Лекарка поневоле и 25 плохих примет
Поймав вопросительный взгляд наставницы, я виновато проговорила:
– Простите! Подозреваю, что у неё в роду были бобры.
Перехватила покрепче и засунула Шельме в пасть антидепрекусьный пирожок. Поняв, что в неволе неплохо кормят, она огромными глазами никогда в жизни не евшего существа выклянчила у меня ещё три штуки, потопталась на коленях и наконец уснула. Видимо, всё же утомилась после длительной прогулки.
Я чуть усилила сон заклинанием и переложила кису в корзинку – пусть набирается сил перед обратной дорогой.
Когда чайник вскипел, баба Гриса поставила на стол угощения, а я достала всё те же пирожки и рассказала о начинке. Идея пришлась старушке по вкусу, и вскоре она перебралась в кресло качалку и сыто щурилась:
– Ляпота-то какая… Благость… И даже никто не бесит… – она вздохнула и прикрыла веки, погружаясь в дремоту.
На такой случай плана у меня не было, тем более что в сонном доме меня тоже потянуло прилечь – не выспалась же сегодня.
Внезапную постпирожковую идиллию разрушил деликатный стук в дверь. Я его даже не сразу услышала – настолько ненавязчивым он был в сравнении с тем, как деревенские ломились ко мне.
– Баб Грис, а баб Грис? – жалобным басом протянули из-за двери. – Ты б посмотрела меня, а? Шото шишка какая-то на спине выскочила болючая… А завтра на весь день в поле… Я уж думаю – кабы чё не того, а?
Наставница приоткрыла один глаз, величественно повела подбородком в сторону двери и снова задремала.
Повиновавшись безмолвному указанию, я открыла дверь и впустила внутрь смущённого плечистого детину лет двадцати пяти. При виде меня он сначала приосанился и зазывательно ухмыльнулся, а затем, видимо, вспомнил, зачем пришёл, и малость приуныл.
– Проходите, показывайте, – вздохнула я, понимая, что наставница даёт мне шанс подзаработать.
За пациентом тянулся шлейф перегара, поэтому я философски решила, что дышать – несколько переоценённая потребность на этом отдельно взятом отрезке жизненного пути. Зайдя за перегородку, детина сначала развязал пояс, а потом стянул штаны вниз.
У него что, альтернативная анатомия? Спина в штанах находится? Я было хотела заорать от возмущения, но когда он повернулся ко мне задом и предъявил шишку, орать хотелось уже от ужаса.
С верхней части потной волосатой ягодицы на меня смотрел он – Мистер Чирей… Огромный, воспалённый и вызывающий оторопь.
Заботы о деньгах отошли на второй план, и я, нервно икнув, сдавленно скомандовала:
– Ждите.
Вышла из медкомнаты в основную часть избы, окинула её взглядом и отчаянно захотела сбежать. Просто сбежать куда подальше и больше никогда, ни при каких обстоятельствах не сводить близкое знакомство с чужими фурункулами и чирьями…
Однако память Ланы чётко показывала, что сбежать из деревни можно, да только спрятаться от налога негде. Полуденники сдадут мытарю просто из любви к искусству, а полуночники такие хитрости раскусывают на раз-два.
Отдышавшись, вволю наикавшись и в сотый раз пропесочив себя за чрезмерную доверчивость во сне, я вернулась к пациенту и щедро плеснула на него обеззараживающего средства – чтоб обеззаразить с головы до ног. Судя по характерному амбре, он активно обеззараживался и обезболивался либо вчера, либо сегодня утром, перорально.
Взяв в руки скальпель, я снова установила с Мистером Чирьем зрительный контакт. Клянусь, он мне подмигнул.
Те же лица, акт второй.
В целом, фундаментальных возражений против того, чтобы воткнуть пьяному детине скальпель в зад, у меня не было. Воткнуть и убежать.
