Ходячие города. Том 1. Механическое сердце
Гвоздь прыснул, почти поперхнувшись крупой.
— Под потолок… бак…
— А над нами — элитный инспектор, — продолжал Кочерга, — только зашёл проверить, как "ресурс справляется". Входит, а над головой у него железная бочка летает и масло из неё капает, прям ему на плечи. Он орёт: "Кто отвечает за безопасность?!" Я ему кричу: "Ты, если сейчас под бак не отойдёшь!"
Нора уже смеялась в голос, прижимая ладонь к губам. Даже те, кто сидел в другом углу, обернулись.
— В итоге, — старик развёл руками, — бак обратно в пол ушёл, напарник неделю ходить не мог, инспектор три дня отмывался, а в отчёте написали: "проведены успешные испытания крепёжных систем при экстремальной вибрации".
Гвоздь хохотнул:
— Испытания, мать их…
Лекс неожиданно для себя тоже рассмеялся. Сначала коротко, хрипло, будто кашлянул, потом смех сам вырвался, живой, резкий. В груди что-то оттаивало от этого звука, как снег от горячей трубы. На миг исчезли патруль, кровь, утренний допрос — только картинка летающего бака и инспектор с маслом на плечах.
Кочерга прищурился добрее, чем обычно.
— Вот, — сказал он. — Значит, ещё живём. Пока умеем ржать над баком — не совсем ещё железо.
Лекс доел свой кусок сухаря, проглотил с трудом, но уже без того тяжёлого комка в горле. Вибрация "Востока" под ногами казалась всё той же, только теперь в ней было меньше холода. И всё равно, на краю этого тёплого круга смеха стояла тень мысли: "А в следующем отчёте, если что, нас тоже запишут как "успешные испытания при экстремальной нагрузке"."
Вечером отсек дышал тяжёлой усталостью: гул "Востока" стал мягче, глуше, но от этого напряжение не уходило, а только прижималось ближе к коже. Лекс сидел на нижней койке, уткнувшись в разобранный фонарь. Корпус давно треснул, стекло в паутинке, контакты зелёные от окиси. На коленях — тряпка, на ней аккуратной россыпью разложены мелкие винтики, пружинка, мутная линза.
Гвоздь за соседним столом возился с карабином: затвор разобран, пружина вытянута, тряпка чёрная от нагара. Он зевал так широко, что хрустела челюсть, но руки продолжали машинально протирать металл.
— Ты его до молекул разберёшь, — буркнул Лекс, тонкой отвёрткой поддевая контакт в фонаре. — Он потом обидится и стрелять откажется.
— Если обидится, — Гвоздь фыркнул, не поднимая глаз, — я ему объясню, что у нас выбора нет. Стрелять или в утиль. Нам это знакомо.
Нора сидела на верхней койке, свесив ноги, и пыталась починить ремень к кобуре: пряжка треснула, края кожи растрепались. Она тянула шило, словно хотела проколоть не ремень, а весь этот день.
— Лекс, — она скосила взгляд вниз. — Скажи честно, у нас где-то спрятан склад батареек, о котором знают только избранные?
— Спрятан, — не отрываясь, ответил он. — В мечтах начальства. Там же, где запасные фильтры, свежий хлеб и нормальная вода.
— Я серьёзно, — Нора спрыгнула, приблизилась. — У меня голова раскалывается от этих мигающих фонарей. У дежурного — ноль, на складе — ноль, на верхних — "по отчётам хватает". И только твой вот живёт третью войну. На колдовстве?
— На упрямстве, — Лекс вытащил почерневшую батарейку, покрутил. — Эта сдохла. Ещё раз поставлю — потечёт, и тогда точно выкинуть.
— Так ты поэтому его не отдаёшь в общий? — ухмыльнулся Гвоздь. — Боишься, что его там до конца высосут?
— Я боюсь, что вы им будете светить в глаза друг другу, пока у нас под ногами магистрали рвутся, — отрезал Лекс. — Фонарь должен сначала смотреть на трубы, а уже потом на рожи.
