Под другими звёздами

Глава девятая.Пыль чужих дорог

– А кто такой этот Умар Донтар? Что за рукопись? – спросила Анастасия нас обоих за ужином.

Мы переглянулись с Ратибором. Голова, честно говоря, уже начинала распухать не только от обилия впечатлений, но и от тех грандиозных планов, которые мы сами себе нарисовали по изучению вывезенных с Лидс-Айленда материалов.

– Давай, мы тебе почитаем. Если нам не запретят, – сказал я.

Игорь Анатольевич не запретил. Более того, и текст самой рукописи, и её машинный перевод нашлись на кафедре. Но мне он не понравился – показался каким-то... безжизненным, что ли. Словно пересказ сюжета, лишённый души. Я взял тетрадь и начал читать фразу на энгвеонском, пропитываясь её горьковатым, солёным оттенком, и тут же, почти не задумываясь, переводил на русский. А Ратибор, вжившийся в текст ещё глубже меня, при необходимости то дополнял мои формулировки, то поправлял, а когда я уставал – сменял у тетради.

– Ужас, – прошептала Настя, когда мы дошли до описаний рабовладения и того самого, откровенного расизма, процветавшего на противоположной части их глобуса, в землях Олденира. – Когда это всё было?

– Лет около восьмидесяти назад, – ответил Ратибор, закрывая тетрадь. – Наш календарь от их отличается лишь на четыре дня. Отстаёт немного. И - это главное, – его голос прозвучал тихо, но весомо. – Это не древняя история. Это было практически вчера. Тот, кто писал это... он мог быть нашим дедом. Его мир – не закопчённый музейный экспонат. Он жив. Он дышит. И он всё ещё там, далеко на юге.

Он сделал паузу, глядя на потрясённое лицо Анастасии.

Я же читал о том, как лейтенант Донтар впервые увидел с палубы транспорта «Ольденбург» дымные трубы Рассела и подумал, что это выглядит как гигантская, застывшая грозовая туча. О том, как его, офицера разведки, поразила не мощь Империи, а её тоска – серые лица докеров, однообразная архитектура, чувство, будто вся эта цивилизация построена по чьему-то указу, без любви.

«…Именно в Расселе, этом пыльном портовом городе на противоположном берегу Океана, где время, казалось, прилипло к каменным стенам, меня и настигло письмо. Конверт был потрёпанным, штемпель размазан — он проделал долгий путь, прежде чем попасть в мои руки. Пах он пылью дорог и чем-то неуловимо родным — может, морем, а может, просто памятью.

Я вскрыл его без особой надежды, ожидая обычных вестей из дома. Но то, что я прочёл, поразило меня сильнее, чем любая весть о начале войны. Война была где-то там, далёким громом. А эти слова ударили прямо в сердце.

Мама писала, что отец мой, молчаливый и вечно уставший чиновник среднего ранга, все эти годы вёл своё тайное сражение — не с врагами, а с бедностью. Он откладывал каждую лишнюю крону, и потому мы жили так скромно, что я порой стеснялся приглашать товарищей. И вот его тихая битва была выиграна. На накопленное он приобрёл небольшое, запущенное поместье — «Лягушачью ферму», как с насмешкой называли его соседи, — расположенное всего в полутора десятках миль от Порт-Сандера.

Отец взял отпуск и поехал наводить свои порядки. И первым его делом был не ремонт дома, а… роспуск. Он собрал всех надсмотрщиков, этих мрачных головорезов, и, глядя им в глаза, спокойно сказал: «В ваших услугах я более не нуждаюсь».

А на следующее утро он вышел к немногочисленным сундарам, вчерашним рабам, дрожавшим от страха перед новым господином. И огорошил их, заявив: «Вы свободны, — сказал он. — Можете уйти. А можете остаться. Но работать мы будем иначе».

Он предложил им стать не батраками, а арендаторами. Поделил землю на маленькие участки и установил оброк — либо часть урожая, либо деньги. Соседи-плантаторы, узнав об этом, лишь крутили пальцем у виска. «Он с ума сошёл! Без кнута эти лентяи ничего не сделают!»

