Ходячие города. Том 1. Механическое сердце

Лекс поднял голову от бинта на бедре Кислого.

— А Софья?

В "гараже" будто выключили звук. Несколько голов одновременно повернулись к нему, кто-то скривился. Связной медленно опустил планшет.

— Что "Софья"?

— Её там сейчас тоже закручивает, — сказал Лекс. — Она светилась рядом с нами не меньше. Без её каналов мы до блока вообще не добрались бы. Если сейчас вы отрежете её, как гнилушку, — наверху сами решат, что она лишняя.

— Нам не по пути с теми, у кого под ногами два мира сразу, — глухо сказал один из старших. — Она наверху своя, не маленькая, выкрутится.

— Она наверху "своя" ровно до того момента, пока удобно, — рявкнул Лекс. — Вы серьёзно думаете, что совет будет нянчиться с человеком, который водил их ресурс к силовым блокам? Если мы ей не поможем, она первой полетит в карцер. А за ней — все, кто с ней засветился. То есть мы.

— Ты слишком за неё вписался, техник, — прищурился связной. — Слишком горячо. Не потому ли, что вам вдвоём есть что скрывать?

— Мне есть что скрывать независимо от неё, — рывком ответил Лекс. — Но если мы сейчас её бросим, мы сами себе хвост обрежем. У нас нет другого человека, который может разгуливать по верхним, как по дому. Ни ты, ни я туда так не зайдём.

— Ты предлагаешь что? — холодно спросил старший. — Пойти наверх и официально попросить "верните нам нашу девочку, она ещё пригождается"?

— Я предлагаю не закрывать все шлюзы разом, — Лекс шагнул ближе к столу, кулаки сжались. — У вас есть запасные метки, старые каналы, люди, которые всё ещё в доверии. Узнайте, что с ней. Передайте ей, что её здесь не списали. Дайте ей хотя бы понять, что она не одна.

— Сентиментальничаешь, — хмыкнул кто-то в углу. — Завтра, глядишь, ещё и портреты повесим.

— Это не сентименты, — Лекс ударил ладонью по краю стола, металл звонко откликнулся. — Это расчёт. Если она поймёт, что мы её бросили, у неё будет только один выбор: спасать свою шкуру за наш счёт. И тогда настоящие имена наверху она назовёт без запинки.

Связной долго молчал, склонив голову. Потом его взгляд стал жёстким, как рёбра ходка.

— Ты понимаешь, Крымов, что, говоря "мы", ты уже слишком глубоко влез? — медленно произнёс он. — Ты требуешь ресурсов ради человека, которого половина здесь считает потенциальным стукачом.

— Половина здесь вообще не знает, как выглядят потолки, — отрезал Лекс. — А она там живёт. Это наш единственный глаз наверху, и вы готовы его выколоть, потому что страшно.

Один из молодых шагнул вперёд, голос у него дрожал, но слова были резкими.

— Смотри, техник. С такими речами легко забыть, на чьей ты стороне. "Слишком много знаешь", "слишком много решаешь за других"… Таких у нас долго не держат.

Лекс развернулся к нему, глаза блеснули.

— На чьей я стороне, я как раз понимаю, — сказал он тихо. — На стороне тех, кто каждый день нюхает эмульсию и чинит то, что вы взрывать любите. На стороне тех, кому потом жить с вашими диверсиями и их ответным огнём. И да, я знаю многовато, чтобы молча кивать.

Связной поднял ладонь, обрубая спор.

— Хватит. Не забываем, где находимся.

Он посмотрел на Лекса пристально, почти с усталостью.

— Хорошо. Я дам запрос по своим каналам. Без обещаний. Если Софья жива и не под официальным наблюдением — она сама решит, хочет ли продолжать. Но учти, Крымов: ещё один шаг в сторону — и для многих здесь ты станешь не "своим", а ещё одним риском.

— Очередной раз слышу, — буркнул Лекс. — Страшнее слов "слишком много знаешь" я тут ещё ничего не встречал.

— Привыкай, техник, — тихо сказал старший. — У нас здесь это должностная инструкция.

Технический закуток возле старой вентиляционной шахты был их временным убежищем: низкий потолок, трубы над головой, с которых капала ржавая вода, одна дохлая лампа в углу. Лекс стоял у двери, слушал коридор, пока шум шагов не ушёл дальше. Потом вернулся к импровизированному "лежаку" из двух ящиков и брезента.

Софья уже сбрасывала куртку. Ткань, пропитанная потом и пылью, шлёпнулась рядом, тяжёлая, как свинец. Под ней — тонкая майка, местами порванная, на боку бинт, пожелтевший от мази и подсохшей крови. Она провела ладонью по лицу, стирая пот и грязь, размазала по щекам тёмные разводы, потом взяла кусок тряпки, смоченный в воде из его фляги, и методично протёрла лоб, шею, ключицы. Запах дешёвой мази смешался с запахом металла и влажной пыли.

