Утро в чужом теле

Глава 6

Мы летели, наверное, в Ливан – долго и нудно. Ночь заканчивалась, и я провалилась в сон от бесконечных переживаний. Мой покупатель тоже задремал, вдруг нас начало трясти. Самолёт сначала кидало из стороны в сторону, пока мы летели над Средиземным морем в столицу Ливана. А потом он стрелой устремился вниз. Сильный удар о воду немного уменьшил скорость падения, но самолёт стал погружаться всё глубже.

«Сейчас нас раздавит давлением», – подумала я, и перед глазами мелькнул гипнотический взгляд старухи.

***

– Любка, ты чего, уснула что ли? – раздалось у меня над ухом.

Голос был хриплый, прокуренный, от него несло дешёвым табаком и перегаром. Я очнулась. Почувствовала, что лежу на скрипучем деревянном полу, вдыхая запах чего-то кислого, кажется, пролитого пива. Голова гудела после удара, а в виске набатом стучала одна-единственная мысль: «Живая».

«Любка?»

Я приоткрыла глаза на миллиметр. Тусклый свет от одинокой лампочки под потолком выхватывал из полумрака дощатый стол, три грубые табуретки и трёх мужчин. Дача. Заколоченное окно подтверждало догадку. Девяностые.

Глянула на стену, на ней висел допотопный отрывной календарь, детище совдепа. «8 сентября 1996 года».

«Ну ведьма стара. Прокляну», – мысль зрела настойчиво, неотвратимо.

Представила, как старуху скрючивает от подагры. Но потом начала прислушиваться к охранникам.

Приоткрыла один глаз.

Тот, что говорил, – широкий, быкоподобный детина в растянутом свитере, – наклонился ко мне. Я снова зажмурилась, изображая беспамятство. Его звали Серый.

– Да отрубилась она, – лениво бросил второй, самый старший из них, которого Серый называл Михалычем. Он сидел, развалясь, за столом и методично чистил ногти армейским ножом.

– Каину позвонили?

– Позвонили, – ответил третий, щуплый и нервный пацан. Он мерил шагами комнату, то и дело поглядывая на меня.

– Сказали, где и когда. Приедет. Куда он денется. Любку свою он любит.

В горле встал горький ком. Каин. И теперь из-за его «любви» я лежала на грязном полу в ожидании развязки.

– Красивая баба, – вдруг снова подал голос Серый, и от его тона у меня по спине пробежал холод. – Ухоженная. Кожа, волосы… Прям светится вся. Васька её холил и лелеял.

Михалыч хмыкнул, не отрываясь от своего занятия.

– Его баба. Не трогать. По понятиям не положено.

Этот разговор, который они вели так, будто меня здесь нет, будто я – предмет мебели, пугал больше, чем сам удар по голове. Они обсуждали меня как вещь, как трофей.

– Да какие сейчас понятия, Михалыч? – ухмыльнулся Серый. Он подошёл к столу, налил себе водки в гранёный стакан и залпом выпил.

– Беспредел кругом. Каин нас всех заказал бы и не поморщился. И его самого завтра утром закопаем. Так чего добру пропадать?

В комнате повисла тишина. Слышно было только, как за окном шумит дождь и как нервно сопит Витёк. Я перестала дышать. Вот он, главный страх. Не смерть. Смерть в девяностые всегда ходила рядом. А именно это – унизительное, грязное, ломающее навсегда.

– Ты, Серый, башкой думай, а не нижним этажом, – медленно, чеканя слова, произнёс Михалыч.

Он наконец поднял глаза от ножа, и взгляд его был холодным и тяжёлым.

– Она – приманка. Живая и целая. Нам нужен Каин, злой и дёрганый, а не взбесившийся зверь, которому уже терять нечего. Он должен верить, что ещё может её спасти. Понял?

– Да чего там понимать… – недовольно пробурчал Серый, но в голосе его уже не было прежней уверенности. – Всё равно ведь обоих в расход. Какая разница?

