Утро в чужом теле
— Да ты не переживай, красавица, — заржал охранник. — Там, где ты будешь работать, главное — ноги вовремя раздвигать и не болтать лишнего.
— Ты идиот, она из-за тебя память потеряла! — огрызнулась блондинка.
— Докаркаешь сейчас — сама память потеряешь!
— Лесь, а ты правда ничего не помнишь? — удивилась блондинка.
— Ничего, — замотала я слабо. Голова тут же разболелась, и меня затошнило — похоже, сотрясение.
— Ну, вспоминай, — сказала блондинка. — Леся Цацко, студентка пятого курса Московского иняза.
— Пятого? Это значит мне двадцать?
— И это не помнишь?
— А какие у меня языки?
— Английский и французский.
— Куда нас везут?
— На рынок рабов, в вашем случае — рабынь, — снова заржал абрек.
— Блин, ну почему мне так не везёт? Лучше бы я в теле этого старого мудака доживала в достатке и комфорте, — пробормотала я.
— О чём ты?
— Не важно.
— Так это 1995-й год, — продолжила я. — Женька ещё только в ГИТИС поступил, он на три года меня моложе. Вряд ли поверит… Хотя в прошлый раз поверил.
— А тебя как зовут? — соизволила я поинтересоваться у блондинки.
— Оксана.
— А я — Алла, — подошла рыжая.
— Вика, Света, Ирина… — представились остальные девушки.
Я оглядела подруг по несчастью. Надо что-то придумать. Где теперь искать эту чертову старуху? И всё из-за этого старого мудака, пожелавшего тело моего красавчика-брата.
К вечеру нас высадили в каком-то третьесортном отеле. Велели привести себя в порядок. И сообщили, что ночью тут будет проходить аукцион, а лотами будем мы.
Я стояла в крошечной комнате с облупившейся краской на стенах, глядя на свое отражение в треснутом зеркале. Меня звали Леся, мне было 20, и я училась на пятом курсе Московского института иностранных языков. Девочки все были студентки, полные надежд, с головами, забитыми мечтами о большом мире.
1995 год — время, когда Россия еще не оправилась от перестройки. Доллары казались спасением, а Запад — раем. Агенты в Москве обещали работу au pair в Европе: «Ухаживайте за детьми богатых семей, учитесь, путешествуйте!» Всем 18—20 лет, все красивые, как говорили, с ногами от ушей.
Но вместо аэропорта нас чем-то опоили, потом погрузили в фуру, везли через границу под покровом ночи. Теперь мы в захолустном городке на Ближнем Востоке — кажется, в Турции или еще где, — в отеле, где пахло плесенью и сигаретами.
— Приведите себя в порядок, — сказал тип с золотыми зубами. — Ночью аукцион. Будьте милыми, и цена взлетит.
Мы переглянулись. Алла заплакала первой.
— Это шутка? Мы же не… не товар! Но дверь заперли снаружи, а в окне — решетки.
Нам дали платья — короткие, облегающие, как из дешевого каталога.
— Для презентации, — хмыкнул охранник.
Ночь наступила быстро, как приговор. Нас вывели в задний двор отеля, где под яркими прожекторами собралась толпа мужчин в дорогих костюмах и традиционных одеждах. Воздух был тяжелым от дыма кальянов и пота. Аукционист, толстый турок с микрофоном, стоял на импровизированной сцене — старом деревянном помосте.
— Лоты из России! Свежие, образованные, послушные! — кричал он на смеси английского и арабского. Покупатели — саудовцы, эмиратцы, кто-то из Европы — перешептывались, оценивая нас, как лошадей на рынке.
Первой выставили Вику. Ей было 18, она изучала немецкий на первом курсе.
— Лот номер один! Блондинка, знает языки, идеальна для… развлечений!
Вика стояла, дрожа, в красном платье, которое едва прикрывало попу. Ставки полетели: — Пять тысяч долларов! — Семь! — Десять! Я видела, как ее глаза наполняются слезами, и она до крови прокусила губу, чтобы не завыть в голос.