И каково же было их изумление, когда «бездельники-сандеры», получив в распоряжение свою землю, преобразились. Они, конечно, почти забросили ненавистные табак и кофе — на большей части земли зазеленели огороды, зазвенели колокольчики на шеях у коров, завелись свиньи. Они стали выращивать то, в чём остро нуждался растущий Порт-Сандер — овощи, фрукты, мясо, молоко.

Смеялись соседи ровно до того дня, когда отец получил первый оброк. Оказалось, что желание работать на себя и свою семью — куда более мощный стимул, чем кнут надзирателя. Его механизм, эта странная экономика свободы, — работал.

А заканчивалось письмо главным чудом, ради которого, я уверен, отец и затеял всё это. После двух десятилетий совместной жизни он и мать тайно обвенчались в маленькой, бедной церквушке в квартале для метисов. И сейчас отец оформляет документы, чтобы официально, перед лицом Империи, признать меня своим законным сыном.

Я сидел, сжимая в руках тонкие листки, и не находил слов. Весь этот тихий, упрямый подвиг отца, его странная, рискованная утопия, это долгожданное венчание — всё это было куда реальнее и важнее, чем вся эта военная шумиха. Впервые за много месяцев я почувствовал не страх, а гордость. Гордость за него, за нашего «сумасшедшего» помещика с его вольными хлебопашцами.

Но мир рухнул в одно мгновение.

— По вагонам!

Голос майора, резкий и не терпящий возражений, разрезал воздух, словно удар сабли. Письмо я сунул за пазуху, к самому сердцу. Длинный путь через весь Большой Треугольник, континент метрополии, начинался именно здесь, на пыльном перроне Рассела, под свинцовым небом, уводя меня прочь от только что обретённого дома — навстречу чужой войне.

Поезд тащился через континент три недели, и за всю эту вечность нам лишь раз удалось смыть с себя дорожную копоть в походной бане. Мы пропитались насквозь запахом пота, махорочного дыма, неснятых сапог и солдатской судьбы, и казалось, уже забыли, как выглядит мир за запотевшим стеклом.

Но однажды утром кто-то с силой отодвинул широкую дверь теплушки, и мы ахнули.

Впереди, под стать облакам, застыли сизые громады Энгвенских гор. А справа, до самого горизонта, лежала бирюзовая плитка огромного залива, сверкавшая на солнце тысячами бриллиантовых бликов. И между этих двух великанов, зажатый между каменным величием и водной бескрайностью, наш состав, словно испуганный жук, побежал по самому краю обрыва.

А потом мы увидели Аурелию.

В иное время столица Империи, наверное, разочаровала бы меня. В сущности, это был огромный, дымный и грязноватый город, и лишь призрачное сияние метрополитена, уходящего в подземные глубины, придавало ему налёт иной, почти неземной жизни. Но сейчас, после долгой дороги, он показался мне вратами в иной мир.

И случилось чудо. Тот самый миг, что выхватывает из серой череды дней луч света и навсегда врезается в память, как отблеск далёкого маяка.

На перроне, в клубах пара и суматохе, я заметил двух пожилых людей. Они шли против людского потока, и их тревожные, настойчивые голоса пробивались сквозь общий гул:

— Лейтенант Умар Грон! Нам нужен лейтенант Грон!

— У нас есть лейтенант Умар! — подняли дружный шум мои сослуживцы. — Но он не Грон, а Донтар!

Что-то ёкнуло у меня внутри — внезапное, острое и необъяснимое. Сердце, словно получив приказ, забилось чаще. Я сорвался с жестких нар и выпрыгнул на платформу, чувствуя, как каменные плиты отдаются в сапогах.

— Мой отец… — голос мой дрогнул от волнения, — Альдус Грон.

