Том 1 Грохот разломной бури
Каэрон шагнул вслед, ставя ногу максимально мягко. Грунт под сапогом чуть просел, но не осыпался. Он почувствовал, как их собственная дрожь уходит вниз, в склон, растворяясь в глубине оврага, вместо того чтобы разойтись по ровной тропе.
Тварь остановилась, наклоняя пустую голову. Свет внутри её костяка чуть усилился, рёбра тонко задрожали. Она слушала. Толчок от их шагов уже пропадал внизу, смешиваясь с внутренней пустотой оврага. Вверх поднималось только слабое эхо, неотличимое от случайного шевеления камня.
Саррен двигался дугой, вёл Каэрона вдоль края, как тень, которая не хочет совпасть с предметом. Каждый их шаг попадал между её движениями, не вступая в резонанс. Тварь сместилась в другую сторону, проскользнула по тропе, всё дальше уходя от них. Светящиеся нити внутри её скелета мерцали, пока фигура не растворилась в темноте.
Только тогда Саррен остановился, позволяя себе выдохнуть чуть глубже.
— Видел? — спросил он.
— Я… услышал, — ответил Каэрон, сам удивляясь словам. — Как она идёт. И как мы… не попадаем под неё.
— Бой — это не всегда удар, — сказал Саррен. — Иногда выживание — просто шаг, поставленный вовремя и не туда, где тебя ждут. Запомни это раньше, чем схватишься за меч.
Каэрон оглянулся туда, где темнота уже снова стала просто тенью. В груди всё ещё жил страх, но поверх него появилось другое чувство — резкое, трезвое. Мир вокруг больше не был только хаосом и ужасом. В нём были ритмы, толчки, ходы, которые можно услышать и обойти, если не бежать вслепую.
Он сжал пальцы, чувствуя под подошвами лёгкое, почти неуловимое дрожание земли, и впервые ясно понял: выжить в этой войне можно не только добивая, но и не давая себя заметить тем, для кого люди — всего лишь звук под ногами.
К утру тьма не ушла — она просто стала светлее. Небо над дорогой висело тяжёлым сводом, серым, как грязь на сапогах, и какое-то время Каэрону казалось, что это и есть новый рассвет в мире после разлома: без красок, без обещаний. Потом далеко впереди, за холмами, вспыхнул тусклый, неровный свет. Не белая, режущая глаз полоса невийского разлома, а дрожащие, живые огни. Они не били вверх, как рана, — они стлались по горизонту, словно кто-то набросал по краю мира цепь слабых костров.
— Дарренфорд, — сказал Саррен после короткой паузы, всматриваясь. — Торговый узел. В обычное время ночи у них темнее. Значит, собирают выживших. Или ждут удар.
С каждым шагом свечение становилось шире. Сначала это была просто мутная полоса над землёй, потом начали вырисовываться отдельные точки: жёлтые пятна факелов, резкие всполохи магических огней, где кто-то поджигал воздух силой, а не маслом. Даже на расстоянии чувствовалось: света слишком много для обычной ночи. Это был не праздник. Это был страх, прикрытый огнём.
Когда холмы разошлись, город показался целиком. Дарренфорд тянулся вдоль реки, часть домов уходила к воде, часть лезла вверх по склону, но самое главное бросалось в глаза сразу: со стороны дороги город был не просто открыт, как торговый узел, а перетянут грубой раной баррикад. Телеги, поставленные боком, подпёртые камнями, доски, сбитые в кривые щиты; мешки с песком, наваленные в спешке; над всем этим — торчащие пучками копья и несколько вбитых под углом железных шипов, будто кто-то пытался превратить рынок в крепость за одну ночь.
У ворот стояли стражники. Не вычищенные до блеска щиты, не ровные ряды — грязные плащи, кольчуги с пятнами крови, лица в серых кругах усталости. Один опирался на копьё, как на костыль, у другого рука была туго перемотана от кисти до локтя. На стене, чуть выше, виднелись три фигуры в тёмных плащах — маги. Их ладони время от времени вспыхивали тусклым светом, поднимая над баррикадой бледные защитные дуги, которые больше успокаивали толпу, чем действительно могли бы остановить удар Невии.