— На мои трубы тоже иногда полезно посмотреть, — проворчала Нора, возвращаясь к ремню. — Может, ещё не всё развалилось.
В отсеке кто-то щёлкнул затвором, в дальнем углу ругнулись — молодняк опять уронил магазин. Звук отдавался в висках, как напоминание: даже вечером оружие не убирают далеко, держат под рукой, будто ждут, что сейчас в переборку кто-то начнёт ломиться.
Лекс достал из кармана ещё одну батарейку — старую, с облезлой маркировкой. Пальцами почувствовал лёгкую выпуклость на боку.
— Эта ещё дышит, — сказал он. — Но если её сейчас вкрутить — хватит на одну ночь. А потом фонарь превратится в погремушку.
— То есть выбор: сегодня светим нормально, завтра идём на ощупь, — резюмировала Нора. — Или сегодня экономим, завтра всё равно идём на ощупь, но слегка менее злые.
— Ты будешь злой при любом раскладе, — заметил Гвоздь. — Так что я за первый вариант.
— А я за второй, — Лекс задумчиво повертел батарейку. — Завтра нас могут дёрнуть на внешку или к щитам. Если там всё вырубится, без света нам точно конец.
— Нам без света везде конец, — отозвался Гвоздь. — Я вот в Пустоши так раз промахнулся, когда фонарь сдох. До сих пор вспоминаю ту морду, которая из тьмы вылезла, и радуюсь, что она промахнулась первой.
— Потрясающая история перед сном, — скривилась Нора. — Спасибо, очень успокоила.
Тишина повисла на пару ударов сердца. Лекс вставил батарейку, провернул крышку, встряхнул фонарь. Лампочка дрогнула, вспыхнула мягким жёлтым светом, чуть моргнула и устоялась.
— Видишь? — он поднял его к лицу Норы. — Жив. Но если будешь светить без нужды — сам его зарою.
— Ладно, мамка, — фыркнула она, отодвигая свет рукой. — Буду включать только на крайних стадиях ужаса.
— Это на каких? — хмыкнул Гвоздь. — Когда каша закончится или когда элита спустится "лично проверить условия труда"?
— Когда нас опять в ряд выстроят, — тихо сказал Лекс. — И начнут смотреть, кто дёрнется. Вот тогда фонарь пригодится, чтобы видеть, кому именно в глазах дрожь.
Он погасил свет, оставив только тусклую лампу под потолком. Гул "Востока" стал слышнее, будто ходок прислушивался к их разговору. Плечо под бинтом ныло, пальцы были в мелких порезах от металла, глаза резало от недосыпа. Усталость навалилась сразу, тяжёлая, вязкая, но под ней всё равно жил тонкий слой напряжения — как ток в старом кабеле: вроде бы ещё держит, а в любой момент может прошить насквозь.
— Как же надоело чинить всё, что разваливается быстрее, чем мы успеваем дышать, — выдохнул он, убирая фонарь в карман.
— Привыкай, — отозвался Кочерга из темноты у двери, где он незаметно устроился с кружкой. — Пока ты устаёшь — ты живой. Когда перестанешь чувствовать, что устал, значит, всё, техник. Значит, уже "списан".
Лекс усмехнулся коротко, без радости.
— Пока что я чувствую слишком много, — сказал он. — И усталости, и лишних глаз на затылке.
— Зато фонарь работает, — подвела итог Нора. — Мелочь, а приятно.
— На "Востоке" любая мелочь, которая ещё светит, — роскошь, — ответил Лекс и только тогда позволил себе на секунду закрыть глаза, прислушиваясь к гулу металла, под которым пряталась собственная, не проходящая тревога.
В спальном отсеке было полутемно, лампа под потолком тлела, как уставший глаз. Люди уже разбрелись по койкам, кто-то храпел, кто-то шептался, прикрывшись одеялом. Лекс лежал на спине, уставившись в потемневшую переборку так, будто там могла появиться ответ. Металл под ним вибрировал — привычно, ровно, но теперь в каждом толчке он слышал не просто шаги "Востока", а стук чужих сапог по его нервам.
