Призвание варягов

– Что именно вы будете делать? – спросил Алексей, глядя на внушительный арсенал приборов вокруг кресла.

– Временная биомодификация на клеточном уровне, – доктор Чжан провёл рукой над панелью, и голографический экран ожил, показывая трёхмерную модель человеческого тела. – Мы изменим пигментацию кожи, введя меланин-активаторы в эпидермальные клетки. Скорректируем структуру волос, сделав их темнее и жёстче. Слегка модифицируем хрящевую ткань носа – буквально на миллиметр-два, это изменит профиль. Плюс контактные линзы нового поколения для глаз – они интегрируются с роговицей и будут неотличимы от натуральных даже при самом тщательном осмотре.

Он начал закреплять на теле Алексея датчики – холодные металлические диски, которые прилипали к коже и тут же начинали мерно пульсировать синим светом.

– Самое сложное – это сохранить полную обратимость изменений, – продолжал доктор, монотонно проверяя показания приборов. – При приёме нейтрализатора все модификации должны полностью исчезнуть, и вы вернётесь к исходному облику без каких-либо последствий для здоровья. – Он взглянул на Алексея поверх очков. – У вас есть аллергия на наномедицинские препараты?

– Не знаю, – честно ответил Алексей. – Никогда не проверял.

– Сейчас проверим, – доктор ввёл что-то в консоль. – Небольшой укол в предплечье. Почувствуете лёгкое жжение.

Он не соврал насчёт укола – игла вошла почти безболезненно. А вот жжение оказалось не таким уж лёгким. Алексей стиснул зубы, чувствуя, как от места укола по венам расползается ощущение, будто в кровь влили расплавленный металл. Жар поднимался по руке, достигал плеча, разливался по всему телу.

– Дышите ровно, – спокойно сказал доктор Чжан, наблюдая за показаниями на мониторах. – Это нормальная реакция. Наноботы распространяются по кровеносной системе, интегрируются с клетками. Ещё минута – и дискомфорт пройдёт.

Минута показалась вечностью. Алексей чувствовал, как что-то инородное расползается внутри него, меняя и перестраивая каждую клетку его существа. Это вызывало не просто физический дискомфорт – само его естество восставало против вторжения. Первобытный ужас проникал до костного мозга: тело отчаянно сопротивлялось чужеродным изменениям, осознавая, что его насильственно преобразуют в нечто иное.

Но постепенно жар отступил, сменившись странным покалыванием по всей коже, как будто тысячи крошечных иголок одновременно касались каждого участка тела.

– Отлично, – удовлетворённо произнёс доктор, изучая данные на голограмме. – Организм принимает модификацию без осложнений. Теперь самое интересное. Закройте глаза и постарайтесь расслабиться. Полностью. Представьте, что засыпаете.

Алексей послушно закрыл глаза. Расслабиться было сложнее – в последнее время он разучился расслабляться, постоянное напряжение стало его естественным состоянием. Но он попытался, замедляя дыхание, отпуская контроль.

– Хорошо, – голос доктора доносился откуда-то издалека, словно через толщу воды. – Сейчас начнётся основная фаза трансформации. Вы почувствуете странные ощущения. Не пугайтесь. Это нормально.

И тут началось нечто, к чему невозможно подготовиться.

Алексей почувствовал, как его лицо… течёт. Не буквально, конечно, но ощущение было именно таким – кожа стала вязкой, податливой, черты лица плыли и перестраивались, как глина в руках скульптора. Покалывание усилилось в тысячу раз, превратившись в мириады крошечных иголок, протыкающих кожу изнутри.

Это не было больно в обычном смысле слова. Это было странно. Невыносимо, тошнотворно странно – чувствовать, как меняется твоё собственное тело, как нос становится чуть шире, скулы – острее, губы – полнее. Как волосы на голове темнеют, утолщаются, меняют структуру.

«Я перестаю быть собой, – пронеслась паническая мысль. – Я становлюсь кем-то другим. Чужим. Незнакомцем в зеркале».

– Дышите, мистер Новиков, – голос доктора прорезал панику, как нож масло. – Ровно. Глубоко. Вы в полной безопасности. Ещё две минуты – и всё закончится.

Две минуты длились как два часа. Алексей судорожно сжал подлокотники кресла и терпел, считая секунды, фокусируясь на дыхании, на чём угодно, только не на ощущении собственного тела, предающего его, превращающегося в чужое.