А здесь придётся остаться и смотреть… и лечить…
Задумавшись, я чуть не забыла обезболить, но вовремя опомнилась.
Дрожащей рукой вывела на липкой коже знак. И если бы этот детина чирьястый не дёрнулся в самый последний момент, получилось бы с первого раза. Но он пьяненько гыгыкнул и повернулся ко мне, растянув губы в дебильной улыбке:
– Ты мне делаешь щекотно!
– Могу сделать больно, – любезно предложила я. – У нас медкабинет высоких стандартов – все медики трезвые и готовы исполнить любой каприз за ваши сто арчантов.
– Но приём стоит только восемьдесят!
– Поэтому не капризничайте, – миролюбиво припечатала я и всё же обезболила нужное место.
Суеверные полуденники любят приметы? Вот проверенная: бесить человека со скальпелем в руках – к новым дыркам в организме.
Я икнула для храбрости и ткнула кончиком скальпеля прямо в зеницу чирья.
Знаете, иногда бывают такие моменты, когда ты вдруг осознаёшь очевидные истины. Например, что изюм – это сушёный виноград, каперсы – бутоны цветов, а маслины и оливки – один и тот же плод.
Вот и я сейчас внезапно осознала, зачем медики носят халаты или фартуки.
Кровь вперемешку с гноем брызнула в разные стороны, окропив и меня, и девственно белую стену.
– Одну минутку, – выдавила я, развернулась на пятках и пулей вылетела в сад.
Там, согнувшись пополам, я навсегда рассталась с вечерней трапезой и иллюзиями касательно моего попаданства. Присыпав место внезапного озарения землёй, дошла до колодца, чистой рукой умыла лицо, прополоскала рот, затем крепко сжала скальпель и вернулась.
Те же лица, акт третий.
Изо всех сил стиснув зубы и отчаянно икая, свою работу я доделала и получила за неё расчёт – восемьдесят гнойно-кровавых арчантов с запахом застарелого перегара.
Пока я застирывала платье и отмывала стену, на улице стемнело.
– Пошто пойдёшь на ночь глядя-то, а? Оставайся, – ласково предложила наставница. – Подсоби немного старухе, хоть подмети избу-то…
Я собрала половички и вытряхнула их в саду. Подмела. Помыла полы. Протёрла пыль. Очистила от копоти чайник. Перемыла все горшки. Напоила Шельму водой. Обобрала созревшие плоды орешника. Сварила вкуснейшую ореховку… и только после этого успокоилась и перестала икать.
Вообще, ореховка мне ужасно нравилась. Молодые орехи собирали прямо с куста, варили в молоке или воде и добавляли немного мёда. И не фундук, и не нут, и не миндаль – нечто среднее, нежное и при этом сытное. Вроде бы полуночники её не ели, считая едой для бедняков, но лично я такого никогда не пробовала и буквально влюбилась в новое блюдо, одинаково вкусное как в горячем, так и в холодном виде.
– Ох, уважила старуху, – довольно посмотрела на результаты моих трудов наставница. – Оставайся, а? Всё веселее вдвоём.
– Я подумаю, – дипломатично ответила ей, не желая отказывать в лоб.
Нет уж, соседствовать я больше ни с кем не стану – пожила уже, спасибо! Хватило впечатлений на три жизни вперёд.
Когда на небе показалась луна, я вышла в огород и полила грядки с ночными цветами. Они благодарно блестели каплями воды в лучах луны, чаруя необыкновенной красотой.
Странный мир этот Довар. Никак не могу понять, нравится он мне или нет.
Шельма составила мне компанию, а попугай, судя по всему, спрятался под крышу, поэтому киса осталась безраздельной властительницей всех окрестных клумб, но интерес к ним потеряла.
С лунным светом по деревне разливалось умиротворение. Тёмные избы с закрытыми ставнями казались уснувшими. Птицы перекликались где-то совсем далеко. На молчаливых деревянных крышах отдыхала ночь, а я нашла устроенный меж фруктовых деревьев настил и легла, разглядывая чужие звёзды.
