Призвание варягов

Они шли ещё с час, и Алексей уже начал всерьёз задумываться о том, чтобы развернуть аварийный паёк из сумки – искусственно состаренную, но вполне современную еду, – когда Ярослава резко остановилась, подняв руку.

– Слышишь? – прошептала она.

Алексей прислушался и уловил звук, не характерный для леса. Всплески вёсел. Скрип дерева. Голоса – мужские, грубые, перекрикивающиеся на незнакомом, но узнаваемом языке.

Древнескандинавский.

– Ладья, – выдохнул он. – Варяги.

Они быстро пошли на звук, стараясь не шуметь, и через несколько минут вышли к изгибу реки, откуда открывался обзор на фарватер.

Лодка шла вверх по течению, десятка полтора гребцов на вёслах работали синхронно, мощными, экономичными движениями, преодолевая сопротивление реки. Судно было длинным – метров двенадцать – типичный варяжский кнорр, торговый вариант, без вооружения и воинской раскраски.

На корме стоял широкоплечий мужик с рыжей бородой до груди, в кожаном жилете и холщовых штанах, управляющий рулевым веслом. На носу – ещё один варяг, помоложе, зорко всматривающийся вперёд, высматривающий мели и камни.

Посреди судна лежали тюки и бочки – товар, вероятно. Меха, янтарь, что-то ещё. Обычная торговая экспедиция с севера на юг.

– Окликать? – шепнула Ярослава.

– Давай, – кивнул Алексей, делая глубокий вдох и готовясь использовать с таким трудом вбитый в мозг древнескандинавский язык.

Он вышел на открытое место на берегу, поднял руку и крикнул по скандинавски, с акцентом, специально ломая язык:

– Hei! Heyrið! Ferðamenn erum vér, villumsk! Takið okkr með yðr! (Эй! Слушайте! Мы путники, заблудились! Возьмите нас с собой!)

Реакция была мгновенной. Кормчий рявкнул команду, гребцы остановили судно. Носовой варяг выхватил лук – длинный, явно боевой – и натянул тетиву, целясь прямо в Алексея. Ещё трое схватились за топоры, изготовившись к бою.

– Стой, где стоишь! – рявкнул кормчий на славянском. – Руки на виду! Оружие бросить! Или стрела в горло!

Алексей медленно, демонстративно открыл руки, показывая, что ничего не держит. Посох положил на землю. Нож на поясе оставил – снимать его означало бы показать беззащитность, что в этой эпохе было ошибкой.

– Мы не враги! – крикнул он. – Я лекарь, она – торговка янтарём! Заблудились в лесу!

Кормчий прищурился, изучая их оценивающим взглядом, видевшего всё и вся. Затем сказал что-то одному из гребцов – тот кивнул и направил судно к берегу.

– Подходите к воде! – приказал кормчий. – Медленно! Никаких резких движений! И чтоб руки видны были!

Алексей и Ярослава послушно подошли к кромке воды. Кнорр причалил, и трое варягов спрыгнули на берег – крепкие, жилистые мужики, каждый с топором в руке, с глазами, которые видели смерть и не боялись её.

Один – самый крупный, со шрамом через всё лицо ото лба до подбородка – подошёл к Алексею, грубо развернул, быстрыми, опытными движениями ощупал, проверяя на скрытое оружие. Нашёл нож, но не забрал – кивнул одобрительно. Мужчина без ножа в этом времени был как без штанов.

Второй осмотрел Ярославу – бесцеремонно, но без похоти, чисто профессионально, проверяя на оружие. Она стояла неподвижно, стиснув зубы, терпя унижение, понимая, что сопротивление будет ошибкой.

Третий разворошил их вещи – сумку лекаря, торбу Ярославы. Достал несколько склянок с травами, понюхал, поморщился. Вытащил янтарные бусы, поднёс к свету, оценивающе хмыкнул. Нашёл монеты, пересчитал, свистнул, показывая товарищам.

– Серебро, – объявил он кормчему. – Немного.

Кормчий спрыгнул на берег одним плавным движением, несмотря на свою внушительную комплекцию. Подойдя, он встал перед Алексеем. Ростом они были почти равны, но северянин был как вековой вяз – плечи шириной в два обхвата, грудь как дубовый щит, руки, привыкшие укрощать и весло, и меч. На открытых предплечьях и обветренном лице читалась летопись выживания – десятки шрамов разной длины и глубины, каждый – свидетельство встречи со смертью, из которой он вышел победителем. Светло-серые, почти прозрачные глаза смотрели холодно и цепко, оценивая пришельца с той бесстрастной внимательностью, с какой охотник изучает незнакомого зверя, решая – добыча или угроза.

