Истории Млечного Пути

– Что значит "на своих двоих"? Я тебе что, холоп какой-то?! Немедля заказывай другую карету! Или подай мне лошадь! – приказал я, для пущей убедительности ударив кулаком по полу кареты, отчего тонкое дерево жалобно скрипнуло.

В ответ на мои грозные, но, увы, пустые слова извозчик лишь расхохотался, и смех его был подобен лаю старой дворняги.

– Хо-хо, а губа-то у вас не дура, господин Чарльз! Но, видитe ли, мы тут не во дворце обитаем, и запасных карет у нас отродясь не бывало! А чтобы лошадь подать, надобно до конюха добраться, что в нынешних-то условиях дело небыстрое. Так что мудрее будет, да и быстрее, если вы сегодня пешочком до поместья прогуляетесь. Заодно и поглядите, как люд местный живет, а то в последнее время от них столько жалоб поступает…

"Заодно поглядите, как люд местный живет…" – фраза эта эхом отозвалась в моем сознании, пробудив смутные воспоминания о батюшке. Тот, бывало, с важным видом обходил деревню, заглядывая в каждую избу. Да, пожалуй, недурно было бы и мне осмотреть свои владения. Быть может, это даже вернет мне доброе имя! В конце концов, выбора у меня нет, ибо извозчик прав: до конюха надобно еще добраться, а чернь эта, что собралась поглазеть на мое унижение, вряд ли станет мне подмогой.Приняв решение, я с трудом поднялся на ноги и, опираясь о стенку кареты, отворил дверцу. Но стоило мне сделать шаг, как земля ушла из-под ног, и я, потеряв равновесие, рухнул прямиком в зловонную жижу.

ШМЯК!

Подняв морду из лужи, я с ужасом узрел, что мой роскошный камзол, предмет моей гордости, покрыт толстым слоем грязи и конского навоза. От вида сего праведный гнев вскипел в моей груди. Я с силой ударил кулаком по луже, вздымая тучи брызг, и возопил:

– Да что же это такое?! Отчего никто не убрал эту мерзость?!

В ответ мне донесся лишь дружный хохот. Вокруг меня, словно стервятники, сгрудилась толпа крестьян, упиваясь моим позором.

– Ха-ха! Король грязи! – выкрикнул один из них, упражняясь в остроумии.

– Грязный барон! – поддакнул ему другой, заливаясь смехом.

– Пущай дерьма понюхает, может, уразумеет, как простой народ живет! – заключил третий, и толпа взорвалась новым приступом веселья.

Они тыкали в меня пальцами, соревнуясь в обидных прозвищах, и каждое их слово раскаленным железом впивалось в мое сердце. Как смеют они, эти смерды, оскорблять того, кто по крови и роду стоит неизмеримо выше их?! Ярость придала мне сил. Я попытался подняться, но ноги скользили в грязи, и я снова и снова падал, вызывая новый взрыв хохота. Наконец, с третьей попытки, мне удалось встать на ноги. Твердо стоя на земле, я, яростно жестикулируя, обрушил на них весь свой гнев:

– Как вы смеете?! Да я вас всех высеку! Казню!

Я сулил им все мыслимые и немыслимые кары, но в ответ слышал лишь еще более громкий смех. Ненависть к собственному народу захлестнула меня с головой. Я уже собирался выбраться из лужи и задать трепку наглецам, как вдруг из толпы выскочил щенок, совсем еще юнец, и с криком:

– Это тебе за отца моего, коего ты высек! – он, размахнувшись, швырнул в меня комком грязи.

Коровья лепешка, влажная и теплая, шлепнулась прямо мне в лицо, залепив глаза и нос. Зловоние ударило с такой силой, что на миг перехватило дыхание. Я попятился, споткнулся и снова рухнул в вязкую грязь, на этот раз на спину. Толпа взревела от восторга, их смех, казалось, сотрясал сами покосившиеся избы вокруг. Кое-как я стер с лица мерзкую жижу, но зрение, вернувшись, принесло лишь еще большее унижение.В глазах крестьян я был больше не бароном, не господином, а жалким шутом, комедиантом в грязи. Мой авторитет, и без того шаткий, рассыпался в прах. Горечь и обида подступили к горлу. Я обернулся к Питу, моему извозчику, ища в его собачьей морде хоть каплю сочувствия, но нашел лишь кривую усмешку и презрение. Это стало последней каплей. Унижение, боль от камней, зловоние и теперь это – все смешалось в один горький ком. Мои плечи затряслись. Сначала это были тихие всхлипы, но они быстро переросли в отчаянный, громкий плач, а затем и в истерический рёв, который лишь подлил масла в огонь веселья толпы.

– Царь-тряпка! Глядите, барон слезы льет! – задыхаясь от смеха, прокричал какой-то мужик, тыча в меня пальцем.

– Рёва-корова, дай молока! – подхватил детский голосок.

– И это наследник славного сэра Генри? Старик бы в гробу перевернулся, узрей он, в кого превратился его отпрыск! Позор! – прошамкала беззубая старуха, и ее слова, словно искра, разожгли пламя всеобщего осуждения.

– ПОЗОР! ПОЗОР! ПОЗОР! – скандировала толпа, и в меня снова полетели комья грязи и мелкие камни.