Очередь из выживших тянулась вдоль дороги, как ещё одна, живая баррикада. Люди стояли, сидели прямо в колее, кто-то обнимал узлы с оставшимся барахлом, кто-то держал на руках детей, кто-то просто пустыми глазами смотрел в никуда, забыв, что такое «дальше». На плащах — пепел, на руках — кровь, на лицах — одна и та же маска: пустота после сгоревшего дома, когда плакать уже поздно и некому.
Каэрон поймал несколько взглядов — и увидел в них своё. Не конкретную боль, не вопрос «почему», а провал. Ту же самую яму, что разверзлась в нём, когда Лейнхолд пламени и света перестал быть местом, а стал пятном на горизонте. Деревни у этих людей были другими, названия — чужими, но то, что у них забрали, было слишком похожим.
— Держись ровнее, — тихо бросил Саррен, сдвигая его ближе к обочине. — Не показывай, что едва стоишь. Здесь все на краю, не надо давать им ещё одну причину толкаться.
Они подошли ближе. Баррикада пахла сырой древесиной, потом, страхом и тем сладковатым дымом, который бывает только там, где горело не только дерево. Стражник у края очереди бросил на них быстрый, пустой взгляд, отметил кровавую повязку Каэрона, линии света на руках Саррена — и, не задавая лишних вопросов, лишь кивнул в сторону хвоста очереди.
Саррен коротко осмотрел укрепления. Взгляд скользнул по телегам, недобитым щитам, по магам на стене, по толщине насыпанного песка. В его глазах на миг отразился приговор: не крепость. Временная, плохо затянутая щель, которую любая серьёзная волна разлома разорвёт на клочья. Но вслух он этого не сказал.
— Сейчас это лучше, чем поле, — тихо произнёс он, будто в ответ на собственную оценку. — Здесь можно перевязать рану, услышать новости, понять, где бьют дальше.
Каэрон опёрся сильнее на его плечо, чувствуя, как ноги подкашиваются от одной мысли, что можно хотя бы на час прислониться к стене, а не к дереву в лесу. Но вместе с облегчением пришло другое ощущение: они входили не в спасение, а в отсрочку. Этот город светился, как живой — и в то же время как мишень, нарисованная чужой рукой. И всё равно это было единственное место, где у него был шанс не умереть прямо на дороге, среди сломанных телег и разбросанных детских игрушек.
Глава 5. Дарренфорд, который пытается выжить
У ворот Дарренфорда пахло потом, железом и усталым страхом. Баррикада вплотную подступала к распахнутым створкам: перекошенные телеги, доски с торчащими гвоздями, мешки с песком, на которых сидели те, кто ещё мог держаться на ногах с оружием в руках. Стражник, который шагнул им наперерез, выглядел так, словно не спал уже несколько ночей: красные глаза, синяки под ними, щетина, вросшая в кожу. Он смотрел не на лица, а на раны и руки.
Взгляд прошёл мимо лица Каэрона, зацепился за пропитанную кровью повязку на боку, задержался на том, как тот опирается на плечо Саррена. Рука с копьём чуть качнулась, и стражник выдохнул сквозь зубы.
— Лекаря к воротам! — хрипло рявкнул он куда-то за спину, даже не спрашивая, кто они.
Только потом взгляд упёрся в Саррена. Тёмная, непривычная для этих мест одежда, плотная, как хороший доспех, линии бледного света под кожей на предплечьях, строгие ремни, ни одной лишней тряпки. Стражник чуть сузил глаза, пальцы крепче сжали древко.
— Ты кто такой вообще? — спросил он, не переходя на вежливость. — Не похож ты ни на асторнского, ни на кладского. И на беженца тоже.