Лекс сел напротив, опершись спиной о трубу. Плечо под своим бинтом тянуло тупой болью, но он привык не обращать внимания: у "ресурса" боли в комплекте.

— Давай, — сказал он, кивком показывая на её бок. — Снимай это чудо медицины. Пока не приросло.

Она молча поддела бинт пальцами, скривилась, когда липкая ткань оторвалась от кожи. На боку открылась рана — неровная полоса, уже начавшая стягиваться, но вокруг краснела раздражённая кожа, местами с пузырями от мази.

— Красота, — хмыкнул Лекс. — Ещё пара смен — и можно будет экскурсии водить: "смотрите, дети, так выглядит переработанный ресурс".

— Не ной, — отозвалась Софья, не морщась. — Ты свои дыры видел?

Она взяла чистый бинт, тот, что Лекс стащил со склада "на всякий случай", и начала перематывать бок, ловко, одной рукой, другой придерживая край. Пальцы двигались уверенно, без суеты.

— Наверху сильно доставали? — спросил он.

— По сравнению с Пустошью — так, лёгкий массаж, — пожала плечом она. — Пара вопросов, пара "случайных" толчков об стену, стандартный набор. Важнее то, что они сейчас друг на друга орут, пытаясь решить, кто виноват. Пока они заняты собой, у нас ещё есть щель.

— Щель, — пробормотал Лекс. — Люблю это слово. Между жизнью и списанием, между этажами, между чужими приказами. Мы как вода в трещинах.

Софья затянула бинт, завязала узел на животе, провела пальцами по ткани, будто проверяя, не давит ли. Потом откинулась к стене, вытянула ноги, закрыла глаза на пару секунд.

— Ты выглядишь так, будто тебя уже списали, — сказал он.

— Нас всех списали, — ответила она, даже не открывая глаз. — Просто разным ручкам дают разные сроки.

Он усмехнулся, но в горле заскребло.

— Говорят, Шрама нет, — бросил Лекс. — Кислый жив, но хромать будет, скорее всего. Патруль — двое минус. Уравнение выходит грустное.

— У нас всегда такое уравнение, — Софья наконец посмотрела на него. — Тут никто не думает категориями "навсегда". У нас все когда-нибудь кончаются. Одни чуть раньше, другие чуть позже. Вопрос только, успевают ли до этого сделать хоть что-то, что стоило риска.

— Оптимистка, — хмыкнул он. — Это ты так себя успокаиваешь?

— Нет, — пожала она плечом. — Я так считаю. Вверху смерть стыдливо прячут за формулировками. "Эксплуатационная потеря", "незапланированное событие". Внизу хотя бы честно говорят: "его больше нет".

Она потянулась, забрала у него флягу, сделала маленький глоток, подержала воду во рту, проглотила.

— Ты о своих думал? — спросила. — Отец, Резьба, этот мальчишка, что с лестницы улетел. Сколько им там "отмерили"?

— Отец верил, что делает "правильное дело", — отозвался Лекс. — Знал, что может не вернуться. Не вернулся. Резьба считал, что его трубы переживут всех. Не пережили. Мальчишка вообще ничего не успел понять.

— И это не делает их смерти ни лучше, ни хуже, — тихо сказала Софья. — Они просто случились. Как обрыв лестницы или сбой блока. Ты же сам знаешь: иногда металл ломается не потому, что кто-то виноват, а потому что ему пришло время.

— Удобная философия, — каркнул Лекс. — Никто не виноват, все просто ломаются.

— Неправильная, но честная, — парировала она. — Виноватых у нас всегда назначают сверху. А мы можем только решить, что делать с тем, что осталось.

Он посмотрел на её свежий бинт, на свою повязку под комбезом, на их ботинки, одинаково в грязи.

— Думаешь, нас тоже так же просто "кончат", когда надоест?

— Нас — точно, — спокойно ответила Софья. — Вопрос не "если", вопрос "когда" и "успел ли ты перед этим хоть раз плюнуть в сторону тех, кто решает".

Лекс неожиданно ухмыльнулся.

— Кажется, я уже пару раз плюнул.

— Я тоже, — она вернула ему флягу. — Значит, своё маленькое "дело" мы уже сделали. Осталось только не сдохнуть слишком глупо.

— Это как?

— Например, — она посмотрела ему в глаза, — не подставляться там, где можно пройти мимо. И не молчать там, где от твоего слова кому-то реально станет легче.

Он кивнул, хотя внутри всё равно было пусто и тяжело.

— Значит, живём, пока живём, — подытожил Лекс. — А остальное — уже не наше дело.