Мысли о Софье ходили по кругу, не давая провалиться в сон. С одной стороны — её голос: спокойный, расчётливый, когда она говорила про муфту, про "кашель" блока, про шанс. Рядом — её руки, ловко крутящие замок, выдёргивающие патроны из подсумка убитого. Она была слишком удобной, слишком нужной там, где никто из "своих" даже не знал, как выглядят верхние коридоры.
С другой стороны — её же предупреждение: ты уже в списках, ты уже светишься. "Кто-то нас сдал." Кто? Шрама? Связной? Тот дрожащий сменщик? Или вовсе не "кто-то из них", а чья-то камера, чей-то микрофон, чей-то аккуратно сложенный рапорт, где в графе "подозрительная активность" стоит его фамилия. Доверять ей дальше — значит нырять глубже в эту яму, где стены из протоколов и доносов.
"Бросить сейчас?" — спросил он сам себя. — "Сказать: всё, хватит, чиню только трубы, диверсии без меня?" Смешно. Никто не поверит. Подполье решит, что он играет на элиту. Элита решит, что он играет на подполье. Оба будут правы и одновременно нет — он просто пытается выжить на перекрёстке, где с двух сторон едут бронепоезда.
"Софья", — имя легло на язык тяжёлым куском железа. Она могла быть всем: проводником, ножом, щитом, плёткой. В ней было слишком много от верхних и слишком много от нижних сразу. Можно ли ей доверять? Ответ был простой и неприятный: "Нет". Но можно ли без неё вытащить хоть кого-то, когда начнётся настоящая мясорубка между "Востоком" и "Северянином"? Ответ был таким же честным: "Тоже нет".
Двойная жизнь уже не казалась чем-то особенным. Днём он был техник Крымов, который матерится на фильтры и подтягивает хомуты. Ночью — человек, который знает, где у ходка мигают щиты, и кого можно провести через слепую зону. Каждый новый шаг делал обе роли тоньше, как трос, на котором он балансирует. Рано или поздно трос лопнет — вопрос только, кто первым дёрнет.
"Продолжать", — подумал Лекс, чувствуя, как от самой мысли внутри поднимается усталый протест. — "Пока есть шанс хоть немного направлять этот бардак. Пока есть кому делить сухарь и смеяться над летающим баком. Пока я могу хоть иногда выбирать, кого вытаскивать из-под плит." А если его вытащат самого — ну что ж, "Восток" давно привык жрать своих.
Он уже почти проваливался в вязкий, тревожный сон, когда по переборке справа вдруг коротко, резко стукнули. Один раз. Второй. Слишком чётко, чтобы списать на обычную вибрацию, слишком глухо, чтобы это был просто сосед, пинающий стенку во сне.
Лекс замер, задержал дыхание. Ухо само нашло металл, как в детстве, когда он слушал шаги ходка с отцом. За стенкой кто-то был. Или прошёл. Или остановился.
Шорох, едва слышный, будто кто-то на цыпочках отступил от переборки. Потом — тишина. Только гул "Востока" и чужое, неглубокое дыхание вокруг.
"Подслушивали?" — холодком пробежало по спине. Сегодня он говорил мало, но думал громко. А в этом ходке иногда казалось, что сами стены умеют слушать.
— Завтра, — прошептал он одними губами в темноту, сам не зная, к кому обращается, к себе или к ходке. — Если доживём до завтра — тогда и решим, кому верить.
Металл под ним дрогнул, словно в ответ. Лекс закрыл глаза, притворяясь спящим — на случай, если за стеной ещё кто-то стоит. Сон пришёл кусками, рваный, тревожный, как сама жизнь в "Востоке", который нёс их навстречу "Северянину" и своим собственным тайным спискам.
Глава 10. Провал операции
В "гараже" стоял кислый, тяжёлый воздух — пахло эмульсией, горелой изоляцией и страхом. Лампа под потолком была завешена тряпкой, свет просачивался жёлтым пятном, вырывая из темноты лица: связной, парочка старых, ещё двое молодых. Шрамы не было. Его отсутствие ощущалось громче любого голоса.