Нужна цель. Нужен план. Нужны средства.
Пока что у меня не было ни одного, ни другого, ни третьего, но опускать руки рано.
Если бы не Шельма, я бы, может, двинулась к Разлому сразу. А теперь вроде как и не хотелось. Не тащить же её с собой в неизвестность? Но и оставлять страшно: как она без меня? И как я без неё? Жизнь с целыми половичками, непокусанными столами и непогрызенными углами – такая скучная. Лучше продержаться пару месяцев, пока она не подрастёт, подкопить денег, освоиться.
А дальше она либо начнёт вести себя прилично, либо заматереет и уйдёт в лес. Оставаться в Армаэсе надолго смысла нет, но и рвать когти прямо сейчас – тоже.
Для начала нужно собрать долги, заработать денег, подъесть припасы, сходить в город на разведку и заручиться рекомендациями от наставницы.
Вернувшись в избу бабки Грисы сильно за полночь, мы с Шельмой забрались на печку и уснули.
Примета 8: ворованные саженцы лучше приживаются
Десятое майрэля. Полдень
Таисия
Разбудил нас с Шельмой заявившийся к бабке Грисе посетитель, староста Феурмэ́са. Это село было куда крупнее того, где жила Лана, поэтому и староста тут был куда масштабнее – еле в дверь вошёл, на ходу вытирая пот с высокого, переходящего в лысину лба.
– Ну и жарень… – выдохнул он вместо приветствия, не замечая меня.
Я уютно в обнимку с Шельмой развалилась на печке и всерьёз подумывала о том, чтобы сегодня с неё не спускаться. После вчерашних медицинско-бытовых подвигов тело налилось горячей усталостью, помноженной на исходящее от каменной кладки тепло.
– Вот доживёшь до моих лет, никакая жара тебе будет не страшна, будешь мёрзнуть даже летом, – в тон старосте отозвалась наставница, кутаясь в шерстяную шаль.
– Дак страшно так долго жить. В Кербенне, люди говорят, девка боевым магом стала. Куда мир катится, а?
– Девка?
– Агась. Из благородиев, из Болла́ров проклятых. Люди говорят, в штанах ходит.
– Ну что с них, с проклятых взять? Чай не просто так их прокляли… Солар ей судья, – хмыкнула бабка Гриса. – А ты чего припёрси?
– Да жена… Лютует, спасу нет. Я ей слово – она мне дюжину в ответ. Кричит… Ругается… – протянул толстяк и заискивающе спросил: – Я вот думаю: мож у неё это, как его… бешенство матки?
– Брешенство кадки! – возмущённо ругнулась наставница, передразнивая. – Глаза б мои тебя не видели! А ты чего хотел, когда мать в дом приволок? Свекруха жену твою со свету скоро сживёт, до ручки довела. Ты глаза-то разуй, боров тугодумный! Тебе б приятно было, если б в твоём хозяйстве тебе на каждый сраный горшок устраивали сначала досмотр, потом выговор?
– За матерью догляд нужон, старенькая она уже.
– Да она, чай, младше меня!
– Энто да, да только она не магичка, поэтому здоровье-то уже не то.
– У меня тоже не то. И сил с каждым днём всё меньше и меньше, а всё ж как-то копчу избу сама. Вон, к Ланке в Армаэс скоро будете ездить, особливо ежели чего несрочное.
– Мать совсем слабая, не могу я ей от дома отказать. Не могу. А жёнка бесится, мать-то её никогда не жаловала, вот она и припоминает, что по молодости-то было… – пожаловался староста и горестно вздохнул: – Мож, зелье ей какое успокоительное дать…
– Зелье, – хмыкнула наставница. – Ты к ней как подойдёшь с зельем этим, так она тебе его на голову и наденет. Лучше вон, пирожков Ланкиных возьми. Дашь и матери, и жёнке, авось, не будут бушевать.