— Наконец-то ты усвоил главный принцип "Востока", — устало усмехнулась Софья. — Он идёт вперёд, даже когда с него падают куски. Нам остаётся только решать, будем ли мы кусками или теми, кто их ещё какое-то время подхватывает.

Когда вышли из закутка, "Восток" уже трясся по-другому — короткими, нервными толчками, как будто сам чуял, что его кишками шуршат лишние люди. Лекс шёл первым, Софья — за плечом, куртка снова на ней, лицо наполовину спрятано в тени капюшона. Коридор тянулся ровной кишкой, камеры под потолком мигали зелёными точками, как зрачки.

— До шахты дотянем — дальше вниз по твоим тоннелям, — прошептала Софья. — Ещё пару поворотов.

— Не сглазь, — буркнул Лекс. — Каждый раз, когда кто-то говорит "ещё пару"…

Он не успел договорить. На перекрёстке впереди вспыхнул яркий холодный свет, словно кто-то резко дёрнул рубильник. В коридор вывалился патруль — четверо, броня, визоры опущены, стволы наперевес. Один сразу поднял руку.

— Стоять! — голос резанул, как выстрел. — Идентификация, немедленно!

— Бежим, — тихо сказала Софья, и в её голосе не было ни капли сомнения.

Лекс развернулся первым, рванул назад, ноги сами нашли скорость. "Восток" под ними дёрнул опору, вибрация ударила в колени. Позади щёлкнули затворы, воздух взвыл от первых очередей. Пули били в переборку, высекали искры, рикошетом звенели по трубам.

Они нырнули в боковой техпроход, узкий, низкий, пахнущий пылью и горячим металлом. Лекс задел плечом угол, полыхнуло болью под бинтом. Куртка цепанула выступающий болт, и он почувствовал, как что-то грубо дёрнуло у груди.

— Вниз! — крикнула Софья. — Лестница слева!

Они скатились по ступеням почти вслепую. Наверху ещё орали, кто-то звал подкрепление, вдалеке уже выла тревога — не учебная, рваная, настоящая. Лекс чувствовал, как сердце колотится в горле, как воздух режет лёгкие.

Только на втором пролёте он, ухватившись за перекладину, понял, что что-то не так. Грудь под комбезом стала вдруг легче, как будто у него изнутри вырвали кусок. Он машинально сунул руку за пазуху, в потайной карман. Пальцы нащупали ткань, бумагу, жёсткий край патронной коробки. Но не то.

Нашивки не было.

— Чёрт… — выдохнул он, остановившись на полступени. — Талисман…

— Двигайся! — дёрнула его за рукав Софья. — Они уже на хвосте!

— Нашивка отца… — сквозь зубы прошипел Лекс, чувствуя, как внутри поднимается глухая, тупая ярость. — Я её…

В голове вспыхнуло: отец, ещё живой, в тесном отсеке, протягивает ему кусок собственной куртки. "Будешь носить — будешь помнить, что ходок держится на таких, как мы". Потом — мешок с вещами, сложенными чужими руками, запах морга и никто не смотрит в глаза.

— Лекс! — Софья тряхнула его сильнее. — Или я тебя сейчас тут оставляю, или ты идёшь! Выбор.

Он сжал зубы так, что хрустнуло. Картинка талисмана, валяющегося где-то в верхнем коридоре, под ногами у элитных сапог, прожгла мозг. Вернуться — значит полезть под очередь. Оставить — значит признать, что последний, маленький кусок отца "Восток" тоже сожрал.

— Ладно, — выдохнул он, рывком срываясь вниз. — Ладно. Живой нужнее, чем тряпка.

— Это не просто тряпка, — бросила Софья, не оборачиваясь. — Запомни, где потерял.

Они вылетели в нижний ярус, в привычную грязь и шум. Здесь тревога звучала тупо, глуше, как будто до них долетали только отголоски чужой паники. За спиной хлопнула задраенная переборка — кто-то из своих вовремя опустил заслонку, отрезав погоню.

Лекс остановился у стены, упёрся ладонью в холодный металл. В груди всё кипело: усталость, боль, злость, пустота там, где раньше под пальцами была маленькая нашивка. Отец, Резьба, Шрама, талисман — "Восток" продолжал брать своё, шаг за шагом.

— Ну что, Крымов, — пробормотал он себе под нос, слушая вибрацию под ладонью. — Теперь у нас с этим ходком личный счёт.

"Восток" ответил глухим ударом — то ли шагом, то ли просто игрой металла. Лекс оттолкнулся от стены и пошёл к своим, чувствуя, как вместе с болью в груди крепнет другое: упрямая, мрачная решимость дожить до того дня, когда он хоть чем-то отплатит за каждую потерю, включая ту маленькую тряпку, оставшуюся наверху под чужими ботинками.