Мы всего лишь осколки: Разбиваясь вдребезги
Я становлюсь на исходную и готовлюсь бежать. Пульс бьётся где-то в горле — я хочу показать этим двоим всё, на что способна, и что найти такую же им будет непросто. Мучительно долго жду, когда же Сергей подаст знак, чтобы начать движение, но свет неожиданно гаснет, и я замираю. Все внутри меня сжимается, пальцы немеют, дыхание сбивается — я жду нападения. Я вижу лишь светящийся экран вдалеке и не более. Никаких указаний.
Электричества нет меньше минуты — резервное освещение не успевает включиться, а все лампы дневного света загораются вновь.
Смотрю на Костю. Он стоит рядом с Пашкой, который расположился прямо на искусственном газоне и что-то нажимает на своем планшете.
— Неплохо, — говорит Костя без всяких эмоций. Тишина после слова не дает забыться — сейчас это вовсе не похвала.
— А можно в следующий раз ты нас хоть предупреждать будешь? — ворчит Сергей.
Но Костя на него даже не смотрит, командует Пашке:
— Теперь камеры.
И Пашка принимается строчить что-то на миниатюрной выдвижной клавиатуре. А мы все стоим и смотрим на него, пользуясь этой маленькой передышкой и втайне надеясь, что Пашка будет выключать камеры вечность. А он печатает с такой скоростью, что я поражаюсь, как он вообще успевает думать, что нажимать. Между бровей у него залегла складка, а на лбу выступил пот.
— Да нас уже всех убили, — вздыхает Сергей, — слишком долго.
И Костя кивает. А Пашка торопится сделать быстрее, стучит по своей микроклавиатуре и наконец нажимает последнюю кнопку и закрывает лицо руками.
— Семь минут, двадцать одна секунда, — произносит Костя, будто вынося приговор. — Это очень-очень долго.
— А сколько надо? — задает вопрос Пашка.
— Минута максимум, — отрезает Костя.
— На камеры? — поражается Пашка.
Но Костя смотрит на него так, будто он сморозил какую-то глупость и говорит жестко:
— Минута на камеры и свет. — А затем находит взглядом Влада и бросает ему: — Через две недели должна быть минута.
— Окей, — кивает тот без энтузиазма.
А я внутренне сжимаюсь. Что будет через две недели? Неужели через две недели мы будем уже участвовать в сложной операции? Вспоминаю подсчеты моей мамы: между операциями проходит месяц-два, и, зная, что последняя была во время моего отпуска, несложно догадаться, что следующая будет всего через две недели.
Но мы же еще не готовы. Может, Пашка чему-то и научится за такой короткий срок, но я нет. Я до сих пор считаю шаги, когда должна действовать автоматически.
Вечером, когда молодежь собирается в нашей комнате, потому что сейчас мы избегаем общей гостиной, Майя подтверждает мои догадки.
— Две недели — да мы и так что-то засиделись.
— А это не слишком рано? — решаю я высказать свои опасения.
Майя потягивается и отвечает:
— Нет. По-моему, всегда так. Но это будет что-то простенькое. Ну там проникнем на какую-нибудь заставу или типа того.
Ванька смеется:
— Ага, простенькое. Да я в первый раз чуть в штаны не наложил… — и вдруг спохватывается и делает жест, как бы закрывая рот на замок. — Но об этом, конечно, рассказывать нельзя.
— Да, хреново, конечно, что рассказывать нельзя, но там такие приколы были, — подхватывает Егор.
— Так, мальчики, давайте не будем, — урезонивает их Майя, — и потише. Не хватало, чтобы к нам еще кто-нибудь приперся. — она тянется к тумбе и достает колоду. — Может, в картишки?
Мы киваем, соглашаясь, рассаживаемся по кроватям, и Майя раздает карты. А я боюсь показать, как сильно меня трясет изнутри. Смотрю на Олю, а она смотрит на меня, и у нее в глазах я вижу отражение своего страха, но такие же, как и мы, новички Амир и Степка не выказывают никаких опасений, говорят о том, как хотят порвать всех. Странно. В том отсеке вентиляции были я и Оля. Мы видели кровь и смерть. Мы убивали. Но нам по-прежнему страшно, а им нет.
Не помню как, но разговор доходит до позывных, и Оля спрашивает, разглядывая свои карты:
— И как придумывают позывной?