Они оба разом повернулись ко мне. Их глаза — такие же карие и умные, как у отца, — с изумлением и надеждой скользнули по моему лицу, по моей форме. И вдруг они улыбнулись, и эти улыбки озарили их строгие лица таким тёплым светом, что у меня сжалось сердце.

— Сынок! Вылитый Альдус... Только... — старик запнулся, подбирая слово, которое бы не обожгло, — блондин. Прямо как с Лидс-Айленда!

— Ну да, — тихо, с внезапной нежностью сказала женщина, не отрывая от меня влажного взгляда. — Он же писал, что мать… светленькая. И что лучший кадет в классе. И смотри, как форма на нём сидит! Словно родился в ней. У нас в роду ещё не было военных!

Это нежданное свидание, эта встреча с дедом и бабушкой, которых я никогда не знал, длилось всего несколько минут — пять или десять, не больше. Но за этот миг успело случиться целое столетие. Паровоз вдруг резко и властно свистнул, и опять прозвучала короткая, как выстрел, команда: «По вагонам!»

— Внук! — крикнул мне вдогонку седой старик, и его голос перекрыл грохот колёс. — Береги себя! Без тебя герои найдутся!

Я вскочил на подножку, и поезд тронулся, увозя меня от короткого чуда. А я, прижавшись лбом к холодному стеклу, думал о другом. За двадцать лет упорных поисков, с той самой минуты, когда он привёл в дом беловолосую Аэлин, моему отцу так и не удалось отыскать след её родителей. Они исчезли бесследно, словно растаяли в тумане, будто их и не было вовсе на этой земле. И эта старая загадка, как незаживающая рана, заныла с новой силой.

В трюме корабля, рассекавшего свинцовые волны Восточного океана, царил полумрак, пахло солёной сыростью и олифой. Меня с трудом отыскал здесь военный почтальон — совсем юный матрос, запыхавшийся от беготни по крутым трапам.

— Лейтенант Донтар? Вам письма.

Он протянул потрёпанный конверт, на котором угадывалось знакомое, уверенное начертание Лорика. Внутри лежало два сложенных листка. Два разных мира.

Первый был от него.

«Дорогой друг!

Дела на „Иголке“ идут в гору. Подсунули выгодный военный заказ — теперь я немного разбогател и могу позволить себе даже сократить девушкам рабочий день. Правда, бездельничать им всё равно не даю — заставил изучать грамоту. Результат этих уроков ты найдёшь во втором письме, и оно, уверен, скрасит тебе эти нелёгкие дни.

На этом, к сожалению, хорошие новости заканчиваются. Твой отец… Официально признан сумасшедшим. Его поместили в лечебницу для умалишённых, а „Лягушачью ферму“ продали с молотка. Брак его с твоей матерью расторгли, назвав это „расовым преступлением“.

Слова впивались в сознание, как раскалённые иглы. Я видел перед собой его лицо — усталое, но упрямое. Видел его мечту, его тихое, стоическое безумие, которое оказалось единственно верным путём в этом мире настоящего сумасшествия.

«…Всех сундаров, кому он подарил волю, разыскали, поймали и вернули новому хозяину. Ему же хотели отдать и твою мать… но в последний момент мне удалось вывезти её на фабрику. Она в безопасности, под нашей защитой.

Прошение отца о признании тебя законным сыном — оставлено без движения. Адвокат, с которым я советовался, говорит, что случай безнадёжен. В законах Империи нет понятия „расовое преступление“… но для местных судей это не аргумент. Они зацепились за другое: почти все земли на острове — собственность Его Величества. Плантаторы — не владельцы, а арендаторы, не вправе сдавать земли в субаренду. Новый хозяин поместья требует с отца оплатить снос домиков, что сундары успели построить на участках. И если ты будешь признан сыном… этот иск обратят против тебя.

Так что, пока вокруг царит несправедливость, советую тебе не лезть на рожон. Оставь войну тем, кому она сродни. А сам, если выпадет шанс, возвращайся. Возвращайся живым и здоровым. Чтобы вместе наводить порядок на нашем острове.