— Повторяю, — связной провёл костяшками по столу, оставив на металле жирную полоску, — Шрама нет. Канал "три-Н" обрублен, метки на контейнерах — чужие. Вчера у нас был человек наверху, сегодня — пустое место. Это не случайность.
— Значит, кто-то слил, — глухо сказал один из старших, морщась. — После ночи по верхним у них слишком много совпадений. Патруль, блок, наши маршруты… Кто-то не выдержал.
— Или очень хорошо выдержал, — добавил молодой, тот самый, с дрожащими руками. — Сказал ровно то, что нужно, тем, кому надо.
— Вопрос один, — связной поднял взгляд. — Кто.
Гул прошёл по темноте, как ток. Кто-то шепнул: "может, мальчишка…", кто-то — "может, тот, кто наверх ходит чаще всех". Несказанное слово "Софья" висело в воздухе, как трос над пропастью.
— Я вижу только одну кандидатуру, — наконец произнёс связной. — Та, у кого есть доступ вверх и вниз. Та, кто знала про блок, про патруль и про наши точки. Если элита вычислила часть схемы, логично, что они начали с неё. Или с тех, с кем она работает.
— Тебе не кажется, что ты слишком быстро выходишь на её имя? — голос Лекса прозвучал жёстче, чем он рассчитывал.
Несколько голов развернулось к нему. В тени мелькнули недовольные взгляды.
— Она проводник, — связной сузил глаза. — Проводники первым делом становятся источниками утечки. Достаточно одной "ошибки" — и вся цепочка у них в кулаке. Ты с ней ходил. Ты её прикрывал.
— Потому что без неё мы бы вообще не добрались до развязки, — отрезал Лекс. — И без неё у нас не было бы слепого окна по камерам. Ты хочешь повесить провал на того, кто дал нам хоть какой-то шанс?
— Провал, техник, — связной стукнул пальцем по столу, — в том, что у элиты теперь есть два трупа и следы вмешательства. А у нас — минус Шрама и минус канал. Вот это факт, а не твой "шанс".
— Факт ещё и в том, — Лекс сделал шаг вперёд, чувствуя, как под ногами глухо откликается "Восток", — что в патруль стрелял я, а не она. И если бы она хотела нас сдать, достаточно было бы одного слова наверху: "Крымов был там". Но пока я здесь, а не в карцере.
— Пока, — холодно уточнил связной. — Ты уверен, что это не просто более длинная верёвка?
— Уверен в одном, — Лекс смерил его взглядом. — Софья была рядом, когда мы отключали блок. Она рисковала не меньше нас. Шрама рядом не было. А вот о том, где и с кем он вчера шептался, я знаю только по твоим словам.
В "гараже" на миг стало очень тихо. Один из старших кашлянул, молодой отступил на шаг, будто боялся оказаться между ними.
— Аккуратнее, техник, — голос связного стал мягче, но от этого только опаснее. — Ты сейчас ходишь по той грани, где из "своего" быстро превращаются в проблему.
— Я уже проблема, — устало хмыкнул Лекс. — Для верхних — потому что знаю слишком много. Для вас — потому что не киваю молча. Но если начать искать "стукача" по принципу "самая удобная жертва" — далеко не уедем.
— Предлагаешь что? — спросил кто-то в стороне. — Считать, что никто никого не сдавал? Само всё получилось?
— Предлагаю, — Лекс перевёл взгляд на связного, — не резать ту связку, через которую у нас ещё есть выход наверх. Пока Софья жива и не в их застенках — она нам нужнее как проводник, чем как удобный виновный. Хочешь искать крота — смотри шире. Маршруты, контейнеры, записи в журналах. Не только её и не только меня.
Связной долго молчал, барабаня пальцами по металлу.
— Ладно, — процедил он наконец. — Пока что имени не будет. Но запомни, Крымов: если всплывут детали, о которых знали только вы двое, — первым я приду не к ней. К тебе.