— Шеф сам придумывает, — говорит недовольно Майя.
— Но можно подойти и попросить нормальный, — вставляет Ваня и поясняет: — У него с фантазией туго обычно.
— Ага, он даже над смыслом не задумывается, — подтверждает Егор.
— А ведь позывной — это второе имя, — произносит Ванька. Он ненадолго замолкает, и за него продолжает Егор:
— Нужен звучный, и чтобы отражал тебя.
— Это поэтому ты Клоун? — спрашиваю я его, — потому что с фантазией туго?
— Не-а. Это я сам попросил.
— И я тоже, — сразу же добавляет Ванька. — А что? Меня в школе все Иванушкой-дурачком постоянно дразнили, поэтому я такой и выбрал. Это же как привет из детства! Да и дразнилка обломалась.
Мы с Олей переглядываемся. Он это серьезно?
— Прикинь, как в Сантавии все обсираются, подслушивая наши разговоры. «Дурачок и Клоун на позиции» — передразнивает он, — не какой-то там ястреб или ворон, к ним проникли Дурачок и Клоун. — Он смотрит на Майю и добавляет: — А, ну, и кукла Барби за компанию.
И Майя закатывает глаза:
— Обхохочешься!
— Да чем тебе твой позывной не нравится? — возмущается Егор.
— Я хотела быть кошечкой, ну или зайкой, а он только усмехнулся и сказал, что я — Барби, и другое не подходит.
Я слушаю их вполуха. Слова проходят мимо, а страх остаётся.
— Барби, не обижайся, зато тебя всегда все запоминают в первые пять минут, — говорит Ванька и притягивает ее к себе и гладит по голове, точно ребенка, но Майя вырывается:
— Дурак! Отстань!
И Ванька смеется:
— Вот видите, она всего лишь меня по позывному назвала. А так у нас полный зверинец: Ласка, Волк, Медведь… Никакого разнообразия.
И он прав. Получая список со всеми позывными, я долго запоминаю, кто есть кто. Выделяются лишь они трое, еще и Доктор — Рома (мне рассказали, что когда-то он учился на врача) и Никита — Гимнаст. Костя — Волк (и я гадаю, почему он выбрал себе такое второе имя), а Сергей — Барс, есть и другие животные, но все они как-то плохо соотносятся в моей голове с людьми. Оле достается Лиса. Хоть на этом спасибо, ассоциация с рыжим хвостом налицо. Пашка становится Енотом, и он долго смотрит на экран, когда впервые видит свой позывной. Отрывается от него, смотрит на Костю, но так и не решается ничего сказать.
Ну а мне достается Синица. Почему-то я была готова увидеть любое животное на экране напротив своего имени (белка бы вполне отражала мою сущность), но почему из всей группы я — птица? Ладно, хорошо не утка, хоть на этом спасибо.
Синица. Маленькая, быстрая, незаметная. Наверное, в этом и был его смысл.
Глава 9
Наконец генерал уезжает вместе со своим сопровождающим, и мы выдыхаем. Всё, что мы сдерживали целую неделю, рвётся наружу. Поэтому, когда Костя с Сергеем появляются в зале, их предложение нас совсем не удивляет.
— Сегодня давайте развлечемся, выпустим пар, так сказать, — предлагает Костя, и мы все довольно гудим. Он дожидается тишины и предлагает: — Идея такая: делимся на две команды… Как будем? — поворачивается он к Сергею и тот предлагает:
— Давай молодёжь против старичков?
— Ок. В общем, молодёжь сюда, старички сюда, — показывает он нам разные стороны от себя. И мы становимся. Я сразу вижу неравенство сил, ведь молодежи всего десять. Нет — еще Пашка, и он в замешательстве, с нами он никогда не общается. Он считает себя умником, но компания умников — у старичков, а ему всего восемнадцать. Костя усмехается, показывает ему, в какую сторону идти.
— Нас же не ровно, — говорит Пашка, по-прежнему стоя на месте.
— И? — Костя прищуривается. — Тебя что-то не устраивает? — спрашивает он таким тоном, что единственный правильный ответ: «Меня все устраивает», и именно его и произносит Пашка и идет к нам, но становится на расстоянии, пытаясь всем своим видом показать, что ему, такому умному, не место с нами. И Оля шепчет мне на ухо: «Бедняжка».