Твой Лорик.»

Я опустил листок, чувствуя, как горечь подступает к горлу. Всё, за что боролся отец, всё, что он с таким трудом выстраивал, — обращено в прах. Его свобода, его семья, его честь. Остался лишь холодный, безжалостный механизм системы, перемоловшей его мечту.

И тогда я развернул второй листок. Он был меньше, бумага — простая, фабричная. Почерк — неуверенный, ученический, буквы чуть кренились, но выведены были с трогательным старанием.

«Милый Умар!

Я научилась писать. Это первое письмо в моей жизни. И оно — тебе.

Я просто хочу ответить. На тот вопрос, который ты задал мне перед отъездом. И на который запретил отвечать сразу.

Сказал — подумать.

Я подумала.

Конечно — да.

Я буду верить, что ты вернёшься.

Я буду тебя ждать.

Я буду тебя любить.

Столько, сколько будет нужно.

Твоя Зарина.»

Я сидел в полутьме качающегося трюма, зажав в одной руке письмо, полное боли и несправедливо, а в другой — короткое, как выдох, признание, вместившее в себя целый мир. И этот хрупкий, едва научившийся писать голос из другого конца света оказался сильнее. И я знал — теперь мне есть ради чего возвращаться.

Но — вернусь ли я? Не знаю. Не могу сказать этого даже сейчас, когда пишу эти строки почти в полной безопасности. Рядом со мной горит лампа, что черпает свой уютный свет из загадочного кристалла, комната согрета тихим теплом радиатора, питаемого той же диковинной силой. Когда вдоволь еды, книг и самого драгоценного — времени, чтобы осмыслить всё пережитое.

Тогда же… Подумать только, это было каких-то полгода назад! Пыль тех дорог, кажется, до сих пор лежит на губах.

Наша армия, пробившаяся через бескрайнее пространство, называемое на трофейных картах Polovetskaiastep, уткнулась в широкую реку. Противоположный берег вставал неприступной стеной — высокий глинистый обрыв. И там, где эта стена спускалась к воде, притулился город.

Он словно сошёл со старинной открытки: улицы, мощённые булыжником, по которым лениво позванивали трамваи, увозя к вокзалу женщин и стариков. Добротные купеческие дома в два этажа, с резными наличниками, хранившие тень былого уюта. А над всем этим — белокаменные храмы, увенчанные странными, позолоченными главками, пузатыми и вытянутыми, словно гигантские луковицы. Они горели в лучах заката, как сказочные дворцы.

Форсировать реку было немыслимо. Венды прицельным, хладнокровным огнём сметали в воду любые попытки навести переправу. Мы зарылись в глинистый грунт нашего берега и ждали. Ждали чуда или приказа.

А наутро нам велели укрыться в самых глубоких щелях, какие только удалось вырыть.

Прилетел один-единственный самолёт — тихий, быстрый и беспощадный. И сбросил одну-единственную бомбу. Сначала родилось второе солнце — ослепительное, безжалостное. Потом — тишина. Гробовая, на несколько секунд, когда, казалось, сам мир затаил дыхание в ужасе. И лишь затем пришла ударная волна. Она шла по степи, пригибая к земле ковыль и вырывая с корнем кустарники, и обрушилась на нас оглушительным рёвом, в котором слышался хруст ломающихся вселенных. А над тем городом, что ещё минуту назад был похож на открытку, вырос огненно-пыльный гриб… чудовищный и неподвижный, как памятник собственному безумию.

Минут через пятнадцать, когда дым немного рассеялся, от города не осталось ничего. Ничего, мой дорогой неведомый читатель. Лишь ровное, дымящееся пятно, и ветер, внезапно набравший силу и погнавший по реке странную, едкую, серую пыль. Мы туда даже не заходили… незачем было. Ни храмов, ни домов, ни трамваев. Одна пыль, густая и горькая, пахнущая пеплом и расплавленным камнем.

