насытить, пропитать иным содержанием, то и вид здания преобразится, будет восприниматься по-другому… но нет, Ольга не смогла этого представить. Память о двух с лишним десятках лет, проведённых здесь, в школе, не давала вообразить необычное.
На батарее висел цветастый шарфик; Ольга притормозила, потрогала зачем-то его… а потом, стараясь не думать о предстоящем, поднялась по тёмной лестнице, глядя в ступени. Прошла к кабинету директора. Встала перед дверью. Прислушалась.
Было тихо. Так тихо, что она слышала рваный и сильный стук своего сердца.
Голова её кружилась.
«Может, это розыгрыш… может, голос подделали?» — подумала она, и тут же услышала длинный скрип: так может скрипеть только старый, изнемогший от долгих лет унизительного давления, стул. В кабинете кашлянули.
Значит, он на самом деле был там. И он знал, что она пришла.
Ольга глубоко вздохнула. Всё это было странно, странно.
И страшно.
Она шагнула к двери, но снова остановила себя. Опустила руку в карман.
Помада — из той, ещё до первой свадьбы, жизни, когда они с Андреем владели этим миром, а мир не возражал против этого — упала ей в ладонь. Ольга зашла за стол секретарши, приоткрыла дверцу шкафа и хищно, размашисто, не заботясь о контурах, накрасила губы перед зеркалом.
И, заставив себя ни о чём не думать, зашла.
Пётр Валерьевич листал какие-то бумаги на столе; вид у него был своеобычный: занятый и озабоченный.
Ольга села в кресло для посетителей.
Пётр Валерьевич покопошился в бумагах, а потом поднял голову, но посмотрел на оставшуюся открытой дверь, а не на Ольгу.
— Я… — сказал он хрипло и откашлялся. — Спасибо, что…
Он встал, прошёл к двери и прикрыл её. Ольга, сама не понимая, что с ней такое, смотрела на потасканные, мятые его брюки… ей представилось вдруг, что она падает перед ним на колени, тянет руки… пальцы её касаются… нет. Нет! Нет! Она встряхнула головой.
— Давайте скорее, — сказала она. — Что там у вас? Надеюсь, действительно что-то срочное.
— Спасибо… Поверьте… я ценю, что… Не поймите меня… Вы одни?
— Как видите.
Пётр Валерьевич перевёл, наконец, взгляд на Ольгу и моргнул, вздрогнул.
— Зачем? — спросил он.
— Что? Что «зачем»?
— Это… Вы… Макияж… Согласно внутреннего распорядка…
— Сейчас нерабочее время, — твёрдо сказала Ольга.
Она чувствовала, как в груди её начинает разгораться слабый, беззащитный ещё, огонёк раздражения.
— Да, — вяло сказал директор. — Это да… Это так, конечно… Но… Хотя… Ладно. Всё это уже не мои проблемы.
— Ну? Я приехала. Из кровати вылезла. Для вас.
Директор с досадой зажмурился. Длинно выдохнул.
— Что значит «для меня»? — спросил он. — Не для меня! Почему из кровати? Я ни о чём таком…
— Пётр Валерьевич, — сказала Ольга. — Зачем звонили? Что тут такого у вас произошло? С Марией Владимировной что-то?
— Да. Нет. Вы… вот, возьмите. И ручку.
Он подвинул к ней лист бумаги.
— Что это? — спросила Ольга.
— Но просьба… просьба только одна… одна просьба… пожалуйста… Эээм… Вчерашним числом. Вернее, уже позавчерашним.
Директор посмотрел на часы.
— Вы… — сказала она.
— По старой дружбе. — Пётр Валерьевич поднял на неё тоскливый взгляд. — Войдите в моё положение.
— То есть… Подождите… Подождите… Вы… Вы что? Вы хотите…
— А какой у меня выбор, Ольга Олеговна? — Пётр Валерьевич потупился. Перебором простучал несколько раз по столу; пальцы его двигались гипнотически, плавно, будто оглаживая что-то. — Вот вы бы сами… Как бы? А? Это же… Как объяснять? Коллегам? Родителям? Прессе, не дай Бог? Не приведи Господь! Даже подумать… Нет… Вы на моё место встаньте! На моё!
— Да что за бред? — спросила Ольга, еле сдерживая себя. — Вы можете объяснить? По нормальному? Я… Я двадцать лет тут! В школе! Двадцать! Всю жизнь!
Она отодвинула лист обратно Петру Валерьевичу; он укоризненно посмотрел на неё и вернул бумагу.
— Давайте, Ольга Олеговна, поскорее закончим с формальностями. Мне бы не хотелось… Тут с вами… С вами… Вы полагаете, мне всё это приносит удовольствие?
Директор, словно испугавшись чего-то, замолчал. Отстранился. Уменьшился будто бы.
— Так, — сказала Ольга; она чувствовала, что ей не хватает воздуха. — В чём дело? Я серьёзно. Прямо сейчас. Говорите. Или… Или развернусь. Уеду. И всё.
Пётр Валерьевич задумчиво посмотрел на Ольгу. Он что-то прикидывал, размышлял.