Потом Катя. 20 лет, брюнетка с идеальным английским. Ее «продали» за 15 тысяч — богатому шейху, который усмехнулся: — Она будет украшать мой гарем в Дубае. Катя закричала, но охранник ударил ее по лицу.
— Тише, не порти товар! — оговорил его шейх.
Меня выставили третьей. Начали с трех тысяч! Сердце колотилось. Я вспоминала 1995 — год хаоса, бандитские разборки, очереди за хлебом, продукты по талонам.
Тем временем ставки росли: — Восемь тысяч! — Двенадцать! Победил мужчина в белом тюрбане, заплатив 18 тысяч.
— Для моего клуба в Бейруте, — сказал он, и меня утащили за кулисы.
Остальные две — Лена и Ирина — ушли за похожие суммы. Лена, рыжеволосая фанатка испанского, попала к какому-то европейцу, который шепнул: — Ты будешь звездой в моих фильмах.
Ирка, тихая отличница по итальянскому, — к саудовцу: — В мой дворец, как наложница.
Глава 6
Мы летели, наверное, в Ливан — долго и нудно. Ночь заканчивалась, и я провалилась в сон от бесконечных переживаний. Мой покупатель тоже задремал, вдруг нас начало трясти. Самолёт сначала кидало из стороны в сторону, пока мы летели над Средиземным морем в столицу Ливана. А потом он стрелой устремился вниз. Сильный удар о воду немного уменьшил скорость падения, но самолёт стал погружаться всё глубже.
«Сейчас нас раздавит давлением», — подумала я, и перед глазами мелькнул гипнотический взгляд старухи.
***
— Любка, ты чего, уснула что ли? — раздалось у меня над ухом.
Голос был хриплый, прокуренный, от него несло дешёвым табаком и перегаром. Я очнулась. Почувствовала, что лежу на скрипучем деревянном полу, вдыхая запах чего-то кислого, кажется, пролитого пива. Голова гудела после удара, а в виске набатом стучала одна-единственная мысль: «Живая».
«Любка?»
Я приоткрыла глаза на миллиметр. Тусклый свет от одинокой лампочки под потолком выхватывал из полумрака дощатый стол, три грубые табуретки и трёх мужчин. Дача. Заколоченное окно подтверждало догадку. Девяностые.
Глянула на стену, на ней висел допотопный отрывной календарь, детище совдепа. «8 сентября 1996 года».
«Ну ведьма стара. Прокляну», — мысль зрела настойчиво, неотвратимо.
Представила, как старуху скрючивает от подагры. Но потом начала прислушиваться к охранникам.
Приоткрыла один глаз.
Тот, что говорил, — широкий, быкоподобный детина в растянутом свитере, — наклонился ко мне. Я снова зажмурилась, изображая беспамятство. Его звали Серый.
— Да отрубилась она, — лениво бросил второй, самый старший из них, которого Серый называл Михалычем. Он сидел, развалясь, за столом и методично чистил ногти армейским ножом.
— Каину позвонили?
— Позвонили, — ответил третий, щуплый и нервный пацан. Он мерил шагами комнату, то и дело поглядывая на меня.
— Сказали, где и когда. Приедет. Куда он денется. Любку свою он любит.
В горле встал горький ком. Каин. И теперь из-за его «любви» я лежала на грязном полу в ожидании развязки.
— Красивая баба, — вдруг снова подал голос Серый, и от его тона у меня по спине пробежал холод. — Ухоженная. Кожа, волосы… Прям светится вся. Васька её холил и лелеял.
Михалыч хмыкнул, не отрываясь от своего занятия.
— Его баба. Не трогать. По понятиям не положено.
Этот разговор, который они вели так, будто меня здесь нет, будто я — предмет мебели, пугал больше, чем сам удар по голове. Они обсуждали меня как вещь, как трофей.
— Да какие сейчас понятия, Михалыч? — ухмыльнулся Серый. Он подошёл к столу, налил себе водки в гранёный стакан и залпом выпил.
— Беспредел кругом. Каин нас всех заказал бы и не поморщился. И его самого завтра утром закопаем. Так чего добру пропадать?