— Очередь не занимай, — отрезал Лекс. — Они сверху очень не любят, когда кто-то их опережает.
По углам кто-то нервно усмехнулся, кто-то, наоборот, опустил глаза. Паника никуда не делась — просто легла под кожу, как вечная вибрация "Востока". Операция сорвалась, люди пропали, и теперь каждый понимал: достаточно одного шёпота не туда — и следующим обсуждаемым здесь будет уже его имя.
Ночной ярус верхов был похож на внутренности чужого зверя: широкие коридоры, слишком чистый металл, редкие лампы с холодным светом, камеры под потолком — мёртвые глаза, которые, как знали Лекс и остальные, сейчас видели не совсем то, что происходит в реальности. Они шли впятером, тени вытягивались по полу, шаги глушили мягкие накладки на подошвах.
— Быстрее, — прошипел связной, шагая первым. — Пока наверху спорят, чей сбой важнее, у нас есть окно.
— У нас всегда "окно", — буркнул Гвоздь, не отставая от Лекса. — Только всё время создаётся ощущение, что мы пролезаем в форточку на сороковом этаже.
Ночной переход шёл "в обход элиты" — по обслуживающим галереям, куда из совета ходили разве что с проверками. Лекс чувствовал, как под ногами вибрация другая — здесь шаги "Востока" доходили мягче, но звук откуда-то сверху, из района совещаний, грохотал громче. Наверху явно шло что-то похожее на войну голосов.
Они дошли до вертикальной шахты, где старая лестница вела на следующий ярус. Металл ступеней был потёртым, перила полузаржавевшими, но это всё равно было лучше, чем голая стена.
— По одному, — бросил Лекс, проверяя первую ступень ногой. — Дистанцию держим, если что под нами рухнет, чтобы не сложиться в одну кучу.
Связной полез первым, за ним — Лекс, дальше Гвоздь и двое молодых. Вверху, на уровне решётчатой площадки, тускло мигала лампа, отбрасывая на стены полосатые тени.
Металл тихо скрипел под ботинками, пальцы стискивали перила, пот выступал на ладонях. В шахте пахло пылью и старой краской, подмешивался лёгкий запах озона — где-то поблизости шли силовые кабели.
— Не нравится мне это, — проворчал Гвоздь, поднимаясь следом за Лексом. — Верхние любят писать в отчётах "лестница признана аварийной", а досрочно её снимать забывают.
— Помолчи, а то сама обидится, — процедил Лекс, поддёргивая ремень рюкзака.
На половине пути наверх что-то нехорошо хрустнуло. Лекс ощутил, как ступень под ногой чуть просела и тут же подался вверх, передавая вес на следующую.
— Осторожно, третья снизу гуляет, — крикнул он вниз, не дотягиваясь рукой.
— Принял, — отозвался один из молодых.
В этот момент "Восток" дёрнул опоры — короткий, но ощутимый рывок. Шахта дрогнула целиком, лампа наверху мигнула, перила под ладонями встряхнуло. И достаточно было одного неверного шага.
Снизу раздался сдавленный мат, глухой лязг. Лекс успел обернуться на долю секунды и увидел, как одна из нижних ступеней ломается пополам, словно гнилая кость. Молодой техник, тот, что шёл последним, с криком срывается вниз. Нога уходит в пустоту, пальцы не успевают зацепиться, тело бьётся о стену и летит.
Удар о нижнюю площадку был коротким, мясистым. Металл звякнул, как пустой бак, потом послышался сип — попытка вдохнуть.
— Чёрт! — Гвоздь чуть не сорвался, но Лекс рванул его за плечо. — Держись! Если сейчас попрёшься вниз, завалишь остальных!
— Он же… — в голосе Гвоздя была паника.
— Стоять! — рявкнул Лекс и первым бросился вниз, двигаясь так быстро, как позволяли руки и плечо под бинтом. Лестница стонала, но держала.