– Лекарь, говоришь? – спросил он на славянском, медленно, растягивая слова. – Откуда?

– С юга, – ответил Алексей. – Учился в Корсуни у греков, потом у арабов на Волге. Теперь иду на север, предлагаю услуги.

– Далёкие края, – повторил кормчий задумчиво. – Что делал там?

– Лечил болезни, сращивал кости, резал раны, – Алексей говорил ровно, без дрожи в голосе, держа взгляд. Показать страх перед такими людьми – значит, позволить им почувствовать себя хозяевами положения. – Учился у лучших. Греческие врачи знают много, чего не знают северные знахари.

Кормчий кивнул, потом резко выхватил нож из-за пояса. Алексей напрягся, готовясь отпрыгнуть, но варяг, красуясь перед своими товарищами своей храбростью, полоснул себя по предплечью – быстро, точно, не глубоко, но достаточно, чтобы кровь потекла.

– Лечи, – приказал он, протягивая окровавленную руку.

Испытание. Проверка. Если он действительно лекарь – докажет. Если нет – обманщик, а с такими здесь разговор короткий.

Алексей кивнул, опустился на колени, открыл сумку. Достал чистую льняную ткань, флакон с настойкой зверобоя, иглу и нить. Всё медленно, демонстративно, чтобы варяги видели каждое движение и не заподозрили подвоха.

– Это будет жечь, – предупредил он, смачивая ткань настойкой.

– Стерплю, – коротко бросил кормчий.

Алексей промыл рану – варяг даже не поморщился, хотя зверобой на спирту жёг как огонь. Осмотрел края – ровные, чистые, не нужно зашивать. Просто стянул специальным узлом бинтом, аккуратно, мастерски.

– Готово, – объявил он, поднимаясь. – Меняй повязку через день. Если покраснеет или загноится – промой ещё раз вот этим. – Протянул маленький флакончик с настойкой. – И не мочи три дня.

Кормчий осмотрел повязку, подвигал рукой. Кивнул одобрительно:

– Умеешь, – признал он. – Не обманываешь. Хороший лекарь найдёт работу в Альдейгьюборге (Ладога, примеч. авт.). Там всегда кто-то болен или резан.

Он повернулся к команде:

– Берём их! Попутчиками будут! – Затем снова к Алексею: – Плата – всё то серебро, что у вас нашли. Согласен?

Грабёж, конечно. Но у Алексея не было выбора. Идти пешком три дня по дикому лесу или заплатить втридорога за быстрое и относительно безопасное путешествие?

– Согласен, – кивнул он. – Половину сейчас, половину по прибытии.

Кормчий расхохотался – громко, от души:

– Хитёр! Ладно, по рукам! Я Рёгнвальд, конунг этого кнорра! – Он протянул руку, и Алексей пожал её – крепко, как равный.

– Лечец, – представился он. – А это Яра, торговка янтарём. Моя спутница.

– Красивая спутница, – оценил Рёгнвальд, окинув Ярославу взглядом, в котором не было похоти, только мужское любование. – Береги. Таких в Альдейгьюборге заберут быстро.

– Попробуют, – усмехнулась Ярослава, и в голосе прозвучала сталь. – Только я и сама себя беречь умею.

– О, дерзкая! – Рёгнвальд рассмеялся ещё громче. – Мне нравится! Ладно, по местам! Уходим!

Алексей и Ярослава забрались в лодку, устроились среди тюков с мехами. Варяги оттолкнулись от берега, сели на вёсла, и судно снова двинулось вверх по течению, преодолевая сопротивление реки мощными, синхронными гребками.

Алексей откинулся на тюк, закрыл глаза и впервые с момента прыжка позволил себе расслабиться. Они на месте. В девятом веке. Среди настоящих варягов, на кнорре, плывущем по реке, которая существует и в его времени, но течёт совершенно иначе.

Судно скользило по Волхову, и Алексей, прикрыв глаза от яркого солнца, вслушивался в ритм вёсел и голоса гребцов. Они переговаривались между собой на древнескандинавском – быстро, с жаргоном и диалектными особенностями.

Говорили о товаре, который везут на юг – меха белки и куницы, моржовую кость, янтарь. О ценах, которые можно выторговать у купцов на Волге. О женщине одного из гребцов, которая, по слухам, утешалась с соседом, пока муж в плавании. Обычные разговоры простых людей, только облечённые в слова тысячелетней давности.

– Эй, лекарь! – окликнул его Рёгнвальд с кормы, перекрывая плеск волны. – Сказываешь, у ромеев науку перенимал?

– Было дело, – Алексей приоткрыл один глаз, щурясь на солнце. – В Корсуни три зимы провел.

– А не брешут ли, будто греки живых людей пластают, чтобы хвори выгонять? – В голосе варяга недоверие мешалось с жутью. – Чрево вскрывают, руками в нутро лезут?

– Не брешут, – подтвердил Алексей. – Да только когда иного пути к жизни нет. Коли внутри кость дробленая или гниль завелась – надобно отворить плоть, вычистить скверну да жилами сшить.

Гребцы переглянулись, и один – отрок, едва обросший первым пухом на подбородке – опасливо качнул головой:

– Ведовство это, не иначе. Плоть живую кромсать – богов гневить. Душа в ту дыру и утечет, как вода из разбитой крынки.

– Коли жилами крепко стянуть – не утечет, – возразил Алексей. – Но правда твоя – затея лихая, не всякий сдюжит. Оттого и берусь за нож лишь тогда, когда смерть уже за плечом стоит и в затылок дышит.

– Разумно молвишь, – кивнул Рёгнвальд, налегая на весло. – А с ранами гнилыми как ладишь? Был у меня побратим, Торольв. Словил наконечник в икру в малой сшибке. Рана – тьфу, комар укусил, затянулась вмиг. А через седмицу ногу раздуло, почернела она, смрадом мертвечины пошла. Знахарь выл, мол, духи темные в крови гнездо свили. Ногу отсечь порывался.

– И что, ссек кость? – спросил Алексей, хоть и ведал наперед, чем такие речи кончаются.

– Отхватил по самое колено, – Рёгнвальд зло сплюнул в набежавшую волну. – Торольв три дня орал так, что чайки дохли. На четвертую зарю отмучился – душа отлетела. – Варяг помрачнел. – Знахарь потом баял, мол, поздно железо приложили. Хворь уже внутрь проползла, к самому сердцу подобралась и там гнездо свила.

Алексей кивнул, вспоминая курс исторической медицины. Гангрена – бич эпохи, когда не знали антисептиков. Любая рана могла стать смертным приговором, если инфекция попадала в кровь. Ампутация часто была единственным выходом, но смертность после неё достигала восьмидесяти процентов – от кровопотери, шока, вторичной инфекции.

– Не духи это, – промолвил Алексей, взвешивая каждое слово. – Гниль обычная. Она в донной грязи таится, в затхлой воде живет, на немытых руках сидит. Коли в рану попадет – вмиг плоть изнутри изгложет. – Он вынул из калиты костяную склянку. – Здесь зверобой настоян. Коли сразу после сечи рану омыть – не зацветет она, не почернеет.

Гребцы примолкли, слушая с опаской, но и с жадным любопытством. Рёгнвальд поскреб бороду:

– Стало быть, не духи злые?

– Не духи, – подтвердил Алексей. – Хотя кудесники скажут: что гниль, что дух – всё одно лихо, под разными именами ходит. – Он примирительно добавил: – Я с волхвами о корне хворей не ряжу. Опасно супротив тех идти, кто богам в уши шепчет. Но я ведаю, от чего плоть целеет. Коли рану крепким зельем омыть – затянется. Коли тряпицу чистую приложить – заживет. Коли руки лекаря от грязи отмыты – беда обойдет.

– Чистота… – пробормотал Рёгнвальд. – Ромейская хитрость. Слыхал я, будто они в купели лазят каждый божий день. Неужто правда?

– Истинная правда, – усмехнулся Алексей. – В больших градах у них палаты каменные с горячей водой – бани. Там тело парят, кожу скребницами правят, песок да пот сгоняют.

– Так и силу мужскую смыть недолго, коли в воде тереться без меры, – проворчал Рёгнвальд, покрепче перехватывая весло. – Слыхивал я, ромеи те изнежились совсем, в заморских благовониях утопли. Воину лишняя чистота ни к чему – честный пот да кровь вражья кожу дубят, крепче брони делают.

Гребцы согласно заухали, подхватывая ритм.

– Тело парить – дело доброе, – подал голос отрок с кормы. – У нас бани жаркие, камнем калёным дух вышибают. Но чтоб каждый день… Так и кожа слезет, как с гадюки старой.

Алексей лишь молча улыбнулся. Он понимал: для этих людей грязь была привычна, как кора на дереве, а излишняя забота о теле казалась бабством. Но зерно сомнения было брошено – теперь каждый из них, получив царапину, нет-нет да и вспомнит про «греческую склянку» с целебным зверобоем.

Ярослава, сидящая рядом, тихо усмехнулась – только он один расслышал. Она понимала его дилемму: современный человек, вооружённый знаниями будущего, но вынужденный осторожничать, чтобы не вызвать подозрений.

– Скоро ли Ладога? – спросила она, перекрывая шум речной волны.

– К закату причалим, – отозвался Рёгнвальд, не оборачиваясь. – Коли встречный ветер в лоб не ударит и пороги без беды минем.

– Пороги? – Алексей подался вперед, вглядываясь в речную гладь.

– Есть там место лихое, где камни спины кажут, а вода кипит, – пояснил варяг. – Кнорр там вести надобно чутко. Один неверный взмах весла – и кости кораблю переломает, брюхо о камни вспорет. Но мы те воды не раз утюжили, знаем, где тропа протоптана.

Он не преувеличивал. Через час лодка подошла к участку, где река становилась бурной, пенилась вокруг торчащих камней. Рёгнвальд встал в полный рост на корме, зорко всматриваясь в воду, выискивая безопасный фарватер. Гребцы затихли, слушая его команды.

– Лево! Два гребка! – рявкнул он. – Право! Табань, табань!

Судно метнулось влево, обогнуло камень, который Алексей увидел только в последний момент – чёрный валун под водой, о который разбилась бы в щепки любая ладья. Ещё манёвр, ещё – и они проскочили пороги, вырвались на спокойную воду.

Гребцы выдохнули с облегчением. Один даже перекрестился – нет, не христианским крестом, а жестом, который Алексей не сразу понял. Потом сообразил: знак молота Тора. Благодарность богу-громовержцу за благополучный проход.

– Хорошо прошли, – одобрительно сказал Рёгнвальд. – Тор с нами. – Он посмотрел на Алексея. – Ты каким богам молишься, Лечец?

Опасный вопрос. Очень опасный. Неправильный ответ мог всё испортить.

– Многим, – осторожно ответил Алексей. – В разных землях – разные боги. У греков молился Асклепию, богу врачевания. У арабов чтил Аллаха, единого бога пустынь. Здесь, на севере – Велесу кланяюсь, он покровительствует странникам и торговцам. – Он сделал паузу. – Лекарь должен уважать богов той земли, где лечит. Иначе боги разгневаются, и лечение не поможет.

Умный ответ. Показывающий уважение к местным верованиям, но и объясняющий его широкие познания контактами с разными культурами.

Рёгнвальд медленно кивнул:

– Мудрые слова. Боги сильны в своих землях. Тор – наш, северный. Перун – ваш, славянский. Говорят, они одно дело делают – громом бьют врагов. – Он задумчиво посмотрел на небо, где плыли белые облака. – А христианский бог, которому греки молятся – он слабый. Один, без товарищей. Как один может против многих?

– Христиане говорят, что их бог сильнее, потому что один управляет всем, – осторожно ответил Алексей, вспоминая, что в 862 году христианизация Руси ещё не началась – до Владимира больше века. – Но я не спорю о силе богов. Это дело опасное.

– Разумно, – согласился Рёгнвальд и переключился на команды гребцам.

Ярослава тихо выдохнула рядом с Алексеем:

– Хорошо ответил. Я уж испугалась, что влепишь чего-нибудь про монотеизм.

– Я тоже испугался, – прошептал он в ответ. – Религия здесь – не философский вопрос. Это вопрос идентичности и выживания. Неправильно сказать – могут за богохульство убить.

– Или за колдовство, – добавила она. – Твои медицинские знания балансируют на грани. Слишком продвинутые для эпохи.

– Знаю, – кивнул он. – Поэтому объясняю всё через греков и арабов. Списываю на чужеземную мудрость. Пока работает.

Они замолчали, наблюдая за проплывающими мимо берегами. Лес становился гуще, древнее – вековые деревья-исполины поднимали свои могучие кроны к небу. Дубы, чьи стволы не могли обхватить и трое мужчин, сосны, пронзавшие небо золотистыми стрелами, разлапистые ели, сумрачные в своей величественной неподвижности. Нетронутая природа дышала первозданной силой, напоминая о временах, когда человек был лишь гостем в этих землях, а не хозяином.

Между стволами то и дело мелькали тени лесных обитателей – стройные олени с ветвистыми рогами, настороженно поднимавшие головы при звуке весел, семейство кабанов с полосатыми поросятами, деловито роющих мягкую подстилку из хвои и прошлогодних листьев. А однажды на излучине реки они увидели огромного бурого медведя – матёрого хозяина леса, который стоял по брюхо в воде на отмели и с поразительной ловкостью выхватывал из речного потока серебристых лососей, стремящихся вверх по течению. Мощные лапы с когтями длиной с человеческий палец взметали фонтаны брызг, а из пасти доносилось довольное урчание.

Гребцы заметили медведя и загомонили, показывая друг другу. Один выхватил лук, но Рёгнвальд рявкнул:

– Руки прочь! Медведь в воде – зверь заветный, сам Одинов глаз за нами присматривает! Кто сталь в него всадит – тот на весь род проклятие примет, до седьмого колена не отмоется!

Лучник послушно опустил оружие. Медведь, не обращая на людей внимания, поймал крупную рыбину и с хрустом разгрыз её пополам, кровь потекла по шерсти.

– Красиво, – прошептала Ярослава, зачарованно глядя на зверя. – И страшно. Такой мощный и дикий…

– Здесь всё дикое, – тихо ответил Алексей. – Мы попали в мир, где человек – гость, а не хозяин. Где природа сильнее цивилизации. Привыкай.

Солнце клонилось к горизонту, когда впереди, на повороте реки, показались первые признаки человеческого жилья. Дым – тонкие струйки, поднимающиеся из десятков очагов. Потом – частокол, деревянные стены поселения, тёмные от времени и копоти. Ладьи, пришвартованные к деревянным причалам – десятки, разных размеров и форм.

Ладога.

Альдейгьюборг варягов. Любша словен. Один из древнейших городов, который переживёт тысячелетие и будет стоять в веке двадцать первом, хоть и под другим названием – Старая Ладога, тихий посёлок в Ленинградской области, где приезжие фотографируются на фоне древних церквей и крепостных стен.

Но в 862 году это был живой, шумный, космополитический торговый узел, где встречались миры и культуры, где славянские и скандинавские языки смешивались, где пахло дымом, рыбой, дёгтем, человеческим потом и деньгами.

– Вот она, – выдохнул Рёгнвальд, и в голосе его послышалась хозяйская гордость. Он уверенно правил кнорр к одному из причалов. – Альдейгьюборг. Столица северов. Здесь ты купишь всё – от франкской стали до ромейского паволока. Сбудешь всё – от клыка моржового до девки-славянки. Но здесь же и оставишь всё – коли кости криво лягут или язык за зубами не удержишь.

Он засмеялся, и в смехе звучало искреннее удовольствие человека, вернувшегося домой после долгого путешествия.

Судно причалило. Гребцы закрепили его канатами, начали выгружать тюки. Рёгнвальд спрыгнул на деревянный настил причала, протянул руку Алексею:

– Давай остаток платы, Лечец. По уговору.

Алексей отсчитал серебро – тяжелые арабские дирхемы и византийские милиарисии с потертыми профилями давно умерших императоров. Последняя половина его запаса перекочевала в мозолистую ладонь кормчего. Болезненно много, но договор есть договор. Монеты исчезли где-то в складках кожаного пояса северянина так быстро, что казалось, их и не было вовсе.

В этой эпохе, где письменных контрактов не существовало, а законы хранились лишь в памяти старейшин, нарушить данное слово означало гораздо больше, чем просто потерять деньги. Это значило потерять репутацию – единственную валюту, которая ценилась дороже серебра и меха. Человек без имени, без чести становился изгоем, и для него не было места ни в торговом караване, ни среди простых землепашцев. А без покровительства рода или дружины в этом мире острых мечей и долгой памяти не выжить никому, даже пришельцу из будущего.

Рёгнвальд прикинул вес серебра на мозолистой ладони и довольно крякнул:

– Добро. Любо мне с теми рядить, кто веса не убавляет и слова не ломает. – Он обрушил весомую ладонь на плечо Алексея, чуть не вбив того в причал. – Коли нужда в угле прижмет – кликни на пристани дом Рёгнвальда Рыжего. Первую ночь за так пущу, по праву гостя, а там – за монету, но без обиды.

– Благодарствую, – Алексей крепко сжал его предплечье. – Может, и свидимся еще у твоего очага.

Они с Ярославой сошли на берег, и под ногами заскрипело старое, скользкое от влаги дерево настила. Вокруг кипела жизнь – грузчики таскали мешки и бочки, торговцы зазывали покупателей, дети носились между взрослых, визжа и хохоча, собаки рылись в мусоре, выискивая объедки.

Запах ударил в ноздри – смесь рыбы, дёгтя, дыма, немытых тел, человеческих и животных экскрементов, разлагающихся отбросов. Канализации не существовало, все нечистоты просто выливались на улицу или в реку. Гигиена была понятием незнакомым.

Алексей почувствовал, как желудок подкатил к горлу. Рядом Ярослава закашлялась, прижав платок к носу:

– Господи, как же воняет…

– Привыкнем, – пробормотал он, стараясь дышать ртом. – Вспомни инструктаж. Через несколько дней обоняние адаптируется, перестанешь замечать.

– Несколько дней этой вони… – простонала она. – Радостная перспектива.

Но деваться было некуда. Они двинулись вглубь поселения, протискиваясь сквозь толпу, стараясь не наступать на кучи мусора и не слишком близко подходить к канавам, где текла жидкость подозрительного цвета.

Ладога 862 года разительно отличалась от того, что Алексей видел в виртуальных реконструкциях. Реальность была более грязной, вонючей, хаотичной.

Дома стояли беспорядочно, без видимого плана – кто где захотел, там и поставил. Между ними вились узкие, кривые проходы, больше похожие на тропы, чем на улицы. Деревянные срубы, потемневшие от времени и дыма, с маленькими окнами, закрытыми бычьими пузырями вместо стекла. Крыши – дранка, береста, местами просто дёрн.

Между домами – загоны для скота. Свиньи рылись в грязи, куры носились под ногами, коза, привязанная к столбу, задумчиво жевала чей-то башмак.

Люди были одеты просто – льняные и холщовые рубахи, штаны, обмотки на ногах, кожаные или лыковые лапти. Только богатые носили сапоги, украшения, окрашенную одежду. Большинство – серые, немытые, оборванные.

Но взгляды были острые, настороженные. Каждый встречный оценивал пришельцев – кто такие, откуда, сколько у них денег, стоит ли грабить? Алексей чувствовал эти взгляды на себе, как прикосновения, и непроизвольно проверял нож на поясе.

– Куда идём? – тихо спросила Ярослава.

– Искать Михаила и Елену, – ответил он так же тихо. – Михаил должен быть в кузнице на южном краю поселения. Пойдём туда.

Они свернули в сторону, которую Алексей определил как юг по положению солнца, и углубились в лабиринт узких проходов между домами. Дважды сворачивали не туда, возвращались, спрашивали дорогу у встречных.

Один старик – сгорбленный, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, как кора древнего дерева, – показал направление искривлённым пальцем:

– Кузница-то? Туда правь, – он махнул рукой в сторону подола, где река шумит. – Сам по звону сыщешь. Михайло с первой зари у горна потеет, молотом так чеканит, что во всех концах отзывается.

Они пошли дальше, и действительно, через несколько минут услышали звон – ритмичный, мерный, звук молота по наковальне. Следуя за звуком, вышли к небольшой, но крепкой постройке на краю Ладоги.

Кузница.

Из открытых дверей валил дым и жар. Внутри, освещённый красным заревом горна, работал человек – широкоплечий, мускулистый, с голым торсом, мокрым от пота, в кожаном фартуке. Он держал щипцами раскалённую заготовку на наковальне и методично бил молотом – удар, поворот, удар, поворот – выковывая что-то.

Алексей узнал его по фотографии из досье. Михаил. Хранитель под прикрытием. Союзник.

Они остановились в дверях, не решаясь войти. Кузнец заметил их краем глаза, но продолжал работать, не прерывая ритма. Закончил деталь – какое-то кольцо – опустил в ведро с водой. Шипение, облако пара.