Стрельнув глазами в мою сторону, бабка Гриса вынула из кулька парочку пирожков, чтобы оставить себе, а остальное вручила толстяку.
– Пирожки с начинкой особой, да только не переборщи. По одному в день – и хватит. Посмотришь… А коли эффект будет, то за добавкой к Ланке приходи – я такие печь не умею. Цену она за них, правда, ломит порядочную, ну дак ты не обеднеешь. А нервы жёнины надо беречь. Довольная жена – залог счастья в избе.
– Это точно… Благодарствую, – обрадовался староста, заглянул в кулёк и сцапал один пирожок, целиком отправив в рот, быстро прожевал и крякнул: – У самого уже нервишки шалят, так и к бутылке недолго начать прикладываться. Ну, бывай, Гриса. А к Ланке-то заеду, коли будет повод.
Староста ушёл, так и не заметив нашего с Шельмой присутствия. Я спустилась с печи и поблагодарила наставницу:
– Спасибо!
– Не за что, душа моя. Я ж к тебе со всем сердцем. Ты, кстати, домой-то не торопись. Завтра как раз ярмарка будет, сходишь, носом поводишь, продуктов купишь. А сегодня всё одно делать нечего – колодец почистишь. Старая я уже стала, спина не гнётся, а ты молодая – быстро справишься. Ещё с печки золу успеешь выгрести, да дымоход заодно прочистить. В молодых руках-то дело спорится, – лукаво улыбнулась она. – А уж я в ответ чем смогу подсоблю: буду пациентов к тебе слать, всё одно сил на них у меня уже почитай нет. И за зелья твои честь по чести расплачусь.
В общем, бабка Гриса меня перехитрила – отказать ей я не смогла и целый день батрачила под её чутким руководством. Шельма ходила за мной хвостом, но на грядки больше не покушалась – из зарослей сливы за ней бдил попугай, которого три года назад выходила целительница. Его привезли с собой морячники, однако обращались с ним дурно – держали в тесной клетке и морили голодом. Умный птиц неоднократно пробовал сбежать, и последняя попытка увенчалась успехом, только хозяева отпускать его не пожелали – подстрелили в небе.
До участка бабы Грисы он дотянул, а потом рухнул с неба ей практически на голову. Как говорится, с неба счастье привалило. Она его и подлечила, и откормила, и к делу приспособила, потому что нахлебников страсть как не любила, даже пернатых.
К вечеру у меня гудели ноги, а Шельма окончательно разочаровалась в концепции гостевания – ни коврик погрызть, ни наглого попугая за хвост поймать, ни в медовый горшок залезть. Сплошные ограничения.
Однако я захотела остаться на еженедельную ярмарку – присмотреться к ценам и людям. Раз уж решила на пару месяцев задержаться здесь, не в Армаэсе же мне покупать червивое мясо, муку с жучками и прогорклый творог, тем более что за зелья наставница расплатилась действительно щедро – дала сто двадцать арчантов.
На уставленных книгами полках нашёлся академический учебник для целителей, и я с удовольствием его пролистала, чтобы освежить воспоминания. По крайней мере, информация встала на свои места.
«Целительская магия отличается от прочих (каких прочих и где бы про них почитать?!) тем, что способна управлять живой материей, воздействуя на её мельчайшие частицы». Видимо, под частицами имеются в виду клетки.
В учебнике классифицировались виды заклинаний, и все они были контактными – целитель обязан касаться пациента, чтобы на него воздействовать. А жаль, я бы с бо́льшим удовольствием швырнула в больного сгустком целительской магии из-за угла.
Самое удивительное, что Лана обладала довольно обширными практическими знаниями, несмотря на уединённость места, где выросла, и скудные источники информации. А тренировалась изначально она на животных, поэтому ветеринар из неё был, пожалуй, даже получше, чем лекарь. Порывшись в памяти, я даже нашла воспоминание о кесаревом сечении козы, а потом долго икала и корила себя – без него мне куда приятнее жилось.