Внизу парень лежал лицом к решётке. Под ним уже расползалась тёмная лужа, кровь просачивалась сквозь клетки площадки, капала в глубину шахты. Нос разбит, губы в крови, один зуб торчит под неправильным углом. Глаза бегают, как у зверя, зажатого в углу.
— Живой, — выдохнул Лекс, присаживаясь рядом. — Тихо, тихо, дыши.
— Я… я нормально… — пробулькал парень, тут же закашлялся, кровь брызнула на решётку.
— Нормально он, — пробормотал спустившийся Гвоздь, вытирая лоб. — Лицом пол-площадки перекрасил, но "нормально".
Лекс аккуратно перевернул пострадавшего на бок, чтобы тот не захлёбывался, оглядел. Челюсть цела, ключицы целы, ноги на месте, но лицо — сплошное кровавое месиво, кожа содрана, губы распухли.
— Дальше он с нами не идёт, — глухо сказал связной сверху. — Оставим в нише, отметим координаты, потом заберём. Сейчас некогда.
— Конечно, некогда, — взорвался Лекс. — Лестницы ломаются, люди летят — у нас же график.
— У нас война, техник, — отрезал связной. — И "обход элиты" не ждёт, пока ты каждому нос перевяжешь.
Лекс сжал зубы, вытащил из кармана тряпку, быстро прижал к разбитому лицу парня.
— Дыши ртом, — тихо сказал он. — Тебе повезло. Лестница решила не делать из тебя дырку.
Молодой хрипло хохотнул, больше от шока, чем от шутки.
— Если… если что… — проскрипел он, — скажите… что я…
— Скажем, что ты лестницу победил, — оборвал Лекс. — Лежи и не геройствуй.
Они втолкнули его в нишу у основания шахты, укрепили вокруг старые ящики, накинули сверху брезент. Импровизированное укрытие выглядело жалко, но лучше, чем оставлять его на открытой площадке.
— Пошли, — бросил связной. — Каждый удар "Востока" сейчас — лишний шанс, что нас засекут.
Лекс ещё раз глянул на брезент, под которым слышалось тяжёлое дыхание, и вернулся к лестнице. Теперь каждый шаг давался тяжелее: металл под ногами казался менее надёжным, воздух в шахте — плотнее. Ночной обход элиты превращался в обход собственных страхов, а кровь на решётке добавляла к операции новый счётчик времени: сколько ещё таких падений выдержит их маленькая война, прежде чем всё окончательно развалится.
Верхний коридор встретил их тишиной, от которой звенело в ушах. Слишком чистые стены, аккуратные швы, редкие лампы под потолком — всё это казалось другим миром после нижних кишок. "Восток" здесь гудел глухо, как будто специально придавливал звуки.
Первым странность заметил Гвоздь. Он остановился, поднял руку, нюхнул воздух.
— Кровью тянет, — прошептал он. — Свежей.
Лекс уже видел: на светлом полу тянулась тонкая, неровная полоса, тёмная, ещё не успевшая засохнуть. Кровь уходила в боковой сервисный лаз, к узкой двери с табличкой "Только персонал".
— Проверим, — коротко бросил связной. — И тихо.
Они прижались к стене, Лекс подтолкнул дверь плечом. Та поддалась с жалобным скрипом. Внутри, в низком помещении между силовыми шкафами, пахло озоном, потом и болью. На полу, прислонившись спиной к стояку, сидел их человек — один из подпольщиков, худой, с вечной ухмылкой, сейчас вывернутой в гримасу. Кислый.
Правая штанина у него была пропитана кровью от бедра до сапога. Тряпка, намотанная на рану, уже не держала — промокла, потемнела. Лицо белое, губы потрескались, глаза блуждали.
— Опоздали на вечеринку, — пробормотал он, увидев их, и попытался улыбнуться. Вышло плохо.
— Чем тебя так? — Лекс уже опускался рядом, бросая рюкзак.
— Патруль, — прохрипел Кислый. — Не тот, что вы… Другой. Успел свернуть, пока они думали, что я "просто техник". Но… — он попытался шевельнуть ногой и зашипел, пальцы вцепились в металл. — Пули у них не различают, кто "просто".