Река была преодолена. Но фронт наш растянулся и стал тонок, как паутина, как мыльный пузырь, готовый лопнуть от первого же прикосновения.

И вот так вышло, что пятнадцать вчерашних кадетов — почти все, кто уцелел с нашего курса, — собрались в маленьком укреплении, сложенном из мешков с песком. Наступление выдохлось, мы ждали подкреплений, которых всё не было и не было.

— Давайте, — предложил Дориан, и в его голосе звучала взрослая горечь, — помянем тех, кто уже сложил головы на этой чужой, не нужной нам войне.

— Давайте! — поддержал я. И, вызвавшись дежурным, отправился в погребок — найти что-нибудь съестное, хоть как-то подходящее для такого странного, горького поминания.

А когда поднялся обратно… на меня смотрел холодный глаз штыка. Запылённое, незнакомое лицо за ним не выражало злобы — лишь холодное, усталое любопытство.

Оказывается, пока я спускался за консервами, пользуясь ночной тьмой как покрывалом, на наш лагерь налетела кавалерия. Да-да, в век танков и атомного огня.

Всадники в длинных, развевающихся плащах, с кривыми саблями и тканевыми шлемами. Они не стали разбираться, кто прав, а кто виноват. Они просто сделали свою работу. Весь наш маленький гарнизон был уничтожен. Лишь мне выпал жребий попасть в плен.

Наверное, судьба сжалилась надо мной лишь потому, что в ответном письме я пообещал Зарине вернуться. И сейчас, глядя в дуло винтовки, думал лишь об одном: как не хочется мне её обманывать.

Глава десятая. Проклятье рода Саренек

На следующее утро небо над Славноморском потемнело, и ветер, тёплый и резкий, принялся хлестать по стёклам длинными ветвями прибрежных сосен, словно споря с календарём. Свинцовые туги низко неслись над заливом, ветер гнал по улицам белую крупу, а солнце, в те редкие секунды, когда проглядывалось через туман, было похоже на старую, потухшую монету. В такой день особенно верилось, что мир полон нераскрытых тайн и грядущих странствий.

Игорь Анатольевич собрал нас в том же кабинете, где накануне мы вглядывались в старые карты. Словно капитан перед долгим плаванием, раскрывал он перед нами карты будущего. Он стоял у большой доски, на которой мелом были начертаны не формулы, а дерзкие, почти фантастические контуры корабля, похожего на исполинскую сигару.

— Коллеги, — начал он, и в его голосе звучала сталь и мечта, — наши карты пестрят «белыми пятнами». Чтобы их стереть, нам нужен корабль. Но не обычный. Мы строим флагман нового флота — атомный дирижабль. Представьте себе корабль, — продолжал он с интонациями, что, должно быть, звучали в голосах проектировщиков первых фрегатов или звездолётов. — Корабль, для которого не существует слова «дальность». Крылатый остров, плывущий в океане атмосферы.

Он обвёл нас взглядом, давая осознать грандиозность замысла.

— Его дальность будет измеряться не километрами, а горизонтами. Он будет черпать силу из сердца атома, а его каркас станет и жилами гиганта, и системой охлаждения. Газ будет нагреваться, и дирижабль станет легче эфира, поднимаясь в самые высокие и спокойные слои, где сопротивление воздуха ничтожно. Там, в стратосферном царстве, он сможет развивать неслыханную для своих предков скорость — до трёхсот километров в час, обгоняя сам ветер. Он будет сам добывать себе дыхание — кислород, и питьё — воду, прямо из атмосферы. Единственное, что нам придётся брать с собой из дома — это хлеб наш насущный. Теоретически, мы сможем отправлять экспедиции за сотни тысяч километров. В самые дальние уголки этого бесконечного мира. Мы нарисуем на карте те земли, которые имперские географы даже не смели помечать как «Terra Incognita».

Игорь Анатольевич улыбнулся - улыбкой мальчишки, запускающий в небо бумажного змея.

— Этот проект — наш ответ бескрайности. И у его первенца, флагмана будущего флота, пока нет имени. Можете предложить его прямо сейчас.

Все задумались. Взгляд мой невольно скользнул к Анастасии. Она сидела, подперев подбородок ладонью, и смотрела в окно, где разыгрывалась настоящая вакханалия: ветер гнал последние снежные заряды, небо и земля сливались в одно свинцово-белое месиво. Казалось, она прислушивалась к вою ветра и ритму падающих хлопьев.

— «Вьюга», — тихо, но чётко произнесла она, не отрывая взгляда от метели.

В её голосе не было вопроса, не было ни вызова, ни бравады — лишь спокойное, почти фатальное принятие стихии, как своей союзницы.

Игорь Анатольевич с минуту молча смотрел на неё, а затем коротко кивнул.

— «Вьюга». Принято. Быстро, неуловимо и не знает преград. Идеально. Отныне проект «Атомный дирижабль №1» будет именоваться «Вьюга».

В тот миг, глядя на Настю, глядя на её профиль, озарённый холодным светом ненастного дня, я почувствовал, как эта девушка со строгим взглядом и тихим, решительным голосом становится мне всё ближе. В её спокойной уверенности, в этом умении найти единственное, нужное слово, была самая сила, что заставляет сердца биться чаще, а корабли — отправляться к неизведанным берегам. И я понял, что мне предстоит серьёзный разговор с Аяжэгобикой. Она, с её звериным чутьём, наверняка уже всё поняла.

И повод для этого разговора нашёлся куда скорее, чем я ожидал. В тот же день, ближе к вечеру, когда «Вьюга» уже начинала обретать черты в наших общих мечтах, жизнь внесла свой судьбоносный штрих. Из Дубровки позвонили: маму на скорой отвезли в роддом Славноморска. Мир словно замер в ожидании.

В приёмной пахло антисептиком и тревогой. Но всё обошлось — быстро, почти по-походному. Всего через пару часов, когда за окном по-прежнему бушевала непогода, у нас появилась ещё одна сестрёнка. Крошечная, крепкая, с тёмными, как у отца, глазами.

— Аня, — сказала уставшая и счастливая мама, глядя на закутанный свёрточек. — Пусть будет Анна.

В доме стояла редкая, почти звенящая тишина. Отец укатил в Славноморск к маме и крошке Ане, Агата сбежала к подружке, Алёнка оставалась в садике. Мы остались с Аяжэгобикой одни в пустом доме, где каждый тик часов отдавался гулко, словно отсчитывая время до трудного разговора. Я подошёл к окну, глядя на засыпанный снегом загон, где жевали свою жвачку наши пегие бурёнки.

— Аяжэгобика, — начал я, с трудом подбирая слова. — Мне очень тяжело справляться с твоим стадом. Честно. Особенно сейчас, когда мама в городе, а отец почти не бывает дома. А коровы ещё и телиться начали...

— Зато... молока станет много, — парировала она, не поднимая глаз от прялки. Её ответ был спокоен и практичен, как и всё в ней.

— Это ненадолго, — вздохнул я. — Как только сойдёт снег, прямо под Рогатой Гривой начнут строить большой комплекс. На шестьсот голов. И коровы там будут не такие, как наши, а особенные, «голштинки». Одна такая даёт молока больше, чем три наших. Мы с пегими бурёнками... нам не выдержать такой конкуренции. Мы разоримся. Поэтому... их лучше продать. Сейчас. А деньги... — я сделал паузу, понимая, что следующая часть будет для неё самой непостижимой, — положить в банк. Под проценты.

— Но... зачем эти жёлтые кружочки? — искренне изумилась она. — Они же не дают ни молока, ни мяса...

С планом продажи она была категорически не согласна. И тогда я предложил:

— А может, подарим их твоим сёстрам?

Такого варианта в её картине мира не существовало. В племени приданое не передаривают и уж тем более не возвращают в род невесты. В её зелёных, слишком взрослых глазах промелькнула тень иного понимания. Более страшного.