В комнате повисла тишина. Слышно было только, как за окном шумит дождь и как нервно сопит Витёк. Я перестала дышать. Вот он, главный страх. Не смерть. Смерть в девяностые всегда ходила рядом. А именно это — унизительное, грязное, ломающее навсегда.
— Ты, Серый, башкой думай, а не нижним этажом, — медленно, чеканя слова, произнёс Михалыч.
Он наконец поднял глаза от ножа, и взгляд его был холодным и тяжёлым.
— Она — приманка. Живая и целая. Нам нужен Каин, злой и дёрганый, а не взбесившийся зверь, которому уже терять нечего. Он должен верить, что ещё может её спасти. Понял?
— Да чего там понимать… — недовольно пробурчал Серый, но в голосе его уже не было прежней уверенности. — Всё равно ведь обоих в расход. Какая разница?
— Разница в голове, — отрезал Михалыч. — Мы дело делаем, а не похотью маемся. Это работа. А за бабу если тронете — спрос будет со всех. Не с тебя, так с других. Слух пойдёт, что мы беспредельщики. А с такими дел никто иметь не хочет.
Он говорил не о морали. Он говорил о репутации в их волчьем мире, о неписаных законах, которые одни звери устанавливали для других, чтобы не сожрать друг друга раньше времени. Для него изнасиловать меня было не аморально, а непрактично. Нерационально.
Витёк, до этого молчавший, нервно кашлянул.
— Михалыч прав, Серый. Не надо… лишнего.
Серый зло посмотрел на него, потом на меня, сплюнул на пол и отвернулся к окну.
В этот момент в кармане турецкой кожаной куртки Михалыча пронзительно заверещал мобильный телефон. Звук был настолько резким и чужеродным в этой грязной хате, что я вздрогнула.
Михалыч неторопливо достал громоздкий аппарат с длинной антенной, посмотрел на экран.
— Слушаю, — коротко бросил он в трубку. Он отошёл в угол, отвернувшись, и мы слышали только обрывки фраз: «Да… Понял… Переиграли… Уже едем». Он убрал телефон и кивнул Витьку.
— Поднимайся. Надо сгонять в одно место. Ситуация поменялась.
Витёк послушно вскочил, натягивая свою болоньевую куртку. Михалыч подошёл к Серому и ткнул ему в грудь толстым пальцем. — Ты остаёшься. И смотри у меня, Серый. Чтобы волос с неё не упал. Головой ответишь, лично перед мной. Ясно?
— Яснее не бывает, Михалыч, — с фальшивой покорностью отозвался Серый, не глядя на него.
Дверь скрипнула и захлопнулась. Заурчал и затих вдали мотор стареньких «Жигулей». Я осталась одна с ним.
Комната сразу стала меньше, воздух — гуще. Я слышала каждый его вздох, каждый шорох его одежды. Он молчал несколько минут, и это молчание было страшнее любых угроз. Потом я услышала его тяжёлые шаги. Он подошёл и навис надо мной. Я чувствовала запах водки и нечистого тела.
— Ну что, красавица? — его голос стал вкрадчивым, елейным. — Начальство уехало. Теперь мы тут главные.
Я молчала, сжавшись в комок. Главное — не смотреть ему в глаза, не показывать страх. Страх его только раззадорит.
— Думаешь, я тебя не хочу? — продолжал он, присаживаясь рядом со мной на корточки. — Вся такая… чистенькая. От тебя духами пахнет, а не потом и ссакой, как от наших шмар. Каин тебя на шёлке держал, да?
Его грубая рука легла мне на плечо. Я дёрнулась, как от удара током.
— Не трогай меня, — прошипела я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Михалыч тебе сказал.
Серый рассмеялся. Громко, грязно.
— Михалыч… Михалыч далеко. А Каин твой завтра будет в земле лежать и червей кормить. А ты… — он наклонился к самому моему уху, — ты ведь никому не расскажешь, правда? Мёртвые не разговаривают.
Он схватил меня за ворот шёлковой блузки и с силой дёрнул. Тонкая ткань затрещала, пуговицы брызнули в стороны, разлетаясь по грязному полу. Холодный воздух коснулся кожи. В этот момент животный ужас пересилил оцепенение. Я не думала, я действовала.