Наконец покалывание стало стихать. Ощущение текучести исчезло. Тело снова стало твёрдым, стабильным, своим. Почти.

– Готово, – объявил доктор Чжан с удовлетворением в голосе. – Можете открыть глаза.

Алексей медленно разлепил веки, и первое, что он увидел, было собственное отражение в зеркальной поверхности медицинского прибора напротив кресла.

На него смотрел незнакомец.

Смуглая кожа, оттенка старой бронзы. Почти чёрные волосы, прямые, жёсткие. Карие глаза – тёмные, почти чёрные, с янтарными вкраплениями. Нос чуть шире, чем был, с едва заметной горбинкой. Скулы острее, лицо точно высечено из дерева твёрдой породы.

Он поднял руку к лицу, и незнакомец в отражении повторил движение. Провёл пальцами по щеке, ощущая знакомую щетину, но на чужом, смуглом лице. Коснулся носа – тот же, но другой. Его, но не его.

– Как вы себя чувствуете? – спросил доктор, наблюдая за его реакцией с профессиональным интересом. – Некоторая дезориентация – нормальное явление. Мозгу нужно время, чтобы принять новый образ тела. Обычно адаптация занимает от шести до двенадцати часов.

– Я… нормально, – Алексей оторвал взгляд от отражения. – Просто странно. Видеть себя другим.

– Пройдёт, – заверил доктор. – Через день вы привыкнете к новому облику. А после приема нейтрализатора, когда модификация исчезнет, вам снова будет странно видеть своё старое лицо.

Он помог Алексею подняться с кресла – ноги подкашивались, координация была нарушена, казалось, тело стало на сантиметр выше или ниже, и мозг ещё не привык к новым пропорциям.

– Походите минут десять, – посоветовал доктор. – Мышечная память должна адаптироваться к изменениям в центре тяжести. Незначительные, буквально доли процента, но мозг их ощущает.

Алексей послушно начал медленно ходить по кабинету, и с каждым шагом чувствовал, как тело постепенно становится послушным, привычным. Только лицо оставалось чужим – он периодически ловил своё отражение в блестящих поверхностях приборов и каждый раз вздрагивал, не узнавая себя.

– Вот, – доктор протянул ему маленький флакон с прозрачной жидкостью. – Нейтрализатор. Один приём – и через шесть часов вы вернётесь к исходному облику. Храните в надёжном месте. И не принимайте без крайней необходимости – повторная биомодификация после нейтрализации гораздо сложнее переносится организмом.

Алексей спрятал флакон во внутренний карман куртки. Его рука непроизвольно проверила, на месте ли фотография Лены и девочек, которую он носил всегда с собой, в потайном кармашке, у самого сердца.

«Интересно, – мелькнула мысль, – узнали бы они меня сейчас? С этим чужим лицом? Или прошли бы мимо, не обратив внимания на смуглого незнакомца?»

– Всё в порядке? – участливо спросил доктор, заметив, как Алексей прижал руку к груди.

– Да, – соврал он. – Просто проверял карманы. Привычка.

Доктор кивнул, не веря, но не настаивая:

– Можете идти. Следующая процедура – через час. За это время советую поесть, организму нужна энергия для адаптации к изменениям. Столовая на втором этаже, вам покажут.

Алексей вышел из медблока и побрёл по коридору, ловя отражения в стеклянных дверях кабинетов. Каждый раз видел незнакомца – смуглого, темноволосого, с резкими чертами лица южанина. Человека, которым он станет на следующие несколько месяцев. Или навсегда, если решит не возвращаться.

«Легко стать другим человеком, – думал он, поднимаясь по лестнице на второй этаж. – Новое лицо, новое имя, новая жизнь. В прошлом, где никто не знает твоей истории. Где нет призраков на каждом углу. Соблазнительно. Слишком соблазнительно».

Столовая оказалась просторным помещением с панорамными окнами, выходящими на лес. Несколько человек сидели за столиками – агенты, готовящиеся к своим миссиям, технический персонал, инструкторы. Все поглощённые своими мыслями, своими мирами, не обращающие внимания друг на друга.

Алексей взял поднос, выбрал что-то максимально простое – суп, второе, компот – и устроился за столиком у окна. Ел машинально, не чувствуя вкуса, глядя на лес за стеклом. Сосны качались на ветру, птицы перелетали с ветки на ветку, где-то вдали, за пеленой лесной тишины, раздавался одинокий собачий лай, эхом разносящийся по окрестностям.