— Тот, кто вытащил его из-под разлома живым, — коротко ответил Саррен. — Этого сейчас достаточно.
Стражник хотел что-то добавить, но к воротам уже подходил маг. Мужчина лет сорока, в заляпанном плаще, с тусклым знаком Евхарии, вышитым на рукаве. Лицо жёсткое, губы в тонкую линию, глаза мутноватые от усталости, как у стражника, только глубже. Он остановился на шаг от них, вскинул ладонь, на которой вспыхнул тусклый, вязкий свет.
— Остаточный свет? — спросил он, скорее у пространства, чем у них, и провёл ладонью в воздухе, как по невидимой плёнке.
Воздух вокруг дрогнул. Сначала ничего не было видно, только холодное покалывание по коже, но затем повязка Каэрона отозвалась. По её краю пробежал слабый, чужой отблеск — не жёлтый, не красный, а молочный, бледный, как боль в кости перед непогодой. Свет Евхарии на руке мага дрогнул в ответ, потускнел, словно натыкаясь на чужой, вязкий слой.
Маг поморщился, будто его самого ударило по нервам. Взгляд острый, цепкий, перескочил с повязки на лицо Каэрона, потом — на линии под кожей Саррена.
— Свет Невии, — с отвращением сказал он. — Небольшой, но сидит глубоко. Вы его через что протащили? Под прямым разломом были?
— Да, — ответил за Каэрона Саррен. — Часть я уже вытянул. Остаток стабилен, если не лезть в него грубо.
— Стабилен, — маг фыркнул. — Это пока он маленький. Потом пойдёт по венам, и мы получим ходячий маяк для всего, что сюда полезет из разлома.
Он уже начал тянуть пальцы к повязке, свет на его ладони сгущался, приобретая режущий оттенок. Каэрон собрался, готовясь к новой волне боли, но рука Саррена опустилась на запястье мага, прерывая движение. Не резко, просто уверенно.
— Если ты сейчас полезешь туда своей Евхарией, — тихо сказал он, — ты разбудишь то, что я приглушил. Нужен фильтр, не прямой удар. Инструменты, время и тишина. Тогда я вытяну столько, сколько возможно, и он не вспыхнет у вас посреди рынка.
Стражник дёрнул плечом.
— Эй, полегче, пришлый, — проворчал он. — Здесь маги свои есть. Не тебе решать, кто чем лезть будет.
Маг не отдёрнул руку, но и не вырывался. В его взгляде мелькнула смесь злости и интереса.
— Ты кто такой, чтобы учить меня, как с Невией работать? — холодно спросил он. — Мы уже видели этих… заражённых. Одного не дотянули, пока экспериментировали. Второй раз я так не хочу.
— Я тот, кто видел разлом изнутри, — ответил Саррен. — И тот, кто уже хоть раз вытягивал их свет из живого носителя. Я не прошу тебе верить. Я прошу дать мне угол, воду и железо. Если всё пойдёт плохо, ты всегда успеешь меня убить.
Стражник перевёл взгляд с одного на другого, качнулся, как тяжёлый маятник. Половину слов он явно не понимал, но понимал другое: у ворот стоит раненый с чужим светом в теле. Если оставить его здесь и он вспыхнет — всё, что они навалили в баррикаду, превратится в костёр.
— Лекарь у нас один, магов мало, — пробурчал он. — Если этот… облучится у ворот, на стенах дырка останется. Не нравится мне всё это, но ещё больше мне не нравится, когда всё непонятное оставляют снаружи.
Он сплюнул в сторону, будто выкидывая изо рта остаток сомнений, и коротко махнул рукой внутрь.
— Ладно. Идёте в нижний ярус рынка, в старый хранилище соли. Там теперь раненых складывают. Маг, ты за ними посмотришь. Если его свет начнёт вести себя плохо — орать так, чтобы стены услышали.
Маг нахмурился, но кивнул. Рука Саррена медленно отпустила его запястье.