Пока он возился с моей одеждой, я резко вскинула ногу, обутую в дорогой итальянский сапог с острым носком, и со всей силы ударила его в пах. В удар я вложила весь свой страх и всю свою ненависть к нему, к старухе, к ситуации, в которую попала из-за старого мудака Вольского.
Он взвыл, согнулся пополам и отшатнулся от меня, хватаясь руками за причиндалы. На секунду мне показалось, что я смогу вскочить, добежать до двери… Но я не успела.
Ярость исказила его лицо. Он выпрямился, и я увидела в его глазах только красную пелену. Я почувствовала короткий, злой удар костяшками пальцев прямо в скулу. В глазах потемнело, мир накренился. Во рту появился солоноватый привкус крови. Голова взорвалась болью, и я снова рухнула на доски, уже не в силах даже притворяться.
— Лучше сдохнуть, чем терпеть, — пронеслось в голове. Отчаяние придало сил. Мой взгляд зацепился за чёрную рукоять пистолета, торчавшую у него из-за ремня на пояснице. В одно движение, пока он упивался своей властью, я рванула оружие на себя.
Он даже не удивился. Лишь хищно оскалился.
— Сука, — прошипел он, и его рука молниеносно метнулась под куртку.
Он выстрелил первым.
Грохот ударил по ушам, огненный хлыст обжёг бок. Мир поплыл, теряя краски, и из этой серой мути, как и в прошлый раз, на меня взглянули выцветшие глаза старухи.
Глава 7
Рабочий день закончился, и Дима наконец расслабился. Сейчас — домой. Он шумно сглотнул, в надежде, что его ждёт плов — вкусный, ароматный, с большими кусками баранины. Жена готовит отменно, впору ресторан открывать. Надо же, как повезло! Не то что эти современные москвички, одни понты. Хоть мать и была против, но он настоял на своём, и они уже два с половиной года были счастливы.
Он зашёл домой, услышал, как она разговаривает — наверное, с матерью по телефону.
Дима стоял у приоткрытой двери спальни и слушал правду.
Айгуль разговаривала на казахском — она не удосужилась узнать, что он знает этот язык. Его тётка жила в Алматы, и в детстве он проводил у неё все летние каникулы, так что язык въелся в память навсегда.
— Не волнуйся, апа, — смеялась Айгуль, расчёсывая свои длинные тёмные волосы перед зеркалом. — Ещё полгода, и я получу гражданство. Потом сразу разведусь.
Сердце Дмитрия ухнуло вниз: «Тварь».
— Да какая любовь? — продолжала она небрежно. — Он просто удобный вариант. Квартира в Москве, прописка, все документы. Зато брат уже здесь работает, и я тоже устроюсь нормально. А этот… ну, он неплохой. Скучный, но неплохой.
Она рассмеялась в ответ на что-то, сказанное матерью.
— Нет, не догадывается. Он вообще наивный какой-то. Верит в любовь с первого взгляда.
Дмитрий медленно отступил от двери.
— Вот сука.
Всё это время он верил, что наконец-то встретил свою женщину. Что они будут вместе строить семью. Дети, дом, старость вдвоём…
Всё — ложь.
Он, шаркая как старик, прошёл на кухню, достал телефон и дрожащими руками набрал номер адвоката.
***
Когда Айгуль вышла из спальни, на кухне её ждал муж с двумя чашками чая.
Она улыбнулась — той самой тёплой улыбкой, которая растопила его сердце.
— Спасибо, родной, — она потянулась к чашке.
— Садись. Нам нужно поговорить.
Айгуль нахмурилась: — Что случилось?
— Я слышал твой разговор с матерью. Весь.
Она побледнела. Секунду молчала, потом попыталась улыбнуться: — Дима, я не понимаю, о чём ты…
— О разводе, — перебил он и сам перешёл на её родной язык. — Я всё понял. Каждое слово.
Лицо Айгуль окаменело. Маска рухнула. И в её глазах впервые он увидел настоящую эмоцию — страх.