А Костя тем временем продолжает:
— Мы со старичками расположимся в той стороне зала. Там у нас будет база, а вам нужно будет украсть наше знамя. — Он показывает нам красный флажок, вроде тех, что использовали при нашем обучении в начале.
— А оружие? — спрашивает Ванька.
— Оружие? — удивляется Костя. — Без него обойдемся. Устроим драку. Давайте проявите креативность, удивите меня. Вы это умеете, — показывает он на Майю, которая по случаю отъезда наблюдателей сделала себе самую не армейскую прическу: два пучка, похожих на рожки, хотя, как она сама их назвала, «ушки кошки», и подвела глаза, нарисовав длинные стрелки.
— Что сразу я? — спрашивает Майя.
— Не, ничего, — отвечает Костя.
А Ваня наклоняется к Егору и говорит громко:
— Слышь, друг, мы его больше не удивляем.
Оля толкает меня в бок, и я перевожу взгляд на Пашку и вижу, как он закатывает глаза, и не удерживаюсь от смешка.
— Та-ак, — тянет Костя, — давайте посерьезнее. Или будем как прошлую неделю.
— Мы все внимание, — тут же говорит Никита, — но все же нас сильно меньше.
Вмешивается Сергей:
— Мы не будем трогать камеры, свет и прочую технику. Дадим вам поиграться.
— У-у, Паханчик, на тебя надежда, — произносит Егор и по-братски закидывает Пашке руку на плечо, но тот сразу ее скидывает.
Дальше мы разбираем повязки на руки, чтобы отличать своих от чужих, и потеря повязки будет означать, что ты убит. И «убитым» Костя обещает наказание, но не говорит какое. А еще добавляет:
— Мы играем. Развлекаемся, так что не усердствуйте слишком сильно.
Надеюсь, он говорит это не мне. Не намекает на тот случай, когда я размозжила Златке нос.
Мы отходим под трибуны на совещание, и на разработку плана у нас есть пять минут.
Никита сразу берет инициативу на себя:
— Пашка, тебе надо выключить свет.
— Я понял, выключу, — отвечает Пашка со вздохом, — за минуту справлюсь.
— И камеры, — добавляет Никитка.
— С камерами сложнее, я быстро не смогу.
— Тогда выключи сначала камеры, так, чтобы они их не включили, а потом свет на минуту. Сможешь?
— Да, — неохотно произносит Пашка, — но это долго будет. Минут семь не меньше.
— Мы не торопимся, — отвечает ему Никита и принимается рассказывать свой план.
План мне нравится, я и сама придумала бы нечто похожее, и сразу его поддерживаю. Остальные тоже согласны. Мы быстро распределяем роли. Я чувствую, как адреналин поднимается. Я понимаю, что мы устроим самое настоящее развлечение, игру, как и говорил Костя. Ничего сложного не будет, но азарт меня захватывает.
Я с Никитой иду на нужную точку и стою в ожидании команды. Браслет вибрирует, читаю сообщение: «Начали», и вот я уже вся собрана и готова к действию. Мне не терпится начать, но ожидание тянется мучительно долго — Пашка всё ещё борется с камерами.
Наконец, в тишине зала, где все так же, как и я, ждут начала, раздается сигнал: оглушительное «бам» от удара трубы о трубу основания трибун. Сигнал выбирал Ванька, я усмехаюсь, но тут же одергиваю себя и становлюсь в стойку. Считаю секунды под оглушительные удары. На сороковой свет гаснет, я разбегаюсь и прыгаю, запрыгивая на подставленные Никитой ладони, кручусь в воздухе и приземляюсь на ноги все так же в полной темноте. Мое приземление удачно, не зря же я столько времени проводила с Никитой в зале, и теперь наш тандем работает на ура.
Я бегу дальше и успеваю добраться до дальней стены и там ныряю в маленькую щель между стеной и матами и ползу в сторону их знамени. «Сколько времени прошло?» — мне кажется, маленькая вечность. Неужели наш план не получился? Но тогда бы уже включилось резервное красное освещение. А вокруг всё ещё темно.
Не успеваю подумать об этом, как электричество включается. Я останавливаюсь на месте, боясь пошевелиться, а оглушительные «Бам» прекращаются. Хочется выглянуть, осмотреться, но я не поддаюсь искушению. Лежу и стараюсь не дышать слишком громко, а затем чуть дергаюсь, слыша голос Кости совсем рядом:
— И что они делают?