– Разница в голове, – отрезал Михалыч. – Мы дело делаем, а не похотью маемся. Это работа. А за бабу если тронете – спрос будет со всех. Не с тебя, так с других. Слух пойдёт, что мы беспредельщики. А с такими дел никто иметь не хочет.

Он говорил не о морали. Он говорил о репутации в их волчьем мире, о неписаных законах, которые одни звери устанавливали для других, чтобы не сожрать друг друга раньше времени. Для него изнасиловать меня было не аморально, а непрактично. Нерационально.

Витёк, до этого молчавший, нервно кашлянул.

– Михалыч прав, Серый. Не надо… лишнего.

Серый зло посмотрел на него, потом на меня, сплюнул на пол и отвернулся к окну.

В этот момент в кармане турецкой кожаной куртки Михалыча пронзительно заверещал мобильный телефон. Звук был настолько резким и чужеродным в этой грязной хате, что я вздрогнула.

Михалыч неторопливо достал громоздкий аппарат с длинной антенной, посмотрел на экран.

– Слушаю, – коротко бросил он в трубку. Он отошёл в угол, отвернувшись, и мы слышали только обрывки фраз: «Да… Понял… Переиграли… Уже едем». Он убрал телефон и кивнул Витьку.

– Поднимайся. Надо сгонять в одно место. Ситуация поменялась.

Витёк послушно вскочил, натягивая свою болоньевую куртку. Михалыч подошёл к Серому и ткнул ему в грудь толстым пальцем. – Ты остаёшься. И смотри у меня, Серый. Чтобы волос с неё не упал. Головой ответишь, лично перед мной. Ясно?

– Яснее не бывает, Михалыч, – с фальшивой покорностью отозвался Серый, не глядя на него.

Дверь скрипнула и захлопнулась. Заурчал и затих вдали мотор стареньких «Жигулей». Я осталась одна с ним.

Комната сразу стала меньше, воздух – гуще. Я слышала каждый его вздох, каждый шорох его одежды. Он молчал несколько минут, и это молчание было страшнее любых угроз. Потом я услышала его тяжёлые шаги. Он подошёл и навис надо мной. Я чувствовала запах водки и нечистого тела.

– Ну что, красавица? – его голос стал вкрадчивым, елейным. – Начальство уехало. Теперь мы тут главные.

Я молчала, сжавшись в комок. Главное – не смотреть ему в глаза, не показывать страх. Страх его только раззадорит.

– Думаешь, я тебя не хочу? – продолжал он, присаживаясь рядом со мной на корточки. – Вся такая… чистенькая. От тебя духами пахнет, а не потом и ссакой, как от наших шмар. Каин тебя на шёлке держал, да?

Его грубая рука легла мне на плечо. Я дёрнулась, как от удара током.

– Не трогай меня, – прошипела я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Михалыч тебе сказал.

Серый рассмеялся. Громко, грязно.

– Михалыч… Михалыч далеко. А Каин твой завтра будет в земле лежать и червей кормить. А ты… – он наклонился к самому моему уху, – ты ведь никому не расскажешь, правда? Мёртвые не разговаривают.

Он схватил меня за ворот шёлковой блузки и с силой дёрнул. Тонкая ткань затрещала, пуговицы брызнули в стороны, разлетаясь по грязному полу. Холодный воздух коснулся кожи. В этот момент животный ужас пересилил оцепенение. Я не думала, я действовала.

Пока он возился с моей одеждой, я резко вскинула ногу, обутую в дорогой итальянский сапог с острым носком, и со всей силы ударила его в пах. В удар я вложила весь свой страх и всю свою ненависть к нему, к старухе, к ситуации, в которую попала из-за старого мудака Вольского.

Он взвыл, согнулся пополам и отшатнулся от меня, хватаясь руками за причиндалы. На секунду мне показалось, что я смогу вскочить, добежать до двери… Но я не успела.