— Дима…
— Завтра я подаю на развод, — он встал. — И заявление в миграционную службу. Собирай вещи. Через неделю съедешь.
— Ты не можешь! — она вскочила. — У меня вид на жительство! Я имею право жить здесь!
— Имела, — ухмыльнулся он. — Пока брак не признают фиктивным. А это вопрос времени.
И вышел из кухни, оставив её стоять с побелевшим лицом.
***
Зал Пресненского районного суда был маленьким и душным. Дмитрий сидел рядом со своим адвокатом — суховатой женщиной лет пятидесяти с проницательным взглядом. Напротив устроилась Айгуль с собственным защитником — молодым парнем, который нервно листал бумаги.
Судья — строгая дама в очках — изучала материалы дела.
— Итак, — начала она. — Иск о признании брака недействительным в связи с его фиктивностью.
Истец — Морозов Дмитрий Алексеевич.
Ответчица — Сулейменова Айгуль Ерболатовна.
Слово истцу.
Адвокат Дмитрия поднялась: — Ваша честь, мой доверитель заключил брак с гражданкой Казахстана два с половиной года назад, искренне полагая, что она испытывает к нему чувства. Однако случайно стал свидетелем телефонного разговора ответчицы с матерью, в котором она прямо заявила о фиктивности брака и намерении развестись сразу после получения российского гражданства.
Она положила на стол аудиозапись: — Вот запись этого разговора.
У Айгуль вдруг потемнело в глазах, и она рухнула в обморок.
Судья нахмурилась: — Принесите ей воды и вызовите врача. Слушание приостанавливается до выяснения состояния здоровья ответчицы.
***
Я открыла глаза и огляделась. Голова кружилась. Лежу на полу, казённая плитка, вокруг собрались люди. Врач в белом халате, два охранника с пистолетами в кобурах. Судья в мантии и какой-то молодой мужчина скривился, глядя на меня.
Что опять не так? Где я, кто я? Рядом ни одного зеркала. Осмотрела руки — руки молодой женщины. Потрогала голову — на голове хиджаб. Длинное платье, на шее полумесяц. Я что, мусульманка? Что я делаю в суде? Кого-то защищаю? И почему я упала?
— Она притворяется, — выдал молодой мужчина.
— Мы можем продолжать процесс? — спросила меня судья.
— Я ничего не помню, — ответила я со странным акцентом. Я что, не русская?
— Осмотрите её, — попросила судья врача, и меня увезли на скорой в больницу.
Врач провёл тесты и вынес вердикт, подтверждающий мою амнезию.
— Какое сегодня число? — спросила я его.
— 8 декабря, — ответил он.
— А год?
— Вы и это не помните? 2005.
— Что мне предъявляют? — спросила я.
— Я врач, спросите лучше у адвоката. Она сидит, дожидается подтверждения вашего диагноза.
Задав ещё некоторые вопросы и проверив меня на томографе, врач подтвердил адвокату мой внезапный диагноз.
Ко мне в палату зашла адвокат мужа, от своего я благоразумно отказалась. Я сама в состоянии себя защитить.
— Предоставьте мне пакет документов по делу, — потребовала я в первую очередь.
— Очень интересно, — съязвила адвокат. — Память потеряли, а знания ведения судопроизводства приобрели.
Я пробежала глазами по исковому. И так, мне предъявили брачную аферу.
«Ну хоть изнасиловать не пытаются и продавать», — выдохнула я мысленно, вспоминая тени прошлых жизней, где судьбы были куда мрачнее.
— Мировую?
— Депортация в Казахстан и запрет въезда в Россию на 5 лет, — категорично заявила она.
— Но я не знаю казахский, как я там буду жить?
— Вы и язык забыли, а по-русски вы очень хорошо говорите, — удивилась адвокат.
— Как была получена запись? — поинтересовалась я.
— Мой доверитель, опасаясь за своё имущество и желая иметь доказательства, установил камеры видеонаблюдения в квартире, о которых вы были уведомлены при заселении.
— Покажите уведомление, подписанное мной? — потребовала я.
— Вы были уведомлены устно.
