Бархатная смерть

2

Комната потонула во мраке, чтобы тут же озариться фиолетовым свечением. Тьма и пурпур. Из чуть живой Софи сочилась склизкая белёсая субстанция с розовыми прожилками. Она текла нехотя, хлюпала, чавкала, липла к коже и одежде, оставляла разводы, но борьба была проиграна задолго до её начала. Жижа взмыла в воздух, лишь нити вязкой блестящей слизи тянулись от сгустка к бывшему сосуду, теряясь в ноздрях, во рту, в нижнем белье.

Перед колдуньей собиралась сфера бледно-розовой эктоплазмы.

«Пожалуйста… Я отблагодарю тебя за спасение и молчание. Я всё сделаю, только останови это!»

– Жажда. Под стать характеру.

«Госпожа, молю…»

– Ситис4[4], поклянись мне в покорности!

Молчание. Несколько капель отделились от сферы и упали на пол, подобно слезам.

«Клянусь…»

– Ситис, поклянись мне в нерушимости своих обещаний!

«Клянусь».

Новые капли едва не запачкали Валерии ступни.

– Ситис, поклянись мне в повиновении!

Тело на полу затряслось в конвульсиях. Пена заполнила рот и уже струилась по щеке, смешиваясь с остатками эктоплазмы.

«Пожалуйста, госпожа, я так страдаю…»

– Ситис, я жду.

«Клянусь в повиновении!»

– А теперь сама,– с махровой издёвкой продолжила колдунья.

Две из семи нитей, связывавшие сферу с телом, оборвались. Сфера покрылась рябью и задрожала. Уголки Валериных губ едва заметно натянулись.

«Клянусь, что… не причиню тебе вреда, не обману и не ослушаюсь!!!»

– Или?..– подняла бровь ведьма.

«Ты изверг!»

«Я знаю».

«Или не жить мне на этом све-э-эте-э-э а-а-а!!! – Брызги пены достигли пальцев колдуньи и края её халата. – Прошу! Заклинаю тебя! Смилуйся надо мной! Я больше не буду входить без разрешения!»

Насытившись страданиями суккуба, Валерия взмахом руки отправила сгусток, усохший на треть и ставший похожим на пузырь розоватой жвачки, обратно в тело.

Сфера лопнула, покрыв Софи слизью. Оказавшись на коже, слякоть пришла в движение; с отвратительным хлюпаньем она затекала под одежду, будто живая лезла во все отверстия, из которых её недавно вытянуло магией. Поползли и капли на полу, медленно, словно гигантские личинки мух или трупные черви, собираясь в зловонные лужи у лица и промежности чернявой девушки, питая текущие к ней ручьи и создавая новые. Даже брызги, оставшиеся на самой Валерии, потянулись к основной массе.

«Я так не думаю».Колдунья торопливо обыскала стол: и поверхность, и выдвижные ящики. Между карточками заказов, потрёпанным чёрным фолиантом и «Биохимией» Комова-Шведовой затесались несколько пустых колб.

Софи вдохнула воздух и закашлялась, словно вынырнула из глубокого озера. Стукнувшись затылком о пол, перевалилась на бок. В глазах плыло и двоилось, воздух жёг лёгкие. Желудок крутили спазмы, но ком в горле удалось сдержать.

– Воды! Воды! – перепачканный слизью полутруп встал на четвереньки и вытянул дрожащую руку. Валерия молча подняла с пола садовую лейку. Софи изогнулась и подставила язык под струю.

По мере того как влага исчезала в глотке, тело Софи «оттаивало»; к тому моменту, как вода закончилась, следы обморожения и обезвоживания сошли на нет. Валерию преображение не впечатлило; суккуб выглядел по-прежнему жалко из-за разводов и промокшей одежды.

– Ты бы ещё с пола слизала,– проворчала Валерия, когда Софи собрала в рот капли, оставшиеся на лице после полива. Суккуб замерла задумавшись. Потом она переменилась в лице; губы расплылись в улыбке, а взгляд медленно поднялся на хозяйку. В игре света и тени белые, будто искусственные, зубы на остром лице казались частоколом клыков, а глаза нездорово блестели.

– Я и не такое могу, моя госпожа. Ты только скажи. – Софи подползла к повелительнице и попыталась поцеловать её ступню, но колдунья отшагнула. Подлиза, впрочем, не расстроилась, а провела языком по губам и плавно, словно гимнастка, поднялась на ноги.

В наступившей тишине можно было различить свист ветра за окном.

Софи ждала. Взгляд Валерии упёрся в пол; она ничего не высматривала, но и не прятала взгляд.