Ярость исказила его лицо. Он выпрямился, и я увидела в его глазах только красную пелену. Я почувствовала короткий, злой удар костяшками пальцев прямо в скулу. В глазах потемнело, мир накренился. Во рту появился солоноватый привкус крови. Голова взорвалась болью, и я снова рухнула на доски, уже не в силах даже притворяться.

– Лучше сдохнуть, чем терпеть, – пронеслось в голове. Отчаяние придало сил. Мой взгляд зацепился за чёрную рукоять пистолета, торчавшую у него из-за ремня на пояснице. В одно движение, пока он упивался своей властью, я рванула оружие на себя.

Он даже не удивился. Лишь хищно оскалился.

– Сука, – прошипел он, и его рука молниеносно метнулась под куртку.

Он выстрелил первым.

Грохот ударил по ушам, огненный хлыст обжёг бок. Мир поплыл, теряя краски, и из этой серой мути, как и в прошлый раз, на меня взглянули выцветшие глаза старухи.

Глава 7

Рабочий день закончился, и Дима наконец расслабился. Сейчас – домой. Он шумно сглотнул, в надежде, что его ждёт плов – вкусный, ароматный, с большими кусками баранины. Жена готовит отменно, впору ресторан открывать. Надо же, как повезло! Не то что эти современные москвички, одни понты. Хоть мать и была против, но он настоял на своём, и они уже два с половиной года были счастливы.

Он зашёл домой, услышал, как она разговаривает – наверное, с матерью по телефону.

Дима стоял у приоткрытой двери спальни и слушал правду.

Айгуль разговаривала на казахском – она не удосужилась узнать, что он знает этот язык. Его тётка жила в Алматы, и в детстве он проводил у неё все летние каникулы, так что язык въелся в память навсегда.

– Не волнуйся, апа, – смеялась Айгуль, расчёсывая свои длинные тёмные волосы перед зеркалом. – Ещё полгода, и я получу гражданство. Потом сразу разведусь.

Сердце Дмитрия ухнуло вниз: «Тварь».

– Да какая любовь? – продолжала она небрежно. – Он просто удобный вариант. Квартира в Москве, прописка, все документы. Зато брат уже здесь работает, и я тоже устроюсь нормально. А этот… ну, он неплохой. Скучный, но неплохой.

Она рассмеялась в ответ на что-то, сказанное матерью.

– Нет, не догадывается. Он вообще наивный какой-то. Верит в любовь с первого взгляда.

Дмитрий медленно отступил от двери.

– Вот сука.

Всё это время он верил, что наконец-то встретил свою женщину. Что они будут вместе строить семью. Дети, дом, старость вдвоём…

Всё – ложь.

Он, шаркая как старик, прошёл на кухню, достал телефон и дрожащими руками набрал номер адвоката.

***

Когда Айгуль вышла из спальни, на кухне её ждал муж с двумя чашками чая.

Она улыбнулась – той самой тёплой улыбкой, которая растопила его сердце.

– Спасибо, родной, – она потянулась к чашке.

– Садись. Нам нужно поговорить.

Айгуль нахмурилась: – Что случилось?

– Я слышал твой разговор с матерью. Весь.

Она побледнела. Секунду молчала, потом попыталась улыбнуться: – Дима, я не понимаю, о чём ты…

– О разводе, – перебил он и сам перешёл на её родной язык. – Я всё понял. Каждое слово.

Лицо Айгуль окаменело. Маска рухнула. И в её глазах впервые он увидел настоящую эмоцию – страх.

– Дима…

– Завтра я подаю на развод, – он встал. – И заявление в миграционную службу. Собирай вещи. Через неделю съедешь.

– Ты не можешь! – она вскочила. – У меня вид на жительство! Я имею право жить здесь!

– Имела, – ухмыльнулся он. – Пока брак не признают фиктивным. А это вопрос времени.

И вышел из кухни, оставив её стоять с побелевшим лицом.