Шельма за весь день и вечер почти ничего не учудила: лишь один раз сверзилась с печки да напала на тапки наставницы, прикусив ту за пятку. Можно сказать, продемонстрировала образцовое поведение. Ну вот как её не любить и уехать к Разлому, где кисе будет не так вольготно, как в избушке у леса?
Ладно, война план покажет, а пока буду придерживаться уже выработанной стратегии.
Утром в день ярмарки со всех улиц на главную площадь Феурмэса стекались разноцветные ручейки нарядных людей. Дети были чисто умыты, а некоторые даже обуты, женщины – красиво заплетены и одеты в яркие платья, а мужчины – подпоясаны тиснёными ремнями и преисполнены чувством собственной значимости.
Так как деньги у меня были, но нести домой тяжёлую корзину не хотелось, я решила брать только дорогое и лёгкое. Специи, восхитительно пахнущие сушёные колбаски, сладчайший мёд в сотах, вяленую рыбу и засахаренные ягоды.
Столкнувшись со старостой, вежливо ему кивнула, и он хоть не сразу, но узнал меня.
– Ланка! Ланка! Погоди! – заторопился он в мою сторону, оставив жену у прилавка с шёлковыми лентами. Добравшись до меня, он одышливо заговорил: – Ланка, почём пирожки твои? Мне бабка Гриса на пробу дала парочку, так мы тогось… Распробовали!
Судя по довольной улыбке на лице его жены, антидепрекуси пришлись как нельзя кстати.
– Ясного дня! Я могла бы испечь партию на заказ, но вот незадача, муки у меня нет, а пешком отсюда я её не донесу. Надорвусь.
– Дак я сынка отправлю, он подвезёт да подождёт, пока ты напечёшь. У нас всего два осталось, – трагически зашептал он. – А завтра жена варенье на зиму варить будет…
Видимо, свекровь собиралась вмешаться в сакральный процесс.
– Хорошо. Тогда пусть ваш сын встретит меня у выхода. Я пока куплю всё необходимое.
Заниматься покупками с Шельмой в руках было невероятно сложно, но и отпускать её – не вариант. Вокруг было столько всего ненюханного, негрызенного и нераскиданного, что у кисы аж лапы дёргались и глаза пучились от нетерпения.
К счастью, староста оказался большим ценителем антидепрекусей и подрядил одного из средних сыновей исполнять роль моего носильщика. Тот угрюмо тащился следом, шмыгая носом и утирая его рукавом. Наконец я не выдержала и быстренько подлечила его – не хватало ещё, чтобы он обсопливил покупки.
Вообще, до тех пор, пока из пациента не фонтанировали кровь и гной, я вполне могла смириться с ролью целительницы и даже получить от неё удовольствие.
В конце концов меня усадили в телегу, управляемую одним из старших сыновей старосты, чьего имени я не смогла вспомнить, как ни старалась. Вроде он на пару лет младше Ланы, и когда она жила у наставницы, нередко пытался подглядывать за ней в окошко бани, пока она мылась.
Некогда долговязый тощий подросток оброс мяском и вымахал до размеров крепкого мужика.
– А я дом почти достроил, – заговорил он, мягко понукая запряжённого в телегу марча. – Вот, выбираю жену… Хочу жениться по осени.
– Угу, – отозвалась я, прикидывая, каких пирожков напечь и кому бы их ещё предложить.
– Изба у меня просторная, сразу с пристройкой и двумя комнатами. Не пятистенок какой, – продолжал он.
– Рада за тебя.
– Не стыдно жену привести. А печь как сработали? Чудо, а не печь! Для готовки две камеры – в одной огонь, в другой жар, и ещё приступок сбоку, чтоб, значица, на тёплое поставить горшки зимой. Мастер из самого Кервала приезжал. Он ложил, я учился. Тоже буду печи ложить. Хорошее дело, прибыльное, без куска хлеба семья не останется, – с явной ноткой самодовольства заявил он.