— Поскольку я потеряла память и не могу свидетельствовать по данному факту, а письменного подтверждения нет, то данное заявление считаю не доказанным. И соответственно, вы не можете мне предъявить злой умысел.
— В брачном договоре, — парировала адвокат, — который вы подписали при заключении брака, есть пункт о наличии системы видеонаблюдения в местах общего пользования. Спальня — место общего пользования.
Я кивнула: — Прошу воспроизвести запись.
Зазвучал голос Айгуль — сначала на казахском, потом пошёл перевод: «…ещё полгода… потом разведусь… удобный вариант… неплохой, но скучный…»
— Даже если я произнесла что-то подобное, это мог быть момент слабости, эмоциональный срыв. Я могла поссориться с истцом, была расстроена и наговорила лишнего матери. В браке такое бывает. Это не делает брак фиктивным.
— Мы не вели совместное хозяйство, — вмешался Дмитрий, вошедший в палату.
— И как же мы жили эти два с половиной года?
— Я тебя содержал.
— То есть, я вела домашнее хозяйство. А таким образом вкладывала в общее дело. Или я была рабыней, которая работала бесплатно? — перевела я на него разговор.
— Нет.
— У нас была близость?
— Да.
— О каком фиктивном браке можно говорить? Или я просто тебе надоела, и ты решил меня разозлить, а потом записать этот разговор и вернуть меня обратно родителям?
— У вас есть доказательства вашей версии? — тут же вмешалась адвокат мужа.
— Ввиду моего диагноза сейчас вы ничего доказать не сможете, потому что я не смогу ответить на все ваши претензии. Более того, гинеколог докажет, что брак не был фиктивным, и мы либо расстаёмся по мировой, либо вы останетесь моим мужем.
— Стерва, притворялась, что плохо знаешь русский, а сейчас и говоришь практически без акцента, и законы откуда-то знаешь, — разозлился муж.
— Мы разводимся, у меня есть вид на жительство, ты выплачиваешь мне компенсацию, имущество так и быть делить не будем. Я предлагаю такой вариант, — сказала я твёрдо и решительно.
— Я бы дополнила: вы не будете проживать в России год.
— И где я по-вашему буду жить?
— Это твои проблемы, — бросил почти уже бывший муж.
Подписав мировое соглашение, я получила приличную сумму денег и была рада. На этот раз не всё так плохо. Единственная проблема — куда я сейчас могла поехать с казахским паспортом и казахским гражданством? Ну не в Казахстан же. Да, пока год учу их язык, можно будет уже возвращаться на родину.
***
Можно было бы, конечно, рвануть в одну из стран СНГ — там, по крайней мере, поймут русскую речь. Но нелюбовь к русским стала своего рода универсальной валютой на постсоветском пространстве. Так какая, к черту, разница, куда ехать?
Придирчиво пролистывая сайты по найму, я наткнулась на царское предложение. Вакансия юриста в совместном российско-казахском предприятии в Алматы. Компания «Евразия-Легал» специализировалась на сопровождении трансграничных сделок — от сложной логистики до арбитражных споров. Требования выглядели обманчиво просто: высшее юридическое образование, свободный русский и желательное знание казахского. Зарплата, указанная в тенге и пересчитанная в уме, заставила сердце пропустить удар — она в разы превышала московские ставки.
«Это шанс!» — пронеслось в голове. И тут же обрушилось осознание: «Черт, диплом… он же дома, в той, прошлой жизни». Господи, о чем я? Это у Светланы, юриста с десятилетним стажем, был красный диплом МГЮА. А у Айгуль, в чьем теле я теперь заперта, не было ничего, кроме аттестата о среднем образовании.
Отбросив рефлексию, я двинулась в переход на «Киевской». Это подземелье столичных возможностей, встретило меня гулом предложений от которых нельзя было отказаться.
За пару тысяч рублей я стала обладательницей «диплома» негосударственного вуза — корочки из плотного картона с водяными знаками и тускло поблескивающей голограммой. Выглядел он на удивление убедительно. «Скажу, что училась заочно, если спросят», — эта мысль стала моей мантрой.