— Только учти, пришлый, — добавил стражник, глядя уже прямо в глаза Саррену. — Внутри города, если что пойдёт не так, сначала я буду стрелять в тебя, а не в него. Ты уж постарайся, чтобы мне не пришлось проверять, насколько ты нужен.
— Устраивает, — коротко ответил Саррен.
Он подхватил Каэрона под руку, помогая переступить через первый слой баррикады. За спиной щёлкнули цепи, где-то наверху хрипло выкрикнули очередной приказ смене. Дарренфорд принимал их не как гостей и не как спасённых. Как ещё один риск, который приходится впускать, потому что мир снаружи стал ещё хуже.
Внутри Дарренфорд напоминал раненый организм, который пока ещё дышит, но не знает, сколько ударов сердца ему осталось. Улицы были забиты людьми так плотно, что камня под ногами почти не видно: беженцы сидели прямо в колеях, прислонялись к стенам, жались к подворотням, превращая каждый переулок в кишку, забитую плотью. Кто-то стоял, держа на руках узлы с остатками жизни, кто-то просто смотрел перед собой пустыми глазами, не вспоминая, как сюда дошёл.
В подворотнях лежали раненые. Одни — на грубо сбитых щитах, подложенных под спину, другие — прямо на голом камне, на плащах, на ворохах тряпья. Над ними суетились лекари и маги: чьи-то руки держали бинты, чьи-то — свет, которым пытались залатать плоть. От их пальцев исходило тусклое свечение Евхарии, но оно не наполняло улицы теплом — только ещё сильнее подчёркивало серость лиц и глубину чёрных теней под глазами.
На каждом перекрёстке были натянуты верёвки, от стены к стене. К ним привязывали тряпки разного цвета, клочья плащей, лоскуты мешковины — временные указатели, чтобы люди не терялись в переполненном городе. Жёлтые тряпки вели к колодцам, синие — к временным лазаретам, красные обозначали проходы к стенам, куда обычным беженцам лучше было не соваться. Вверх почти никто не смотрел; все смотрели на эти жалкие флаги, как на последние нити порядка.
Запах стоял такой, что хотелось зажать нос, но дыхание и так давалось тяжело. Кровь — свежая и уже подсохшая, дым — ещё тянущийся от недавних костров и пожаров, кислый пот, дешёвый алкоголь, которым кто-то пытался заглушить страх, и поверх этого — резкая вонь лекарственных трав и спирта. Всё это смешивалось в один тяжёлый, липкий коктейль, от которого кружилась голова и хотелось выскочить обратно на пустую, мёртвую дорогу.
Каэрон, продираясь сквозь толпу, чувствовал, как его мутит не только от боли. Люди прижимались плечами, кто-то задевал его повязку, кто-то ругался, кто-то шептал молитвы, перечисляя в одном потоке старые имена богов и новые слова о разломах. Несколько раз он ловил на себе взгляды — быстрые, оценивающие, в которых читалось одно: «Живой. Ранен. Значит, занял место, которое мог занять кто-то другой».
Саррен шёл уверенно, как будто и сюда ему уже приходилось проталкиваться сквозь такую же давящую массу. Он почти не пользовался руками — лишь слегка смещался корпусом, выбирая такие углы, где толпа сама расслаивалась под его шаги. Там, где проход казался забитым, он находил щели между телами, словно двигался по линии, которую видел только он один. Каэрон просто цеплялся за его плечо и шёл следом, стараясь не думать, что будет, если их разделит очередной толчок.
— Туда, — коротко бросил Саррен, кивнув на связку синих тряпок.
Их привели к бывшему складу — широкое каменное здание с распахнутыми настежь дверями. Когда-то здесь, судя по запаху, держали зерно или соль; теперь пол был застелен рядами худых матрасов, плащами, просто брошенными на камень одеялами. Это был один из временных лазаретов, и воздух внутри был тяжелее, чем на улице: стоны, шепоты, тихий плач, редкие крики, когда лекарь ковырялся в застрявшем осколке или прижигал рану.