Обычный лес. Обычный день. Обычная жизнь, которая продолжается, равнодушная к тому, что у кого-то внутри умерло что-то важное.

– Это место свободно?

Он поднял глаза и увидел Ярославу с подносом в руках. Она уже переоделась в спортивный костюм – чёрный, облегающий, подчёркивающий стройную фигуру. Волосы стянула в тугой хвост. На лице – лёгкая испарина, видимо, только что с тренировки.

– Садись, – кивнул он, отодвигая поднос, освобождая место.

Она села напротив, и некоторое время они ели молча, каждый погружённый в свои мысли. Алексей украдкой наблюдал за ней и видел те же признаки, что и у себя: усталость, притаившаяся в уголках глаз; напряжение в плечах, которое не уходит даже во время еды; манеру постоянно оглядываться, проверяя выходы и возможные угрозы – рефлекс полевого агента, который невозможно выключить.

– Новое лицо тебе идёт, – наконец сказала она с лёгкой улыбкой. – Загадочный южанин. Все девушки Ладоги будут без ума.

– Мне тридцать пять, Яра, – усмехнулся он. – Для девятого века я уже старик. В том времени в моём возрасте обычно уже внуки есть.

– Зато опытный, – парировала она. – Лекарь, повидавший мир. Есть в этом своё обаяние.

Они помолчали. Ярослава доедала суп, Алексей бездумно крошил хлеб, превращая его в гору крошек на тарелке.

– Подожди, – девушка встала из-за стола. – Я сейчас.

Через несколько минут Ярослава вернулась – с двумя чашками дымящегося кофе в руках.

– Подумала, что тебе тоже не помешает, – сказала она, ставя одну чашку перед ним. – После сегодняшнего дня.

– Спасибо, – он обхватил чашку ладонями, наслаждаясь теплом.

Они пили молча. Кофе был крепким, горьким, обжигающим – настоящим, не из автомата.

– Семь лет, – вдруг сказала Ярослава, глядя в свою чашку. – Я всё ещё не могу поверить, что их нет. Миши и Сашки. Иногда просыпаюсь утром и тянусь к мужу – а там пустота. Или слышу детский смех на улице, оборачиваюсь… – Голос дрогнул. – А там чужой ребёнок.

Алексей кивнул, не поднимая глаз:

– Знаю. У меня так же. Каждое утро заново понимаешь – их нет. И никогда не было. Только в твоей памяти.

– Психологи говорят, время лечит, – Ярослава усмехнулась горько. – А я до сих пор сплю на краю кровати, оставляя место для Миши.

Алексей поднял взгляд, встретился с её глазами – и увидел там то же, что носил в себе. Боль, которая не притупляется. Пустоту, которая не заполняется.

– Фотография, – тихо сказал он. – У меня есть одна фотография. Лена с девочками на речке. Последняя, что сделал перед… – Он не закончил. – Ношу всегда с собой. Знаю, что это нездоровая привязанность, что психологи не одобрили бы. Но не могу избавиться.

– А у меня остались только воспоминания, – одинокая слеза медленно скатилась по её щеке, но она даже не попыталась её стереть. – И сны. Я каждый день, каждую ночь, напоминаю себе – они были. Пусть в другой реальности, но были. – Её голос дрогнул на последних словах, наполненный тихой, выстраданной надеждой, словно эта мысль была единственным якорем, удерживающим её в настоящем.

Алексей протянул руку, накрыл её ладонь своей:

– Они были. И то, что мы помним их – это доказательство, что их жизнь имела значение. Пусть только для нас.

Ярослава не отдёрнула руку. Сжала его пальцы в ответ:

– Иногда думаю – может, я схожу с ума? Оплакиваю людей, которых никто, кроме меня, не помнит. Которые не существуют ни в одной базе данных, ни в одном документе.

– Тогда мы сходим с ума вместе, – Алексей попытался улыбнуться. – Компания безумцев, оплакивающих призраков.

Она всхлипнула – то ли смех, то ли всхлип:

– Знаешь, что самое страшное? – Её голос стал шёпотом. – Не боль. Не пустота. А страх, что однажды я проснусь и не вспомню их лица. Что память сотрётся, как стирается фотография от времени. И тогда они исчезнут окончательно. Даже из моей головы.

– Не исчезнут, – твёрдо сказал Алексей, сжимая её руку крепче. – Пока мы помним – они живы. В нас. – Он помолчал. – И знаешь что помогает мне? Когда совсем невыносимо становится?

– Что?