— Черт их знает! — отвечает Сергей.
Ого, оба совсем рядом, и мне явно не поздоровится, обнаружь они меня здесь.
— Влад, где они?
Я представляю, как Влад смотрит в свой планшет, и между бровей у него появляется складка от напряжения.
— Пока не знаю.
— А когда будешь?
— Я пытаюсь, — рычит Влад. В его голосе слышно раздражение.
— Пытайся лучше.
— Не получается. Он не дает мне включить камеры — зациклил перезагрузку.
Они недолго молчат, я не рискую ползти вперед, боясь, что меня услышат. Но вот Влад вскрикивает:
— Получилось.
Слышится движение, а мое сердце падает вниз. Неужели умник Пашка не справился? Одно радует, сейчас со всех камер меня не видно, но, слыша разговор дальше, я улыбаюсь. Пашка, хоть и зазнайка, но все же умный.
— Вот же сукин сын! — восклицает Влад. — Он смог подключить запись сегодняшнего утра!
— Владик, мы тебя выгоним, тебя шкет делает, — замечает Костя.
— Да подожди ты, — произносит Влад, — я все исправлю.
— Быстрее уже, — бурчит Сергей. — Пятнадцать минут и ничего. Вот и развлечение, я сейчас усну.
Я чуть продвигаюсь вперед и теперь вижу их троих сквозь щель между матами, а также знамя. Оно совсем рядом с ними, на узкой трубе, просто висит на крюке, поддерживающем ее в вертикальном положении.
Костя не выдерживает, встает во весь рост и осматривается. Он смотрит вверх, на трубы воздуходувки, по сторонам, но, к счастью, не вниз.
Сергей присоединяется к нему и задирает голову.
— Должны же полезть верхом. Барби же шла наверх трибун, да и Настя тоже. Где, черт, они?
— На нервах играют.
— Или просто сидят на месте и ржут.
Но тут раздается такой неприятный звук, будто кто-то ведет стеклом о стекло, и Костя с Сергеем дергаются и затыкают уши. Мне тоже хочется заткнуть уши, но я не смею пошевелиться. Это тоже звуковой сигнал. Я вся собираюсь, готовлюсь выскочить в любую секунду и схватить знамя.
Звук просто ужасен, он нарастает. Уж не знаю, что там делают Ванька с Егором, но это отвратительно, кажется, что режет тебя. И когда звук зависает на самой верхней пронзительной ноте, свет гаснет, и я выскакиваю из-за матов. К удивлению, быстро нахожу флаг и хватаю его, но не успеваю отбежать, как электричество включается. Я каменею.
— Да будет свет! — говорит Влад, который по-прежнему смотрит в свой планшет.
А Сергей стоит ко мне спиной и смотрит вверх на трубы, ожидая нападения оттуда.
Но не Костя.
Костя смотрит прямо на меня. Он всего в двух шагах от меня и смотрит мне прямо в глаза, я вижу азарт охотника в его взгляде. Адреналин вскипает до предела, и Костя бросается на меня, хочет схватить, но я ловко уворачиваюсь, отклоняюсь от него, и он хватает лишь воздух. Запрыгиваю прямо на стопки матов и бегу по ним что есть мочи, чувствуя, как маты прогибаются под весом Кости. Еще чуть-чуть, и он меня настигнет, схватит.
Но что-то небольшое и жёлтое проносится мимо меня — слишком быстро, чтобы разглядеть. И Костя вскрикивает от боли. Я не даю себе права даже обернуться и посмотреть, что это было, краем глаза замечая, что ко мне несутся еще трое. Спрыгиваю с матов на искусственный газон. И слышу:
— Настюха, сюда!
Несусь к Никите, и он уже подставляет ладони. С разбега запрыгиваю на них, и он меня подбрасывает вверх, закидывая на трибуны. Я приземляюсь, в этот раз больно ударившись, завалившись на бок в самом конце, перекатываюсь и вскакиваю, снова бегу, но понимаю, им меня не догнать. Я на трибуне, я быстрее любого из старичков.
Добегаю до того места, где должен сидеть Пашка, и плюхаюсь между сиденьями, закатываюсь под них и проваливаюсь под трибуны, задержавшись на трубах, держащих их. Опускаюсь рядом с Пашкой и пытаюсь отдышаться.