Маг с Евхарией, который встретил их у ворот, провёл их внутрь, даже не оглядываясь. Внутри кто-то пытался хотя бы формально навести порядок: у входа сидел мальчишка-подросток, перепачканный в крови не меньше взрослых, расписывал углём на доске, кого куда положить. Он окинул их быстрым взглядом, увидел повязку, заметил чужака с пустым, но цепким лицом — и махнул в дальний угол.
— Туда. Если заживо не рассыпится — потом дойдём, — пробормотал он, уже отвлекаясь на очередных.
В углу, куда их отправили, нашлось место — крошечное, между стеной и низким, скособоченным стеллажом, на котором раньше, возможно, стояли мешки с солью. Сейчас тут можно было хотя бы сесть, прижаться спиной к холодному камню и вытянуть ноги не на чью-то грудь, а на пол. Для Каэрона это выглядело как остров, вырванный у общего моря боли.
Он опустился, чувствуя, как тело наконец позволило себе хоть немного расслабиться. Бок жёг, голова кружилась, но колыхание людской массы больше не давило на виски, а звук шагов не бил по ране. Рядом через тонкую стену слышался глухой гул города — голос раненого организма, который пытался удержать кровь внутри.
Саррен сел рядом, но не прислонился к стене до конца; поза оставалась чуть напряжённой, как у человека, который в любой момент готов снова встать. Взгляд его скользил по залу, по лицам, по ранам, по полосам света Евхарии, переливающимся в руках магов. Он смотрел не как тот, кто нашёл прибежище, а как тот, кто оценивает, сколько ударов выдержит этот временный щит.
Каэрон закрыл глаза на секунду, вдыхая тяжёлый воздух лазарета. Остров… да, это было похоже на остров. Но вода войны уже подмывала его края: стоило прислушаться — и можно было услышать, как где-то на границе города глухо звенит подготовленный к удару разлом.
Маг Евхарии добрался до них не сразу. Седой, с кругами под глазами цвета мокрого камня, он двигался от лежанки к лежанке, как человек, у которого давно кончились силы выбирать, кого лечить первым. Когда наконец дошёл до их угла, на плаще у него уже засохли пятна крови нескольких оттенков, а рукав со знаком Евхарии был прожжён в двух местах.
— Этот, с разлома, — бросил мальчишка у входа, кивая на Каэрона. — Там свет чужой сидит.
Маг только дёрнул щекой, но взгляд его сразу стал резче. Он опустился на корточки рядом, вдохнул тяжёлый воздух лазарета и, не тратя слов, потянулся к повязке.
— Потерпишь, — хрипло сказал он. — Если завоешь — сделаю вид, что не слышу.
Пальцы у него были сухие, мозолистые, пахли травой и спиртом. Он осторожно отогнул край ткани, и Каэрон почувствовал, как холод воздуха ударил по обожжённой коже. Рана пульсировала, как живой рот, но главное — свет. Тот самый, бледный, чужой, всё ещё сидел по краю разрыва тонкой линией. Не так ярко, как в первый день, но достаточно, чтобы воздух над раной чуть дрогнул.
Маг втянул воздух сквозь зубы, коротко выругался себе под нос.
— Чтоб их свет вывернулся им в глотке… — пробормотал он. — Я видел ожоги, видел прорывы. Но чтобы оно так влезло в ткань и не сожгло до костей… Нет, такого я ещё не лечил.
Он поднял ладонь, на которой зажегся тусклый, густой свет Евхарии. Попробовал поднести ближе — и в тот же миг бледное сияние по краям раны отозвалось, как зверь на вызов. Кожа под пальцами дрогнула, и через ткань ударила новая волна жжения. Каэрон стиснул зубы, но стон всё равно вырвался.
Рука Саррена легла на запястье мага чуть раньше, чем тот успел углубить поток.
— Стоп, — коротко сказал он. — Так ты его разбудишь.