«Не обманывайся этой похабной улыбкой. Мы два зверя, запертые в одной клетке».

Наконец, Валерия произнесла:

– Мне нужно расслабиться.

Суккуб понимающе кивнула.

– Призови кого-нибудь из своих. Мужчин. Двух. Мускулистых, с выбритыми яйцами и повыносливее.

– Что-нибудь ещё? Может, какие-нибудь особыепожелания? – вскинула бровь Софи. – Лица Клуни и Бандераса? Тентакли из спины? Может, по двадцать пять сантиметров у каждого, хм?

Особое пожеланиеколдуньи не заставило себя ждать.

– Ты за них в ответе. Если что-нибудь выкинут, мало тебе не покажется.

Улыбка суккуба померкла, огонёк в глазах почти исчез. Разговор на приятную тему больше не вдохновлял.

– Поняла, госпожа.

– Приступай.– Валерия обошла суккуба и встала возле кровати.

Печально вздохнув, Софи развернулась к стене. Тень от аспарагуса привычно украшала обои. Пара мгновений, и к свету лампы добавился новый, яркий и фиолетовый. Он струился из зрачков Софи, образуя на обоях две пересекающиеся окружности от пола до потолка.

Софи молчала, но колдунья улавливала посылаемые ею сигналы. На каком языке суккуб взывает к родичам, Валерия не знала, но подсознание интерпретировало поток мыслей как латынь:

«Quidem! Fidei! – Eu necessito de ti!!5[5]»

В центрах фиолетовых кругов возникли чёрные пятна, будто стена была лишь тонкой перегородкой, и с той стороны на поверхность приземлились две жирные мухи. Разросшись, пятна растеклись в рослые человеческие фигуры. Поначалу плоские, призрачные и тонкие, они постепенно наливались густотой и обретали чёткие очертания – словно существа с той стороны прислонились к грани. Они готовились явить себя этой стороне бытия, но что-то мешало им преодолеть последнюю черту.

– Выключи, – прошептала Софи. Валерия поняла. Настольная лампа погасла, в комнате остались лишь неземной свет и затерявшиеся в нём огни улиц.

Лучи из глаз Софи потускнели. Несколько секунд Валерия простояла у кровати в полной, космической темноте, пока слабый свет из-за штор не заполнил освободившуюся нишу. Потусторонние фигуры, словно вылитые из жидкого олова, выступили из стены.

Первое, что различила Валерия, – это мускулистые руки с когтями и увенчанные небольшими козье-бараньими рогами головы. Пришельцы не торопились двигаться с места, и тьма всё ещё скрывала большую часть привычных человеческих черт, но те, которые уже проявились: развитые грудные мышцы, блестящие кубики пресса и эрегированные, увесистые, как булавы, члены – заставили Валерию ухмыльнуться.

– Нравятся? – улыбнулась Софи, вытирая испарину со лба. Валерия помрачнела и устало повернула к суккубу голову.

– Поглядим.– И хрустнула костяшками пальцев.

Ночью все звуки кажутся неестественно громкими и зловещими. Софи подскочила к сородичам.

«Carissimi mei, – Софи нетерпеливо заглядывала инкубам в чёрные, словно антрацит, глаза, – hodie opus tuum talenta6[6]».

Софи кивнула на колдунью. Двое синхронно повернули головы. Валерия тоже не спускала с них глаз. Она искала на их лицах эмоции, в их разумах – мысли и намерения, но пока не находила ничего. Пустота и безразличие.

«Ego huic mulieri debitum. Satisfaciat necessitatibus eius, sed ne polluas eam7[7]».

Инкубы переглянулись, оглядев порученное им тело, затем молча обратились к Софи. Губы одного из них открылись, словно он собирался что-то сказать, но не решался. Валерия громко прокашлялась и скрестила руки на груди. Ожидание утомляло, и она смирилась с тем, что не сможет прочесть мысли тварей из иного мира. Ситиспривязана к телу, а эти…

«Quid non intellegis?! – Софи опасливо оглянулась на колдунью. – Nihil iniuriae et uterum! Lustus xvi pedicabo eam!»8[8]

В чёрных глазах вспыхнули искры понимания, и инкубы, потеряв интерес к Софи, направились к Валерии.

«Diligenter cum ea!»9[9]

Благодаря зеркалу в глубине комнаты было светлее, но внешность инкубов Валерию уже не интересовала. Рога втянулись в черепа, уступив место коротким темным волосам, серая кожа разбавилась казавшимися чёрными сосками и губами и чуть более светлой шляпкой набухшей головки. Воплощения отличались друг от друга комплекцией и лицами: на одном читалось стоическое спокойствие на грани с безразличием, на втором – жестокость и высокомерие.