— А ты молодец, — говорю я с трудом, — они так и не смогли включить камеры.
И он впервые улыбается мне.
— Ты тоже молодец, — говорит снисходительно, заставляя меня усмехнуться.
И тут на браслет приходит: «Стоп». Я смотрю на часы — семнадцать минут. Мы справились за такое короткое время и, по сути, никакого махача не было.
Мы с Пашкой поднимаемся, а затем выходим из-под трибун.
Все собираются в центре поля. Я осматриваю их. С удивлением вижу у Кости кровь над бровью. А Ваня крутит в руках металлическую биту. Никита потирает бок, но в остальном все целы и довольны, повязок никто не потерял.
— И какой идиот решил сыграть в лапту? — грозно спрашивает Костя.
Ванька отбрасывает биту в сторону и быстро говорит:
— Не знаю, не видел.
— Вот, если я говорю, что не усердствуем, значит — без травм, — произносит Костя, стирая кровь рукавом.
— Я просто не ожидал, что попаду, — оправдывается Ваня, но со смешком добавляет: — было эпично.
На это Костя только лишь прикрывает глаза и произносит:
— Ну ты даёшь, придурок.
А я понимаю: он вовсе не зол за идею с битой и мячами и даже за то, что мы так ловко утащили знамя. Он злится лишь на то, что не смог схватить меня.
— А ты, — поворачивается Костя ко мне. — Почему ты убегала, тебя же можно было легко схватить.
— Можно было, — говорю я смело, — если бы ты закричал, но ты просто побежал за мной. И пока остальные сообразили, я смогла убежать.
Я упрямо смотрю ему в глаза, указывая на его ошибку. Сейчас я совершенно не помню о том, что он мой командир, и он, похоже, тоже. Он усмехается, прищуривается и только лишь пытается быть серьезным. Я знаю этот блеск в глазах — с таким он гонялся за мной по моему саду дома.
— Не думай, что будешь так легко убегать всегда, — наконец произносит Костя.
Я лишь пожимаю плечами, стараясь скрыть довольную улыбку. Победа, даже такая маленькая, подняла мне настроение. Ощущение адреналина все еще пульсирует в венах, заставляя чувствовать себя живой и полной энергии.
— Посмотрим, — отвечаю я, не отводя взгляда. И мы оба имеем в виду вовсе не тренировочные схватки.
Костя отводит глаза от меня и произносит, обращаясь ко всем разом:
— Ладно, два часа свободная тренировка. Делайте что хотите.
И разворачивается, чтобы уйти, заложив руки в карманы, а мы шумим и кричим, предвкушая веселье.
Глава 10
Уже на следующий день нас всех собирают в переговорной номер два и рассказывают план предстоящей операции. Я стою, слушаю, чувствуя, как мои ладони потеют. Неужели это все реально? И сама одергиваю себя: а что ты ожидала? Что будешь вечно воровать флажки в тренировочном зале?
Я пытаюсь запомнить, что нужно сделать, и здесь все необычайно серьезны, даже Ванька с Егором. Краешком сознания понимаю — Майя права, все будет не так сложно и масштабно, как бывает у «эпсилона». Эта операция больше направлена на то, чтобы подготовить новичков.
Мы должны скачать данные с компьютеров, установить взрывчатку и уничтожить небольшой пункт на границе — звучит почти буднично. Я пытаюсь включиться, заглушить свой страх, и мне это почти удается.
Позже мы идем с Ромой снова на экскурсию. На этот раз нас ведут к технике и показывают гордость армии Креславии — «Сумеречную птицу».
Такого чудного летательного аппарата я еще не видела, хотя слышала по радио и читала в газетах неоднократно. «Сумеречная птица» напоминает касатку — такая же черная с белой полоской на краю, небольшими плавниками-крыльями и толстеньким корпусом.
Два пилота, Тигран и Дмитрий, показывают нам машину, а Ромка в своей ленивой манере рассказывает о ее преимуществах.
— Для радаров она не видна полностью. Практически бесшумна, так что самая большая опасность - что кто-то просто нас увидит.
— Это поэтому большинство операций ночью? — спрашивает Оля.
— И поэтому тоже. Но и днем ее увидеть не просто. Цвет меняется. В общем, технология практически уникальна.