Связной зарычал:
— Мог бы не геройствовать.
— Мог бы и не жить, — огрызнулся Кислый, но голос уже плыл. — Что, бросите?
— Заткнись, — спокойно сказал Лекс. — Сначала посмотрим.
Он ножом разрезал пропитанную тряпку, отлепляя от кожи. Под ней открылась рана — рваная борозда по бедру, чуть выше колена. Пуля прошла по касательной, но глубоко: мясо вспухло, края почернели от засохшей крови. Уже хорошо, что не кость. Плохо — что если сейчас не зажать, он вытечет здесь тихо, пока наверху спорят.
— Воду есть? — бросил Лекс.
Гвоздь уже тянулся к фляге.
— Полфляги, — проворчал он. — Если что, будем потом слюной запивать.
— Пойдёт, — Лекс поднёс флягу к ране. — Кислый, сейчас будет больно. Очень.
— Ты поздно… предупреждаешь… — прохрипел тот. — Уже больно.
— Ремень, — сказал Лекс. — В зубы.
Нора молча стянула ремень с пояса, сунула Кислому.
— Кусай, — приказала. — Если заорёшь — сбежится пол-этажa.
Кислый ухватил ремень зубами, сжал так, что заскрипела кожа.
Лекс вдохнул, вылил струю ледяной воды прямо в рану.
Тело под его руками выгнулось, как от электрического разряда, пальцы Кислого забились в металл пола. Он издал глухое, звериное "мммхрр", ремень в зубах натянулся, жилы на шее вылезли. Вода потемнела, смешиваясь с кровью, потекла по полу.
— Ещё, — коротко сказал Лекс, выливая остаток. — Держись, держись…
Кислый дёрнулся, потом обмяк, тяжело задышав, ремень едва не вывалился изо рта. Глаза стекленели, но ещё держали фокус.
— Я жив? — простонал он, выплёвывая кожу. — А то всё это зря было?
— К сожалению, да, — хмыкнул Гвоздь. — Умирать будешь позже.
Лекс выжал мокрую, но ещё более-менее чистую часть старой тряпки, туго намотал поверх раны, подтягивая края.
— Выше, — подсказала Нора. — Жгут нужен, а не платочек.
— Жгутом ему ногу отрежешь, — рыкнул Лекс. — Пока хватит перетянуть. Нам нужно, чтобы он дошёл хотя бы до ниши, а не остался здесь декоративным пятном.
Кислый зажмурился, когда Лекс затягивал на бедре ещё один ремень, выше раны, на грани жгута.
— Если… если меня спишут, — пробормотал он, — скажите наверху, что я…
— Наверху мы скажем, что здесь всё "по регламенту", — отрезал связной. — Иначе сюда пришлют целую толпу.
Лекс посмотрел ему в глаза.
— Встанешь?
— А у меня есть выбор? — Кислый попытался усмехнуться.
Они вдвоём подхватили его под плечи, подняли. Нога тут же подломилась, но ремень держал кровь, а их руки — тело.
— Пошли, — выдохнул Лекс. — Пока ты можешь идти — ты жив. Лежать будем потом. Если будет где.
В "гараже" снова было тесно, хотя людей пришло меньше, чем обычно. Кислый лежал на паре поддонов у стены, накрытый брезентом по пояс, дышал тяжело, но ровно. Остальные стояли или сидели на ящиках, лица тусклые, как свет под тряпкой над лампой.
— Сектор верх-два перекрыт, — сухо отчеканил связной, глядя в помятый планшет. — Доступ по нашим меткам больше не проходит. Канал через силовой блок — выжжен. Шрама нет, двое наверху "временно изолированы". Операция считается проваленной.
— Это мы уже поняли, — мрачно бросил Гвоздь. — Вопрос не "провалена", вопрос "кто теперь следующий".
— Следующий — тот, кто продолжит дергаться там, где уже светится, — отрезал связной. — Поэтому с верхними контактами временно завязываем. Любые выходы к элите — только через меня.