– Здорово.
– Девки-то так и вьются вокруг.
– Счастье-то какое, – закатила я глаза, пока возница смотрел на дорогу и не видел моей реакции.
– Чай, старосты сын да сам мастер.
– Повезёт кому-то, – фыркнула, даже не озаботившись тем, что он может уловить сарказм.
– А я выберу лучшую.
– Правильно, – поддержала его, надеясь, что на этом словесный поток наконец иссякнет.
Некоторое время мы ехали молча, под скрип колёс и шуршание Шельмы, изучавшей телегу и покупки.
– Вот ты девка пусть не самая красивая, зато с даром, – неожиданно выдал он, а я аж поперхнулась от такого комплимента. – Ну не то что прям страшная, но бледноватая, конечно. И конопатая ещё. Первый раз вижу конопатую полуденницу, сразу понятно, что полукровка. Да только как бабка Гриса помрёт, к тебе все будут ходить за лечением. Уважаемой бабой станешь, все окрестные деревни будешь пользовать.
– Это ты к чему?
– Это я к тому, что хоть ты с Грегом и путалась, а я всё равно готов тебя в жёны взять, – повернулся он и подмигнул.
– Да ты что? – восхитилась я. – Прямо порченую и конопатую? Прямо в жёны?
– Ну да, – ни капли не смутился он. – Только сама понимаешь, товар-то надобно сначала попробовать, а потом уж брать. Ежели ты в постели девка ласковая, то чего б и в жёны не взять?
Удивительно тактичный подкат. Видимо, мальчик в плечах-то раздался, да только молочный мозг пока не выпал, поэтому коренной всё никак и не вырастет. Дальше он что скажет? Что я его взманила и должна теперь пенять на себя? Классика!
– Я подумаю. Как замуж захочу – так свистну. А ты пока избу строй. Всё равно, пока не достроишь, не женишься, – дипломатично послала его я.
– Так я это, предлагаю поближе познакомиться.
– Да мы и так хорошо знакомы.
– Да нет, надо мне тебя поближе узнать.
И почему мужики считают, что если пошерудят внутри женщины своим органом, то сразу будут лучше её знать? У них что, личностный анализатор на кончике?
Я решила отмолчаться. Старостин сынок, которого я мысленно окрестила Митрофанушкой, ещё трижды начинал разговор и так и эдак, но я отвечала односложно, ограничиваясь редкими междометиями.
Наконец в поле зрения показалась моя изба.
– Я подожду, пока ты пирожков напечёшь, а потом уж горячие домой повезу. Времени до заката ещё полно. Заодно и проверю, сноровистая ли ты хозяйка.
– Проверь лучше, не бегут ли позади телеги жаждущие отдаться тебе девки, – не выдержала я.
Он обернулся и реально проверил!
Божечки-кошечки, да они тут реально сплошные игристые дебилы, один другого игристее.
– Шуткуешь? Это хорошо, – похвалил Митрофанушка. – Весёлая жёнка куда приятнее угрюмой.
Когда мы доехали до избы, я выскочила из телеги ещё до того, как она успела окончательно остановиться. Скорее бы избавиться от общества этого душного женишка!
Однако дома меня ждал отвратнейший сюрприз.
– Ах вы гады! – выдохнула я, мысленно прикидывая, что именно сделаю с деревенскими. – Ну держитесь!
Старостин сынок спрыгнул с козел, крякнул и почесал кудлатый затылок.
– Мда, кто-то знатно порезвился.
Весь огород был перекопан – лекарственные растения селяне не тронули, зато съедобные вырыли подчистую. Несчастный саженец сливы тоже украли, оставив вместо него ямку в чёрной, жирной земле.