Нам открывают небольшой люк в задней части, и мы заходим внутрь. Внутри пахнет холодным металлом и чем-то машинным — запахом, который не обещает возвращения. Тут все компактно — небольшие кресла с ремнями безопасности и узкий проход. Небольшой экран впереди и все. Ясное дело, в полете должно быть безопасно, а уж о комфорте конструкторы явно не думали.
— И главное, — заключает Ромка, — у нас два лучших пилота. Эти парни могут подобраться куда угодно совершенно незамеченными.
Те лишь улыбаются.
Эта «Сумеречная птица» меня чуть успокаивает. Насколько я поняла, она быстрая и незаметная, и, главное, — я ни разу не слышала, чтобы кому-то удалось её подбить.
Но вечером, когда мы получаем форму для работы в группе, мои страхи вновь наваливаются на меня.
Мы в нашей комнате с Олей примеряем комбинезоны, и, натягивая свой, я отмечаю, какой он узкий, словно вторая кожа.
А Оля смеется:
— Вы уверены, что это для военной операции, а не для какого-нибудь кино с сомнительным сюжетом?
Я смотрю на нее, и у меня вырывается истерический смешок. Я хоть и не смотрела ни одного подобного фильма, но понимаю, что она имеет в виду. Оля не застегнула молнию спереди, и в глубоком вырезе виднеется соблазнительная складка груди.
— Ой, скажешь тоже, — усмехается Майя, — с броником не так секси будет, хотя тоже ничего.
Оля застегивает молнию, а я уже беру бронежилет и надеваю его на себя. Он черный и тонкий, в точности повторяет изгибы моего тела.
— А он правда защитит? — вырывается у меня.
— Конечно, — подтверждает Майя, а затем продолжает: — В Ваньку в грудь с двух шагов как-то попали на одной операции, а он все живой бегает.
Она хочет нас поддержать, приободрить, но лучше бы молчала.
Встречаюсь взглядом в зеркале, что прячется в нашем шкафу, с Олей и вижу в ее глазах отражение своего страха. Майя еще что-то нам говорит, но мы ее уже не слышим.
— Балаклаву не забудь, — выводит нас из немого диалога Майя, протягивая мне ее, — она тоже защищает будь здоров. И главное, в этой экипировке нас не видят тепловизоры и датчики движения.
Майя берет свои вещи и отправляется в душ, а я натягиваю балаклаву на лицо, и меня охватывает паника. В отражении зеркала я больше не вижу себя, а вижу ту девушку из Сантавии, пробравшуюся к нам на базу. Что, если и на меня найдется такая вот отчаянная Настя Талинова?
— Тебе страшно? — тихо спрашивает Оля, не давая мне дальше закопаться в свои мысли.
— Да, а тебе? — еле слышно произношу я.
В ответ она кивает:
— Но мы же друг друга прикроем, как тогда?
— Конечно, — говорю я и обнимаю Олю, еще не зная, что прикрыть ее я не смогу.
Все последующие дни мы тренируемся в полной экипировке и с оружием, а еще, используя «ухо», через которое можем слышать команды, и маленькие передатчики, с помощью которых можем передавать сообщения друг другу.
Наверное, с каждым днем я должна становиться увереннее, но я только накручиваю себя все сильнее, и вот мне уже кажется, что эта операция будет первой и последней в моей жизни.
Я пишу длинное письмо домой, прощаясь с моими домашними. Наказываю сестренкам-бусинам учиться хорошо и не унывать, Сашку заклинаю, что бы ни случилось, не бросать школу и продолжать учебу, а еще подробно описываю, что необходимо сделать по весне, чтобы урожай был хороший.
Снежане пишу длинное письмо, хочу ее обнять. Я больше не сержусь и не злюсь на нее. Хочу, чтобы и она была счастлива. И пусть малыш родится здоровым и будет радовать мамочку и всех домашних. Я даже представляю, как бы я носила его на руках и кормила бы из бутылочки.
Мамочка… это будет новый удар для нее. Перенесет ли она его? Не знаю. А если нет?
Нет. Все будет хорошо. Я должна вернуться. Все должно получиться ради них.
Складываю листы в конверт и прячу его в тумбочку. Я не буду отправлять это письмо. Не хочу, чтобы мои родные знали, как мне страшно. Я сильная и ничего не боюсь.
Стираю рукавом слезы. Майя отрывается от книги: