Под другими звёздами

Они стояли друг напротив друга, два изгоя, связанные странной, трагической связью, и в тишине между ними висела вся тяжесть их общей судьбы. И в этой тишине рождалось решение, которое навсегда изменит мою жизнь.

Разговор в приёмной комиссии был недолог и жесток, как удар топора.

— Сколько подтянешься? — сипло спросил обрюзгший офицер в форме с подполковничьими погонами, лениво ткнув пальцем в сторону турника.

Вместо ответа я, не говоря ни слова, вскарабкался по длинной вертикальной трубе до самой перекладины и повис, чувствуя под пальцами шершавый холод металла. Потом начал поднимать себя рывками, вкладывая в каждое движение всю злость и обиду, копившиеся годами.

— Десять, одиннадцать... — лениво считал подполковник, и в его голосе сквозала скука. Но счёт продолжался. — ...Пятнадцать... шестнадцать... Довольно! — вдруг рявкнул он, когда я уже чувствовал, как горят мышцы. — Хватит! Я устал считать!

Я спрыгнул на пол, едва переводя дыхание, и поспешил занять место. Судьба не любит, когда её испытывают.

— Наши-то и пять раз дёрнуться не могут, — услышал я шёпот другого офицера, обращённый к третьему, молчаливому и внимательному. — Ну, а таблицу умножения знаешь? Отвечай быстро! Дважды шесть!

— Двенадцать! — выпалил я, едва он договорил.

И вот — последнее испытание. Напротив меня стоял темноволосый мальчишка, почти не отличимый от чистокровного энгвеона. Лишь чуть более широкие скулы и разрез глаз выдавали в нём полукровку, как и во мне. Позже я узнаю, что он был энгвеоном на три четверти, но для комиссии это не имело значения — всё равно чужак.

— Вам надо подраться, — голос подполковника прозвучал холодно и бесстрастно. — Кто победит — к тому и вопросов больше нет. Тот и будет принят. До первой крови. На счёт раз.

И началась битва не просто за место в корпусе, а за наше будущее. Мы сцепились, как два щенка, загнанных в один угол. В ход пошло всё: кулаки, подсечки, захваты. Мы не знали друг друга, но ненавидели в этот миг искренне — как олицетворение всех преград, что жизнь поставила на нашем пути. Через пару минут наши лица украшали багровые пятна, а из носов струились алые дорожки, пачкавшие казённый пол.

— Достаточно! — раздалась наконец команда. — Оба приняты!

Мы отшатнулись друг от друга, тяжело дыша, с трудом понимая, что кошмар закончился.

— Лорик, — хрипло сказал темноволосый мальчишка, протягивая мне руку. В его взгляде уже не было злобы, лишь уважение и усталость.

— Умар, — ответил я, пожимая его ладонь. И понял, что это был последний бой, где мы стояли по разные стороны баррикады. Впереди нас ждала общая судьба.

Итак, начались десять лет казармы. Да, именно так. Пока бронзолицые отпрыски островной элиты жили в уютных двухместных комнатках, мы, все двадцать четыре кадета экспериментального набора, дневали и ночевали в одной огромной, продуваемой всеми ветрами зале. Наши койки стояли впритык друг к другу, а личным пространством был лишь узкий тюфяк и табуретка.

Жизнь наша была подчинена строгому ритму: подъем, строевая, занятия, отбой. Но самым тяжелым был не распорядок, а тихий, ежедневный фронт, который тянулся по другую сторону нашего коридора. Проходя мимо их комнат, мы постоянно слышали шипящие, как змеи, насмешки:

— Смотри-ка, белобрысая гиена прошагала!

Но мы быстро научились не глотать яд, а выплевывать его обратно. Лорик, наш главный заводила, отточил это до искусства.

— Говоришь, «белобрысый»? — он поворачивался к обидчику, и его голос звучал ледяной вежливостью. — Хочешь доказать, что ты лучше? Прошу, завтра на боевых искусствах. Один на один. Судья — майор Хаггис. А что, в бойцовском духу не хватает? Сразу на попятную?

Однажды такая перепалка затянулась, и из-за угла возникла высокая, сухая тень капитана Блэкстейла.

— Кадет Донтар! — его голос, холодный и резкий, как удар сабли, назвал меня по фамилии матери — той, под которой я значился в списках корпуса. — Немедленно прекратите! Хотите подраться?

Я щелкнул каблуками, вытянувшись в струнку, и отрапортовал, глядя в пространство поверх его плеча:

— Никак нет, господин капитан! То есть, так точно, господин капитан! Желаю иметь честь подраться с господином кадетом Вэйнстоком один на один в ходе занятия по боевым искусствам!

— Это исключено! — отрезал капитан, и в его глазах мелькнуло знакомое раздражение. — Вы обучаетесь по разным программам!

И всем было понятно, почему программы были разными. Детей энгвеонов брали… всех, кого родители могли устроить в этот престижный корпус. Нас же, «полукровок», отбирали с пристрастием, как отбирают алмазы из породы — только самых твердых и самых ярких. И мы знали это. Мы были парией, но парией, собранной по конкурсу. И эта мысль грела нас долгими вечерами, становясь нашим тайным оружием.

Мы и правда были лучшими. Позже, на выпуске, наш эксперимент закончится девятью красными дипломами из двадцати четырех. Но тогда, в гуще казарменных будней, мы просто знали — наш единственный шанс выжить и доказать что-то этому миру был в том, чтобы быть лучше их. Во всём. Всегда.

Возможно, секрет был не в силе наших мускулов, а в силе чего-то иного, что горело внутри нас — того, чего у них не было. Или, может, именно потому, что мы побеждали их в вопросах чести и морали, нам удавалось быть сильнее и в науках, и в строю.

Ох, даже не знаю, кому выпадет читать эти строки и какие чувства они вызовут. Но это — правда, и я обязан её записать.

Существовал издавна у кадетов Порт-Сандера дикий, варварский обычай. Они называли его «Лотерея». Проводилась она в канун последних осенних каникул. У энгвеонов это выглядело так: компания кадетов из одного отделения скидывалась на крупную сумму. Старший кадет на эти деньги покупал на невольничьем рынке нескольких юных рабынь. По чудовищным правилам, одна из них обязательно должна была быть невинна — а потому стоила целое состояние. Какая именно — не сообщалось. Она-то и становилась «главным призом», переходя в полную собственность того, кому выпадет жребий. Остальных же утром, опозоренных и отчаявшихся, перепродавали — чтобы хоть как-то окупить мерзость этого предприятия.

Естественно, мнение самих девушек, этих живых «призов», никто не спрашивал. Их воля, их души — всё это в расчёт не принималось.

Весть об этой «лотерее» долетела и до нас, и в нашей общей спартанской зале повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Мы чувствовали на себе взгляд всей этой гнилой системы. Ждали нашего хода.

— Что делать будем, господа кадеты? — тихо, но чётко спросил наш командир, Дориан. Его спокойный голос был похож на стальной клинок, обнажённый в полумраке.

— Как минимум, два варианта, — первым нарушил молчание самый рациональный из нас, Лорик. — Не устраивать никакую лотерею. У нас и денег-то толком нет. Тем более — на невинных невольниц.

— Ха, и они засчитают нам «техническое поражение»! — тут же парировал Изар, юноша, чьи кулаки были размером с пудовые гири. — Не стоит доставлять им, — он мотнул головой в сторону коридора, за которым обитали наши «благородные» однокашники, — такого удовольствия.

— Ты предлагаешь купить рабынь… и стать такими же, как они? — без тени осуждения, но с убийственной прямотой спросил Дориан. Его взгляд скользнул по нашим лицам.

Тишина вновь стала густой и плотной, как смола. Мы стояли на краю пропасти. С одной стороны — насмешки и позор «технического поражения». С другой — нравственное падение, уподобление тем, кого мы презирали.

И вдруг, сквозь эту гнетущую тишь, прозвучал тихий, но твёрдый голос. В нём не было бравады, только чистая, кристальная ясность:

— А давайте… просто отпустим их на свободу?

Предложение повисло в воздухе, такое же немыслимое и дерзкое, как попытка зажечь свечу в ураган. Мы не будем играть в их игры. Мы напишем свои правила. И первым правилом будет — человек не может быть призом.

Так мы и поступили. Это была лотерея не для нас — а для них, для тех несчастных душ, что в тот вечер обрели не хозяев, а странных, неумелых спасителей в кадетских мундирах. По крайней мере, мы в этом не сомневались.

Мы сняли для них номера в убогой гостинице на самой окраине, где пахло плесенью и отчаянием, заказали скромный ужин из ближайшей харчевни и, выстроившись перед ними, с торжественными и взволнованными лицами, объявили наш вердикт, наш великий дар:

— Дамы! С этого мгновения вы — свободны!

Мы ждали слёз облегчения, восторженных возгласов, может быть, даже радостных объятий. Мы приготовились к благодарности, как к заслуженной награде.

Вместо этого нас встретила гробовая, давящая тишина. И сквозь неё, тихим, но твёрдым голосом, прозвучал вопрос самой рассудительной из них. В её глазах не было ни радости, ни надежды — лишь холодный, животный ужас.

— И… что мы будем делать?

Он повис в воздухе и ударил нас сокрушительной силой. Мы — стратеги, тактики, лучшие кадеты корпуса — не просчитали самый главный ход. Мы дарим свободу, не подумав, что это за дар такой — выбросить человека в чуждый, враждебный город, без крова, денег и защиты. Наша возвышенная идея в одно мгновение рассыпалась в прах, обнажив свою детскую, жестокую наивность.

— Давайте… мы ответим вам утром, — произнёс Дориан, и в его всегда твёрдом, командирском голосе я впервые услышал трещину, дрожь неуверенности.

Вернувшись в свою казарму, мы стояли в сгустившейся тьме, и стыд жёг нам щёки.

— Мы эту кашу заварили, мы и должны расхлёбывать, — глухо сказал Дориан. — Все идеи — на стол!

Идеи рождались, шипели и лопались, как мыльные пузыри. До самого рассвета. А наутро план был. Его принёс Лорик. Он объявил, что готов на величайшую жертву — отчислиться из корпуса. Добровольно. Стать предпринимателем. На наши деньги — вернее, на те жалкие гроши, что остались от нашего «благородного» жеста — открыть дело.

— Одежда, — коротко и ясно, как выстрел, объяснил он. — В этом городе никто не умеет шить хорошую одежду. Посмотрите, как мешковато сидят мундиры на офицерах, как безвкусно одеты жёны чиновников. Я открываю швейную мастерскую. А девушки… — он посмотрел на нас, и в его глазах горел огонь не авантюриста, а полководца, начинающего новую битву, — девушки будут моими первыми работницами. Я дам им не просто свободу. Я дам им ремесло. Кров. И защиту.

Это было безумием. Отчаянной, почти самоубийственной авантюрой. Но это был единственный шанс спасти не только их, но и наши собственные души от клейма красивых, но пустых жестов.

И каким-то чудом, силой одной лишь воли, упрямства и братской веры, этот сумасшедший план заработал. «Иголка» Лорика не просто открылась. Она уцелела. Она стала крошечным, но несгибаемым оплотом чести в городе, где честь была роскошью. И первое платье, сшитое в её стенах, стало для нас настоящей, выстраданной победой. Победой, которая стоила дороже всех красных дипломов на свете.