– Говорить с кем-то, кто понимает. Кто прошёл через то же. Кому не нужно объяснять, врать, что всё хорошо. – Он посмотрел ей в глаза. – Спасибо, что ты есть, Яра. Что можешь выслушать, не осуждая.

– Спасибо тебе, – прошептала она. – За то же самое.

Они сидели так ещё несколько минут – в пустой столовой, держась за руки поверх стола, двое израненных людей, нашедших в боли друг друга то, что не могли найти нигде больше.

Это было начало чего-то – хрупкого, тёплого, дающего надежду, что однажды пустота внутри может стать чуть меньше.

Следующие пять дней слились в один бесконечный кошмар подготовки, где день перетекал в ночь, а ночь в день, и только изматывающие тренировки отмечали течение времени.

Первый день начался в капсуле полного погружения, реальность вокруг Алексея растворилась, заменившись на другую – тёмную, грязную, пропахшую дымом и человеческим потом.

Реалистичность была потрясающей. Он чувствовал – запах дыма от очага, который въедался в лёгкие, заставляя кашлять; шершавость грубой льняной рубахи на коже; холод земляного пола под босыми ногами; вкус грубого ржаного хлеба, кислого и тяжёлого, забивающего желудок.

Вокруг него жили виртуальные люди – настолько реальные, что он забывал, что это симуляция. Женщина у очага, помешивающая пшенную кашу в чугунном котле. Старик в углу, чинящий рыболовную сеть изрезанными пальцами. Дети, копошащиеся в углу, играющие в какую-то игру деревянными фигурками.

– Лечец! – окликнула его женщина, и он вздрогнул от неожиданности, забыв на мгновение, что теперь это его имя. – Сходи, напои скотину. Ведро тяжёлое, одной не поднять.

Он послушно поднялся, взял ведро – массивное, деревянное, с потемневшими от времени дубовыми клёпками и потёртой железной ручкой – и пошёл к двери. Споткнулся о порог – слишком высокий, не привык к особенностям этого старого дома, – чуть не пролив драгоценную воду. Женщина засмеялась, но не зло, а добродушно, глаза её засветились тёплыми искорками, как смеются над неловкостью родного человека, когда досада тонет в привязанности.

Восемь часов он провёл в этой симуляции, впитывая реалии девятого века всеми органами чувств. Носил воду из колодца – спина ныла от непривычной нагрузки. Помогал чинить крышу – деревянную дранку крепили деревянными же гвоздями, и каждый удар молотка отдавался в натруженных мышцах.

К концу сессии он вышел из капсулы мокрым от пота, с красными от виртуального дыма глазами, с мозолями на ладонях, которые были совершенно реальными – технология полного погружения воздействовала и на тело тоже.

– Как ощущения? – спросил техник, помогая ему выбраться.

– Как будто провёл день в средневековье, – выдохнул Алексей, хватая бутылку воды и жадно отпивая. – Чертовски реалистично.

– Это только начало, – улыбнулся техник. – Вечерняя сессия будет жёстче. Там вы попадёте на торг в Ладоге. Толпа, шум, десятки людей, все говорят на разных языках. Настоящая проверка вашей способности адаптироваться.

Он не соврал. Вечерняя сессия была изматывающей – Алексей барахтался в водовороте средневекового рынка, где славянская речь смешивалась со скандинавской, финской, тюркской, где торговцы зазывали покупателей, демонстрируя товары, где воровали ловко и профессионально, и нужно было постоянно следить за своими вещами.

Он практиковался в торговле, пытаясь купить нож – и учился, как торгуются в том времени, как проверяют качество металла, как взвешивают серебро, как ругаются, когда тебя обсчитывают. К концу сессии голова гудела от обилия информации, а язык устал от непривычного произношения древнеславянских слов с их твёрдым оканьем и шипящими согласными.

Ночью, когда он наконец добрался до выделенной ему комнаты в жилом блоке базы, сил хватило только на то, чтобы рухнуть на кровать не раздеваясь. Сон пришёл мгновенно, тяжёлый, как камень.

И с ним пришёл кошмар.

Алексей рывком сел на постели, судорожно дыша. Сердце с силой колотилось о рёбра. Лицо обдало холодом от испарины – сон уже растаял, оставив после себя лишь звенящую, оглушающую пустоту. Память неохотно вернула его в реальность: база Хранителей, ночь, второй день подготовки из пяти отпущенных.