Шельма, увидев столько недорытых нор, чуть от счастья с ума не сошла и принялась носиться по огороду, яростно роя сеть подкопов в преисподнюю.
В запертую избу никто не сунулся, а вот сад и огород проредили так, что даже у меня от возмущения чуть юбка не задымилась – так мощно полыхал зад. Настоящая Лана, наверное, рыдала бы горькими слезами и заламывала руки, а я выдохнула, посмотрела на Митрофанушку и распорядилась:
– Жди снаружи, как пирожки напеку, так вынесу тебе.
– Эй, а чего это снаружи? – возмутился он. – Я вообще-то хочу посмотреть, как ты по хозяйству справляешься.
Я завертелась вокруг в поисках. Под лавку заглянула, под крыльцо, даже Шельму подняла и под ней проверила.
– Ты чего ищешь? – не выдержал Митрофанушка.
– Ищу, где я спрашивала твоё оценочное мнение, – саркастично ответила я. – Либо жди снаружи, либо приезжай завтра.
Такого жених всея села Феурмэс от тихони Ланки не ожидал. Вытаращился на меня, как рыба-телескоп, ещё и рот приоткрыл, отчего сходство стало полным.
– Слушай, ты обиделась, что ли? – озарило вдруг его.
– Нет, я не обиделась, – ответила я.
– Врёшь, – недоверчиво протянул он.
– Не вру, – соврала я.
Если женщина говорит мужчине одну из этих пяти фраз, то она всегда врёт:
1. Я не обиделась;
2. Делай, что хочешь;
3. Я почти готова;
4. Я на диете, поэтому ничего есть не буду;
5. И коронное: размер не имеет значения.
Митрофанушка до этих простых истин своим молочным мозгом ещё не дошёл, поэтому поверил мне на слово и отстал. Вернее, начал слоняться по огороду, ковыряя вырытые ворами ямы носками сапог и тем провоцируя Шельму устроить ещё большее разбесилово. Правда, потом опомнился и помог перетащить купленные товары из телеги в избу. Под шумок хотел остаться, но я проявила бдительность и вытурила его. Обойдусь без ревизоров.
Шельма пока тоже резвилась снаружи, так что я спокойно занялась готовкой.
Вымыла руки, достала из холодильного ларя особый горшочек, зачерпнула оттуда столовую ложку дрожжей, растерла их в ступке с сахаром один к одному, долила теплой воды, тщательно размешала, накрыла чистой тряпицей и поставила на окно подходить.
Минут двадцать у меня есть. Растопила печь, отправила в неё вариться яйца, а потом смешала купленные ягоды с медом.
Тут и дрожжи поднялись. Перелила их в дежу, всыпала просеянную муку, сверху – щепотку соли. Бабушка учила, что для пышности теста соль нужно сыпать именно на муку. Плеснула пару ложек масла и давай месить! Через десять минут адского труда тесто стало гладким и перестало прилипать к рукам. Я накрыла дежу полотенчиком и пристроила поближе к печке, чтобы быстрее подошло. Дрожжи у Ланы хорошие, в артефактном ларе отлично сохранились, поэтому тесто должно подойти быстро.
Тем временем яйца сварились, я достала их из печи и поставила остужаться, пока рублю зелень и обжариваю на сливочном масле лук.
Мясорубки у Ланы не водилось, так что фарш тоже пришлось рубить ножом – управилась как раз, когда тесто подошло. Обмяла его, добавила пару сырых яиц для сдобности, еще раз вымесила и оставила на второй подъем – в этот раз всего минут на десять. Как раз успела довести до ума фарш – посолила, приправила, сдобрила жареным луком и отбила. Этому меня тоже бабушка научила, а потом я видела этот трюк в одном из кулинарных шоу. Так фарш становится более однородным и нежным. Ягоды отцедила от лишнего сока и добавила крахмала, чтобы начинка стала гуще и не вытекала. Зелень смешала с рублеными яйцами и щедро посолила.