Они прижались к Валерии и запустили руки под халат. Колдунья расслабилась, позволив инкубам проявить себя. Температура их тел оказалась чуть выше комнатной, дыхание не грело. Валерия повернулась спиной к обладателю злобной мины, отдав предпочтение более спокойной, высокой и массивной особи.

«Полагаю, это тебя Ситис назвала Тихоней».

– Открой пасть.

Безэмоциональный гигант подчинился. Валерия смачно плюнула ему в рот, и инкуб безропотно сглотнул. Сердце колдуньи сладко ёкнуло: покорность возбуждала.

– Хороший мальчик…

– Я в восторге, госпожа! – Софи наблюдала из-за хозяйского кресла, обняв его спинку. Блеск глаз и улыбка до ушей выдали степень её искренности.

– Я не актриса и в овациях не нуждаюсь.– Вцепившись инкубам в волосы, колдунья оттащила их губы от своей груди. – Отвернись и жди, пока не закончу.

– Да чего я там не видела! – театрально воскликнула Софи и, не удержавшись, рассмеялась в кулак.

– Если они постараются,– колдунья кивнула на инкубов, уже принявшихся обсасывать её пальцы, – ты даже успеешь присниться кому-нибудь и отъесться.

– А можно допить твою жижицу? – суккуб указала на цикорий. – У меня сушняк, знаешь ли!

– Всё равно, он остыл.

Словно подводя черту, Валерия чуть повернулась и шлепнула инкубов по ягодицам.

– Яжду.

– Oui, mon Exorciste!10[10]– отсалютовала Софи, устраиваясь в кресле и разворачивая его спинкой к не-актрисе.

«Пока ты, старая магическая блядь, будешь скакать на хуе Тихони, я покувыркаюсь с целым общежитием, а то и со всем городом! Если, конечно, захочу».

– И всё-таки он жидкий, – протянула Софи, глотнув из кружки. – Пить можно. Я ожидала худшего.

«Как же есть хочется. Но шанс увидеть мальчиков во время прочистки труб этой сучки может больше не представиться. Что же делать?»

На кружку падал рассеянный луч уличного света. Присмотревшись, Софи различила на ней размытые очертания люстры.

– Хм-м…

Отхлебнув ещё, Софи повертела кружку в руках. Гладь цикория отражала предметы лучше кружки, но наклонить сосуд так, чтобы ничего не пролить, оказалось слишком сложно. Оставалось довольствоваться малым и терпеть вплетающиеся в отблески узоры.

– Та-а-ак…

В керамике отражалась Валерия, сидящая на краю кровати. Подхваченные незримыми руками волосы колдуньи улеглись назад, нижнее бельё сползло с бёдер, а халат соскользнул с плеч, обнажив грудь.

– Ммм…– Валерия сонно поцеловала воздух перед собой. Кровать заскрипела, будто кто-то переполз с одного места на другое. Колдунья откинулась назад и раздвинула ноги; в чашке всё ещё отражалась она одна, но кто-то или что-то не давало ей упасть, словно женщина упиралась спиной в невидимую стену.

«Хорошая девочка».

– А-ах…– простонала Валерия, закрыв глаза. Складки кожи, обрамлявшие её лоно, обнажили влажную розовую плоть. Невидимые руки тискали груди, чуть сдавливали торчащие соски.

Колдунья блаженно вздохнула и сладострастно провела языком перед собой, словно облизывая воздух. Затем её волосы аккуратно собрались в хвост и приподнялись. Валерия открыла рот.

Из-за недостатка света Софи не могла разглядеть все подробности, но звуки сдерживаемой икоты и ритмичные движения в горле Валерии недвусмысленно намекали суккубу на характер новых ласк.

«Этому горлышку можно засунуть и поглубже».

Вдруг Валерия оттолкнула от себя воздух – так это выглядело в отражении – и шумно выдохнула. С подбородка колдуньи свисали нити слюны. Откашлявшись, Валерия бросила угрожающий взгляд на затылок Софи.

– Ты слишком долго пьёшь эту дрянь. И слишком громко мыслишь.

«Ой!»

– Иди, развлеки кого-нибудь. А то ещё позеленеешь от зависти.

– Да, госпожа.

3

Тишина бывает разная. Гнетущая, умиротворяющая, зловещая. Она может ввести в дрёму, заставить заплакать или подтолкнуть к самоубийству, погасив неокрепший разум. Тишина даже звучит для каждого по-своему. Стук в висках, биение сердца, музыка космоса…

Для Коли тишина – это эмбиент. Хор детских голосов, сливающихся в одну едва различимую ноту. Этот звук, или отсутствие звука, хорошо подошёл миру перед глазами. Его мир – стена, серая потрескавшаяся стена. Она бы затерялась на фоне холодного хмурого неба, словно риф посреди океана или обломок каменного здания на краю поляны, существуй это небо или эта поляна в Колином мире. Но его не было. Первое время – только стена.

Но только первое время.

Коля не заметил, когда появиласьона. Словно закатное солнце, на стене расцвела грива красно-рыжих волос, волнами ниспадающих на молочно-белую спину. Лишь россыпь родинок на плечах и лопатках выделялась на коже, гладкой и манящей. Затем онаразвернулась, плавно и неспешно.

Коля не мог обнять её. Не мог поцеловать или прикоснуться к маленькой груди. Он не был режиссером этого фильма, даже актёром, всего лишь оператором за статичной камерой: не моргнуть, не отвернуться, не опустить взгляд ниже белоснежной поясницы.

Онавидела его. Смотрела, минуя внешность, в самую суть. Печальное лицо дразнило своей недосягаемой красотой. Карие глаза мутнели, но в них неизменно горел огонёк дерзкой живой души.

«Камера» медленно отъезжала назад. Стена не заканчивалась, не желала обрываться. В поле зрения попали девственно гладкие бёдра. Голова рыжей богини выглядела пятном крови, оставшимся после жертвоприношения.

Она и жертва, и алтарь одновременно. Соперник и главный приз. Краски и холст к ним.

– Возьми же меня… – Её губы расплылись в бесстыжей улыбке, обнажив жемчужные зубы.

Коля пожелал коснуться еёи протянул руки, которых у него не было.

Мир помутнел, словно намыленное стекло. Сперва еёглаза, а затем и всё лицо превратилось в меловое месиво, вихрь, спираль. Губы последними стерлись в нежно-розовую пасту. Двусмысленная улыбка – кроткая, но в то же время манящая – вселила надежду и тотчас обрекла мальчика на отчаяние, исчезнув из реальности.

Слабый вздох поставил четкую границу между грезой и бытием. Несколько секунд Коля глядел в стену в тщетной попытке различить в узорах обоев сокровенные очертания. Темнота, друг тайных желаний, делала всё возможное, но самое большое, на что был способен мрак – это низвести всё в уже приевшееся сизое месиво. Лишь после признания этого, Коля пошевелился под одеялом. Тело горело, но мальчик мёрз. Ломило в костях, особенно в позвоночнике. Резало в глазах, пересохло во рту. Лоб гудел. Нечто липкое и пахучее стекало по бедру, по пути присыхая к коже и одежде.

Отблески света уличных фонарей освещали незашторенную комнату не хуже заката или грядущего восхода. Коля мог спокойно различить стрелки циферблата на противоположной стене – ровно три часа, но он совершенно не слышал тиканья часов.

– Эх, Леночка… – Мальчик зажал складку одеяла между ног и обхватил его край руками, заключая в объятия.

«Приснись мне ещё раз! Пожалуйста…»

***

Софи вернулась из мира грёз. По обмороженному телу разлилось долгожданное тепло, прошла сухость в горле. Суккуб смаковала ощущения, затмившие недавнее происшествие. Принять душ, переодеться в чистую одежду – и от кошмара останутся лишь воспоминания…

И попранная гордость.

– А-а-ах, чтоб тебя!..

Стоны и рык боли, взметнувшиеся над привычными хлопками и грохотом перегруженной кровати, пробудили Софи окончательно. Её улыбка стала ещё шире. Отражение в чашке показывало женщину, зависшую над простынями спиной вниз с раскрасневшимися ягодицами и промежностью.

«Ух, моя любимая часть! Маска с потаскухи сорвана. Так её, мальчики!»

– Тебе нравится, моя госпожа? – промурлыкала Софи, зная, что колдунья ничего не скажет – по крайней мере, внятно. Удовлетворившись ответным стоном, Софи расхохоталась и не глядя послала троице воздушный поцелуй. – Я бы с удовольствием присоединилась, но, боюсь, такого кровать уже не выдержит! Ха-ха-ха!

– Ах, твою мать! А-а-ах!– Тела инкубов прижались к рвущейся из объятий жертве и не отпускали, пока та не успокоилась и не затихла.

– Ах… Вынимайте… Сейчас же!..

– Вот был у меня случай, – буднично заметила Софи, пока её подопечные сбавляли темп и выходили из растрёпанной и дезориентированной колдуньи, готовясь к завершающему штриху, – я была в мужском монастыре где-то в Испании и пробилась в групповой сон сразу одиннадцати монахов. Чувствовала себя богиней!

Со стороны кровати пахнуло прохладой. Софи умолкла: воспоминания о холодных прикосновениях смерти еще не изгладились из памяти – и закрыла рот руками.

«Ч-что? Что такое?»

Инкубы стояли над вздрагивающей, словно от брызг талой воды, Валерией. На её лице, груди и животе оседали вязкие бесцветные разводы.

Оседали и застывали на коже, превращаясь в липкую белёсую корку.

Злорадная ухмылка Софи быстро увяла. Маленькая физиологическая особенность собратьев грозила большими проблемами.

– Мамочки! Прости! – вскрикнула суккуб, сползая с кресла, и засеменила к хозяйке. – Я не подумала! Я забыла! – Софи собственноручно освобождала веки Валерии из морозного плена и со злости вытирала пальцы о кожу сородичей. Те не демонстрировали обиды или недоумения. Их лица вообще ничего не выражали.

– Дураки! Болваны! Безмозглые ёбари!

Колдунья приоткрыла один глаз. Она всё ещё дрожала, ибо ледяная сперма стекала на плечи и уже подбиралась к лопаткам.

– Госпожа, я… Я прошу прощения. Я совсем забыла, что…

Стиснув зубы, Валерия подавила дрожь, словно принимая холод как должное, и поднялась. Уже этого хватило, чтобы Софи понурила взгляд и вжала голову в плечи.

Однако болезненного удара или опустошительной бури не случилось. Валерия скривилась от дискомфорта: эякулят инкубов достиг поясницы.

Оттолкнув ближайшего из виновников своего неудовольствия, колдунья удалилась в ванную комнату.

Щёлкнул засов. В комнате стихло.

– Фу-ух… – Софи ощупала свое тело. – Вроде пронесло. – И выдохнула, едва не завалившись вперёд.

Серокожие близнецы молчаливо ждали.

– Живая, – повторила Софи, но, заметив на себе взгляды, раздражённо махнула рукой.

Демоны переглянулись и молча растаяли во мгле.

В ванной зажурчала вода. Из-под двери в спальню просочился электрический свет.

– Ещё не пронесло. Надо что-то предпринять. – Желтая полоса между дверью и косяком манила и пугала одновременно. – Надо что-то придумать!..

4

Из лейки душа хлынула вода. Валерия не стала ждать прогрева и шагнула под струю, подставляя ей лицо и грудь. «Всё лучше промозглого инкубьего семени». Белёсая плёнка слезала с кожи неохотно, словно соль, въевшаяся в обувь, вода же ощущалась сухой щёткой. От таких ощущений глаза невольно заслезились. Наконец, адский след начал стекать с тела мерзким студнем и опадать в ванну.

Сплюнув, колдунья потянулась за шампунем: «мускулы» не отличились аккуратностью, и что-то могло остаться в волосах – но не закончила движение. В затылке защипало, а по спине пробежали мурашки. Так бывает, когда кто-то смотрит со стороны.

– Пожалуйста, прости мальчиков.

Шёпот суккуба едва соотносился с Софи, лишь с её женской сущностью. Слова, пропитанные стыдом и чувственностью, звучали не из-за занавески или спины, а журчали в голове, словно сокровенные мысли на страницах дневника. Валерия не стала оглядываться, ей хватило и отражения в кране. Один размытый силуэт, одно обнажённое тело – её собственное. Кроме того, Валерия пока чтоне жаловалась на слух, и вторжение в ванную не осталось бы незамеченным.

– Они ещё молоды и глупы. Не способны выразить и десятой доли моей… моей признательности.

– Зачем вышла из тела?– Валерия подставила волосы под поток. Вода к тому моменту нагрелась. – Собираешься выжить меня из моего?

– Не говори так. Я поклялась, что не причиню тебе вреда. Помнишь? – напомнила Софи, пока Валерия выдавливала из упаковки гель и втирала его в волосы. – Моё тело живо и спит, спит в кресле.

– Хм.

– После стола останутся синяки, а посягать на постель благодетельницы – это уж чересчур, прелестная госпожа.

Валерия ощутила робкое дуновение горячего ветра на уровне шеи. Не прислушавшись к ощущениям, его можно было принять за поцелуй.

– Не льсти, у тебя плохо получается.– Колдунья качнула головой, демонстрируя суккубу острый профиль, одновременно ловя боковым зрением густое марево за спиной. – Красота угасает со временем. Я могу лишь отсрочить неизбежное, но не повернуть процесс вспять.