В темноте комнаты он нащупал куртку, брошенную на стул. Пальцы привычно скользнули во внутренний карман, коснувшись потёртого края спрятанной фотографии.

Тихий стук в дверь заставил его замереть.

– Лёша? – голос Ярославы, приглушённый, обеспокоенный. – Ты в порядке?

Алексей быстро задвинул фотографию поглубже в карман и потёр лицо ладонями.

– Да. Всё нормально. Просто кошмар.

Пауза. Потом:

– Можно войти?

Он хотел сказать «нет». Хотел остаться один, спрятаться в своей скорлупе. Но услышал собственное хриплое:

– Заходи.

Дверь открылась, впуская полоску света из коридора. Ярослава вошла бесшумно, в простых фланелевых штанах и накинутой поверх футболки кофте. По её бледным щекам и теням под глазами было видно, что ночь для неё тоже не задалась. Она прикрыла за собой дверь и подошла ближе.

– Я тоже не могу уснуть, – сказала она просто, и не нужно было уточнять, из-за чего.

Она опустилась на край его кровати, подтянув колени к подбородку. Не пыталась заглянуть ему в глаза, не произносила пустых слов утешения, которые так любят говорить психологи. Они просто сидели бок о бок в полумраке, глядя, как тени от еловых веток за окном медленно качаются на стене. Два человека, застрявших между стёртым прошлым и пугающим будущим. И это совместное молчание лечило лучше любых разговоров.

Спустя долгое время она тихо поднялась и направилась к выходу. На пороге обернулась:

– Если станет совсем невыносимо – бей в стену. Я в соседней комнате. Не оставлю одного, обещаю.

– Спасибо, Яра.

– Не за что. – Уголки её губ дрогнули в слабой ободряющей улыбке. – Постарайся выспаться. Завтра будет тяжелее. Воронцов обещал «настоящие» тренировки, а он не знает слова «жалость».

Дверь закрылась, оставив его в темноте. Но теперь эта темнота не была такой стылой. Осознание того, что за стеной дышит человек, который понимает его без слов, делало боль чуть более выносимой. Алексей лёг обратно, закинув руки за голову. Дыхание постепенно выровнялось. Он закрыл глаза и провалился в глухой, целительный сон без сновидений – последнее прибежище перед тем, что ждало его на рассвете.

Утро наступило слишком быстро, принеся с собой второй день испытаний – день, который в расписании был сухо обозначен как «Нейролингвистическое программирование».

Пробуждение принесло с собой осознание неизбежного. То, что предстояло пережить, казалось отдалённым и абстрактным вчера, сегодня стало мучительной реальностью. Боль оказалась совершенно иной природы, чем он ожидал.

Алексей лежал в кресле с десятком электродов, прикреплённых к голове, и чужой язык вливался в его мозг, как кипящее масло. Не метафорически – именно так это ощущалось. Древнеславянский диалект северных племён, с его твёрдым оканьем, шипящими согласными и гортанными звуками, которых не существовало в современном русском, насильно прокладывал себе путь через нейронные связи.– Повторяйте за мной, – голос Татьяны Семёновны Рыжовой доносился сквозь головную боль, пульсирующую в височных долях. – «Вѣдаю путь къ морю. Три дни по водѣ, коли вѣтръ попутьнъ».

– Вѣ… вѣдаю… – Алексей давился звуками, язык отказывался принимать правильное положение, гортань сопротивлялась непривычным вибрациям. – Путь… къ морю…

Раскалывающая боль прошила мозг, словно кто-то вбил гвоздь в центр лба. Он застонал, сжав подлокотники кресла.

– Терпите, – спокойно сказала Рыжова, корректируя что-то на панели управления. – Нейронные пути перестраиваются. Это больно, но необходимо. Ещё пятнадцать минут – и мозг начнёт принимать новые паттерны естественно.

Пятнадцать минут ада. Алексей повторял фразы, и каждая давалась с болью, с усилием, с ощущением, что мозг сейчас просто взорвётся от перегрузки. Древнеславянские слова смешивались с современными русскими, создавая кашу в голове. Он путал падежи, ломал произношение, терял смысл фраз.

А потом, внезапно, как будто щёлкнул выключатель – язык «лёг».

Он повторил очередную фразу, и она прозвучала правильно, естественно, будто он говорил так всю жизнь. Мозг принял новые слова, встроил их в существующую языковую систему, и теперь древнеславянский был не чужим, навязанным извне, а частью него самого.