***

Зал Пресненского районного суда был маленьким и душным. Дмитрий сидел рядом со своим адвокатом – суховатой женщиной лет пятидесяти с проницательным взглядом. Напротив устроилась Айгуль с собственным защитником – молодым парнем, который нервно листал бумаги.

Судья – строгая дама в очках – изучала материалы дела.

– Итак, – начала она. – Иск о признании брака недействительным в связи с его фиктивностью.

Истец – Морозов Дмитрий Алексеевич.

Ответчица – Сулейменова Айгуль Ерболатовна.

Слово истцу.

Адвокат Дмитрия поднялась: – Ваша честь, мой доверитель заключил брак с гражданкой Казахстана два с половиной года назад, искренне полагая, что она испытывает к нему чувства. Однако случайно стал свидетелем телефонного разговора ответчицы с матерью, в котором она прямо заявила о фиктивности брака и намерении развестись сразу после получения российского гражданства.

Она положила на стол аудиозапись: – Вот запись этого разговора.

У Айгуль вдруг потемнело в глазах, и она рухнула в обморок.

Судья нахмурилась: – Принесите ей воды и вызовите врача. Слушание приостанавливается до выяснения состояния здоровья ответчицы.

***

Я открыла глаза и огляделась. Голова кружилась. Лежу на полу, казённая плитка, вокруг собрались люди. Врач в белом халате, два охранника с пистолетами в кобурах. Судья в мантии и какой-то молодой мужчина скривился, глядя на меня.

Что опять не так? Где я, кто я? Рядом ни одного зеркала. Осмотрела руки – руки молодой женщины. Потрогала голову – на голове хиджаб. Длинное платье, на шее полумесяц. Я что, мусульманка? Что я делаю в суде? Кого-то защищаю? И почему я упала?

– Она притворяется, – выдал молодой мужчина.

– Мы можем продолжать процесс? – спросила меня судья.

– Я ничего не помню, – ответила я со странным акцентом. Я что, не русская?

– Осмотрите её, – попросила судья врача, и меня увезли на скорой в больницу.

Врач провёл тесты и вынес вердикт, подтверждающий мою амнезию.

– Какое сегодня число? – спросила я его.

– 8 декабря, – ответил он.

– А год?

– Вы и это не помните? 2005.

– Что мне предъявляют? – спросила я.

– Я врач, спросите лучше у адвоката. Она сидит, дожидается подтверждения вашего диагноза.

Задав ещё некоторые вопросы и проверив меня на томографе, врач подтвердил адвокату мой внезапный диагноз.

Ко мне в палату зашла адвокат мужа, от своего я благоразумно отказалась. Я сама в состоянии себя защитить.

– Предоставьте мне пакет документов по делу, – потребовала я в первую очередь.

– Очень интересно, – съязвила адвокат. – Память потеряли, а знания ведения судопроизводства приобрели.

Я пробежала глазами по исковому. И так, мне предъявили брачную аферу.

«Ну хоть изнасиловать не пытаются и продавать», – выдохнула я мысленно, вспоминая тени прошлых жизней, где судьбы были куда мрачнее.

– Мировую?

– Депортация в Казахстан и запрет въезда в Россию на 5 лет, – категорично заявила она.

– Но я не знаю казахский, как я там буду жить?

– Вы и язык забыли, а по-русски вы очень хорошо говорите, – удивилась адвокат.

– Как была получена запись? – поинтересовалась я.

– Мой доверитель, опасаясь за своё имущество и желая иметь доказательства, установил камеры видеонаблюдения в квартире, о которых вы были уведомлены при заселении.

– Покажите уведомление, подписанное мной? – потребовала я.

– Вы были уведомлены устно.

– Поскольку я потеряла память и не могу свидетельствовать по данному факту, а письменного подтверждения нет, то данное заявление считаю не доказанным. И соответственно, вы не можете мне предъявить злой умысел.

– В брачном договоре, – парировала адвокат, – который вы подписали при заключении брака, есть пункт о наличии системы видеонаблюдения в местах общего пользования. Спальня – место общего пользования.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.