— О, Умар, здорово, что ты пришёл! — первыми словами Лорика, встретившего меня на пороге цеха, было искреннее, измождённое облегчение. Он пробирался между рядами, сгорбившись под горой рулонов с тканями, и лицо его было серым от усталости. — Зашиваюсь просто. Работаем по восемнадцать часов в сутки... только чтобы удержаться на плаву. Может, поможешь? — он кивнул на молчавшую, понурую машинку в углу. — У тебя же руки, я знаю, растут откуда надо. А мои пока не доходят. Надо починить... Зарина... — он произнёс это имя впервые, и оно прозвучало как-то особенно, — девушка, что на ней работает, прихворнула, но скоро должна выйти.

Как же кстати оказалось, что я был после стрельбищ, в промасленной, пропахшей порохом полевой форме. Не боясь испачкаться, я с наслаждением погрузился в знакомую возню с винтиками и рычажками. Через пятнадцать минут машинка уже весело и злобно стрекотала, вгрызаясь в ткань.

— Молодец! — Лорик снова возник рядом и сунул мне в руки свёрток. — Теперь вот это отнеси Зарине. — В пакете лежали румяные яблоки, бутылка молока, свежий батон. — И проследи, чтобы лекарства приняла. И извинись за меня. Честно, сам не могу отойти.

Общежитие для работниц находилось тут же, прямо над цехом на втором этаже, куда вела узкая, крутая, гулкая железная лестница. Я поднялся и замер в дверях. Большая комната, заставленная рядами простых кроватей с серыми одеялами, те же скромные тумбочки... Это было до боли знакомо. Прямо как наша казарма в кадетском корпусе. Тот же дух коллектива, та же строгая бедность, но здесь пахло не порохом и мужским потом, а мылом, нитками и лёгким, терпким ароматом девичьих волос. В комнате было тихо, и лишь в дальнем углу, на одной из коек, лежала, укрывшись до подбородка одеялом, хрупкая фигура.

— Я починил твою машинку, — выпалил я, переступая порог и чувствуя себя неловко от собственной прямолинейности. Приличного приветствия в голове не нашлось. — А ты… как?

— Уже лучше, — её голос прозвучал тихо, но в нём слышалась искренняя благодарность. И её лицо, хоть и бледное, казалось удивительно тёплым. Потом она вздохнула и задала вопрос, который, видимо, давно её мучил: — Зачем вы это сделали?

Пришлось, с трудом подбирая слова, ковылять по минному полю объяснений. Я рассказал ей о «Лотерее», о мерзком обычае кадетов-энгвеонов, о нашем решении дать бой не людям даже, а самой системе. И — честно признался, сгоряча, что бой этот мы выиграли с грехом пополам, а настоящее сражение — за выживание этого фабричного островка — только начинается.

— Но я верю в Лорика, — твёрдо закончил я. — Он справится. Он умеет сварить обед из щепок и пустого ящика. Починить примус сломанной иголкой. Или добыть огонь трением двух ледяных глыб.

«И в тебя тоже верю», — промелькнуло у меня в голове, когда я смотрел на её серые глаза, на строгие, прекрасные черты её слегка смугловатого лица, на волосы, которые были не белоснежными, как у матери, а цвета спелой пшеницы. Но я, конечно, ничего такого не сказал. Вместо этого спросил с подчёркнутой деловитостью:

— Он вам хоть выходные-то даёт?

— Да, конечно, — она даже слегка встрепенулась, словно оправдывая Лорика. — Послезавтра как раз будет. И... фельдшера он мне оплатил. И зарплата будет... восемь шиллингов.

— Вот и замечательно, — кивнул я, и на душе стало чуть светлее.

А через день я снова стоял у проходной фабрики, со скромным, пёстрым букетом полевых цветов, собранных по дороге. И понимал, что чинить машинку оказалось куда проще, чем разобраться в том, что творилось сейчас в моём собственном сердце.