Маг вскинул голову, глаза вспыхнули раздражением, но он не дёрнулся, только хрипло спросил:
— Ты, значит, у нас главный по чужому свету? Уже видел такое?
Саррен вытянул из сумки свой металлический обруч, тот самый, что уже однажды гасил огонь Невии в плоти.
— Это след Невии, — сказал он спокойно. — Их свет вцепился в его структуру. Прямой Евхарией туда лезть нельзя, только через резонанс. Обруч берёт на себя часть колебаний и вытягивает наружу то, что ещё не проросло слишком глубоко.
Маг наклонился ближе, рассматривая обруч. На его лице впервые за всё время проступило не только раздражение и усталость, но и интерес — едкий, цепкий.
— Железо, — пробормотал он. — И… не только. Узор… ты подстраиваешь его под ритм раны?
— Под ритм того света, — уточнил Саррен. — Рана — только дверь.
Они обменялись короткими взглядами, и что-то между ними щёлкнуло — не дружба, но признание: чужое знание — шанс выжить, а спорить сейчас некогда.
— Делай, — сказал маг. — Я буду держать поле. Если оно начнёт ломиться наружу — я его подрежу. Но ты ведёшь.
Саррен кивнул. Обруч лёг Каэрону на кожу чуть выше раны, холодный, тяжёлый. От прикосновения по боку побежали мурашки, в груди стало тесно. Саррен щёлкнул пальцем по одному из узоров на металле, и обруч дрогнул, впуская в себя тихую, почти неслышную вибрацию.
Внутри всё сжалось. Каэрон ощутил, как из глубины раны поднимается что-то тонкое, натянутое, словно туго скрученная проволока, впившаяся в мышцы. Боль изменилась: вместо оглушающего огня пришло ощущение, что из него медленно выкручивают чужой стержень, оборот за оборотом. Каждый оборот рвал что-то внутри, но вместе с этим уходило и чужое жжение.
Маг положил ладонь чуть в стороне от раны, не прикасаясь, поддерживая Евхарию на грани. Свет на его коже дрожал, как наполненный до краёв сосуд. В какой-то момент бледная линия по краю раны вспыхнула, пытаясь ухватиться за старую опору, но обруч затрясся сильнее, принимая удар на себя. На его внутренней стороне мелькнули крошечные искры, как будто туда стекали обрезанные куски чужого света.
Каэрон задыхался, пальцы впились в промокшую от пота подстилку. Ему казалось, что его бок стал пустым, как вы чистая кость, и вместе с проволокой вытаскивают что-то собственное. Но потом — резко, как щелчок, — напряжение ослабло. Огонь внутри отступил, сжался, превратился в тупой, понятный жар обычной раны.
Обруч погас. Саррен аккуратно оторвал его от кожи; металл был чуть тёплым, на его узорах тускло мерцали остаточные искорки, словно пойманные насекомые света. Маг выдохнул, опуская руку, и только теперь Каэрон заметил, как та дрожит.
— Свечение осталось, — сказал маг, снова заглядывая под повязку. — Но в разы меньше. Теперь это не пламя, а жар от углей. Неприятно, опасно при неправильном обращении, но не убьёт за ночь.
Он посмотрел на Саррена внимательнее, чем у ворот.
— Часть света ты ему всё равно оставил, — добавил он. — Знаешь?
— Знаю, — кивнул Саррен. — Вытащить всё — значит разорвать его изнутри. Пусть пока живёт так. Мне нужен он целый, не пустая оболочка.
Каэрон услышал это сквозь пульс в висках и вдруг понял, что боль стала иной. Она всё ещё была, но уже не жгла мозг белым шумом; стала тупой, тяжёлой, человеческой. Такой, к которой можно привыкнуть, с которой можно жить хотя бы до следующего рассвета.
— Не умрёшь до утра, — устало заключил маг. — А что с тобой будет дальше — это уже вопрос не ко мне, а к тем, кто начал эту войну.
Он поднялся, кряхтя, и пошёл к следующей лежанке, а Каэрон, слипаясь от усталости, впервые за всё время позволил себе поверить: сегодня, по крайней мере, он действительно останется жив.
Когда боль в боку стала терпимой, а не всепоглощающей, звуки лазарета начали складываться в слова. Маг Евхарии вернулся к ним уже без обруча и лишних жестов — просто сел рядом на пустой ящик, опёрся локтями на колени и какое-то время молчал, будто собирал внутри себя остатки сил.
— Хотел спать, — хрипло сказал он наконец. — Но, видимо, слушателей у меня сейчас меньше, чем новостей. Раз вы живы — будете слушать.
Каэрон приподнялся, опираясь спиной о стену. Голова гудела, но сознание уже не плавало. Саррен сидел рядом, чуть в стороне, взгляд его оставался настороженным, но он не перебивал.
— Разломы, — маг провёл ладонью по лицу, словно хотел стереть с кожи усталость. — Открылись сразу в нескольких точках Сердечных Земель. Не только у вас. Не только деревни. В Астории — два пробоя: один у предместий, другой в старом квартале ремесленников. Там твари вышли так плотно, что мы неделю тушили огни.
Он выдохнул, глядя куда-то мимо них.
— А в других местах… — плечи дрогнули. — Там не было тварей. Просто… ничего не осталось. Было поле — стало пустое место, как вырезанное ножом. Квартал в Грасе исчез целиком. Ни камня, ни пепла. Только гладь, как будто кто-то вытер реальность, а потом передумал рисовать заново.
У Каэрона по спине побежал холод. Твари были ужасны, но хотя бы понятны: они рвали, кромсали, ломали. Исчезновение целого куска мира, без крови и крика, звучало хуже.
— Говорят, — продолжал маг, — в Асторн ушла группа сильных. С магистрами Евхарии, Праксиса, со всеми, кто ещё держит голову. Будут пытаться стабилизировать крупные пробои, понять природу вторжения. Как будто у этого вторжения есть лицо и его можно уговорить.
— А связь? — глухо спросил Каэрон. — С деревнями. С теми, кто… как мы.
Маг криво усмехнулся.
— Связь? С кем-то ещё есть. С кем-то уже нет. Мы посылали вестников, гонцов, пытались держать ритмы Евхарии на расстоянии. Некоторые точки просто глохнут. Вчера ещё отзывались — сегодня тишина. Может, живы, да просто магов у них не осталось. А может, их уже вычеркнули.
Он не произнёс «как ваш Лейнхолд», но Каэрон услышал это и так.
— Есть деревни, которые сами глушатся, — добавил маг. — Боятся, что, если подадут знак, разлом придёт по нему как по тропе. Сидят в темноте, молятся всем, кому только можно, лишь бы их не заметили.
Саррен чуть склонил голову, глаза его сузились.
— А Дарренфорд? — спросил он. — Что здесь было до нас?
— Нас пока трогали краем, — ответил маг. — Одиночные твари, редкие попытки щупать стены. Пару ночей назад одна из этих костяных гадин перелезла через крышу — мы её сожгли, половину квартала заодно. Несколько раз по окраинам шёл свет, как перед разломом, но не раскрывался. Будто нюхают, примеряются.
Он провёл пальцами по знаку Евхарии на рукаве, грязному и поблёкшему.
— Удерживаемся, сколько можем. Но если сюда ляжет такой пробой, как в Астории… — он не договорил, только пожал плечами. — Эти баррикады, пару магов и десяток стражников это не остановит.
Лазарет шумел вокруг: кто-то стонал, кто-то шептал имена, кто-то просто молчал, смотря в потолок. На фоне этих звуков слова мага ложились густым, липким слоем.
— Каждый день, — продолжил он тихо, — к нам приходит всё больше таких, как ты. Из разных мест. С разными историями, но все одинаковые. «Был дом. Было поле. Были люди. Потом свет. Теперь мы». Мы записываем, пока есть кому писать. Скоро места на досках не хватит.