– Вижу, пошло, – удовлетворённо кивнула Рыжова, проверяя показания нейросканера. – Отлично. Ваш мозг быстро адаптируется – редкое качество. Обычно требуется три-четыре сессии. У вас получилось за одну.

– Моя голова готова взорваться, – простонал Алексей, – а вы говорите «отлично».

– Головная боль пройдёт через час, – заверила она. – Примите это. – Протянула таблетку и стакан воды. – Анальгетик нового поколения плюс нейростимулятор. Неприятные ощущения уйдут, и одновременно закрепятся новые нейронные связи.

Он принял таблетку, и действительно, через несколько минут головная боль начала отступать, оставляя приятное ощущение ясности.

– Теперь древнескандинавский, – объявила Рыжова. – Готовы к следующему раунду?

«Нет», – подумал Алексей, но кивнул.

И всё началось заново. Новый язык, новая боль, новая ломка сознания под напором чужих слов и грамматических структур. К концу дня он мог изъясняться на двух мёртвых языках достаточно бегло, но цена была высокой – голова гудела, несмотря на анальгетики, а в ушах звенело от перегрузки.

– Завтра финальная языковая сессия, – сказала Рыжова на прощание. – Отработка акцентов и диалектных особенностей. Вы должны уметь выдавать себя за южанина, говорящего на северном диалекте с характерным акцентом. Плюс базовый финский для общения с чудью и весью.

– Ещё один язык? – простонал Алексей.

– Базовый, – успокоила она. – Несколько фраз для торговли и приветствий. Не бойтесь, это легко по сравнению с тем, что вы уже прошли.

От боли уже не помогали даже таблетки из будущего – голова превратилась в корабельную рынду, в которую методично, с каждым ударом сердца, отбивали склянки.

Казалось, что хуже уже некуда, но третий день внес коррективы и в это: Игорь Павлович Воронцов не знал жалости. Вообще. Похоже, это слово отсутствовало в его словаре.

– Ты двигаешься как беременная корова! – рявкнул он, нанося удар деревянным мечом по незащищённым рёбрам Алексея.

Тот охнул от боли – даже тренировочное оружие било чертовски больно, когда им работал профессионал. Попытался отступить, поднять щит, но инструктор был быстрее. Следующий удар пришёлся по ногам, подсёк, и Алексей рухнул на маты, жёстко приземлившись на спину.

– В девятом веке тебя убьют за три секунды! – Воронцов стоял над ним, не давая подняться, тыкая деревянным мечом в грудь. – Нож в горло, и готово. Даже возиться не станут. – Он убрал меч, протянул руку. – Вставай. Снова. Ниже центр тяжести. Шире стойка. И забудь про фехтование из кино. В девятом веке бьют просто, грубо, на убой. Никаких выпендрёжных движений. Цель – убить противника как можно быстрее, пока он не убил тебя.

Алексей поднялся, еле дыша. Всё тело ныло – а ведь это только первый час тренировки. Впереди ещё четыре.

– Чувствуй оружие как продолжение руки, – Воронцов обошёл вокруг него, поправляя стойку грубыми, жёсткими движениями. – Не как палку. Как часть тебя. Меч – это продолжение твоей воли убивать. Щит – продолжение воли выжить. Пока не почувствуешь это на уровне инстинкта – будешь мёртв.

Он отступил на несколько шагов:

– Снова. Атакуй меня. Представь, что я убил твою семью. Представь всю ярость, всю боль. И вложи её в удар.

Что-то внутри Алексея щёлкнуло. Ярость, которую он сдерживал, вырвалась наружу бушующей волной. Он бросился на инструктора с рычанием, нанося удар за ударом, не думая о технике, не рассчитывая, просто выплёскивая всю накопленную боль и гнев.

Воронцов отбивал удары, отступая, и на его суровом лице появилось выражение одобрения:

– Вот! Вот так! Чувствуешь? Это настоящий бой! Не танец, не спорт – желание убить или быть убитым!

Алексей не слышал его. Он видел только цель перед собой, чувствовал только деревянный меч в руках, тяжёлый, грубый, продолжение его ярости. Бил, бил, бил, пока не кончились силы, пока не рухнул на колени, задыхаясь.

– Хорошо, – Воронцов присел рядом, положил тяжёлую руку на плечо. – Очень хорошо. Ты нашёл источник силы. Боль можно превратить в оружие, если научишься контролировать её, направлять. – Он помог подняться. – Теперь научимся делать то же самое, но с техникой. Ярость – хорошо. Но контролируемая ярость – смертельна.