Прикрываясь руками, я завыл от боли и бессилия. Собрав последние силы, я выкарабкался из лужи и, не разбирая дороги, бросился бежать к поместью. Деревня, мой собственный надел, превратилась в адский лабиринт, где из каждого темного окна, из каждой щели, казалось, на меня смотрели с ненавистью и презрением. Покосившиеся избы, заросшие бурьяном дворы – все это было немым укором моей беспечности. Вскоре крики и ругань остались позади. Грязная тропа сменилась ухоженной каменной дорожкой, ведущей через аккуратно подстриженные сады. Впереди, в лунном свете, возвышался мой дом – величественный особняк, единственный островок порядка и благополучия в этом море нищеты.Но даже здесь, у цели, меня ждало новое унижение. Два волка-стражника, Артур и Джеймс, стоявшие у кованых ворот, не узнали меня в темноте, перемазанного грязью и навозом.

– Возвращайся в свой барак, бродяга. Это поместье барона Чарльза, и вход сюда лишь по его личному приглашению, – грозно прорычал Артур, скрещивая свою алебарду с алебардой напарника, преграждая мне путь. Их волчьи глаза холодно блестели в полумраке.

– Н-но… это же я! – голос сорвался на жалкий, хриплый писк. Слова застревали в горле, смешиваясь с подступающей рвотой от боли и унижения. – Вы обязаны меня впустить! Эти смерды… они меня разорвут на части! Умоляю вас!

Отчаяние, черное и вязкое, как грязь, в которой я барахтался, придало мне сил. Я рванулся вперед, пытаясь протиснуть свое измученное тело сквозь стену из мускулистых тел и блестящих алебард. Но стражники, два матерых волка с желтыми, хищными глазами, были непреклонны. Сильный толчок в грудь – и я снова растянулся на холодной, мокрой земле. Мир качнулся, и на мгновение в глазах потемнело.Артур, тот, что был крупнее, сделал шаг вперед. Его тень, удлиненная светом факела у ворот, накрыла меня, словно саван. Он наклонился, и я почувствовал на своем лице его горячее, зловонное дыхание. Морда его исказилась в гримасе, обнажая ряд острых, как бритва, клыков.

– Ты что, бродяга, смерти ищешь?! – прорычал он, и в его голосе слышалось неприкрытое наслаждение моей беспомощностью.

– Выпороть его, и дело с концом, – лениво бросил Джеймс, стоявший чуть поодаль. Он оперся об оружие и с интересом наблюдал за сценой, словно это было театральное представление.

Артур молча кивнул, и его лапа скользнула к поясу. С леденящим душу звуком он вытащил плетку. Толстая, извивающаяся, словно змея, она казалась живым существом, жаждущим моей крови. Осознание того, что меня сейчас будут сечь, как последнюю скотину, ударило с новой, оглушительной силой.

– Братцы, вы чего? Я же… я же ваш господин… – зашептал я, и слезы, горячие и соленые, вновь хлынули из глаз. – Прошу, не надо. Если вы не хотите меня видеть, я уйду! Честное слово, уйду!

В ответ они лишь рассмеялись. Громкий, утробный хохот, в котором не было и тени сомнения. Они прекрасно знали, кто я, и упивались своей властью, своим правом унизить меня, растоптать остатки моего достоинства.Воздух прорезал пронзительный свист, и в следующую секунду раскаленная боль обожгла мою спину. Удар был настолько сильным, что я закричал, и крик этот был полон не только боли, но и животного ужаса. Плетка рвала не только кожу, но и остатки моего дорогого камзола, превращая его в лохмотья.

– АаАА! Что вы творите?! Не надо! Умоляю!

Но они были глухи к моим мольбам. Они вошли в раж. Джеймс, до этого стоявший в стороне, подошел и, схватив меня, повалил на землю, прижав лицом к грязи. Теперь я был полностью в их власти.

– Хватит! АЙ! Я все понял! АааА! Умоляю вас! ХваатиИиииТ!

Их смех был самым страшным звуком, что я когда-либо слышал. Он смешивался с моими криками, со свистом плетки и чавканьем грязи под моими когтями. Казалось, этому кошмару не будет конца.Но вдруг, сквозь пелену боли и слез, я увидел вдали знакомую, элегантную фигуру. Найджел! Мой дворецкий, борзая. Он шел к нам, и его шаг, как всегда, был спокоен и размерен. Собрав последние силы, я закричал еще громче, и, о чудо, он услышал! Он ускорил шаг, и вот уже его высокая, аристократичная фигура возвышалась над моими мучителями.

– Прошу вас, остановитесь. Вы сечете нашего господина, – произнес он своим спокойным, ровным голосом, положив свои длинные, изящные лапы на плечи стражников. В его тоне не было ни гнева, ни удивления, лишь легкая, почти незаметная тень укоризны.

Услышав слова дворецкого, волки замерли, плетки безвольно повисли в их лапах. Они обернулись, и их желтые глаза, до этого горевшие злобой, теперь выражали притворное недоумение.

– Нашего господина?! – почти в унисон прорычали они.

Найджел медленно кивнул, его длинная, аристократичная морда оставалась бесстрастной.

– Да, это наш господин. Он – единственный лис в этих краях. Неужели под слоем грязи и крови вы не в силах различить его рыжий мех? Неужели по голосу, пусть и искаженному болью, вы не узнали его?

Стражники переглянулись, затем их взгляды устремились на меня. На их мордах появилось выражение столь фальшивого изумления, что мне захотелось рассмеяться, если бы только я мог.

– Не может быть!

С этими словами они бросились ко мне, суетливо помогая подняться. Их лапы, только что наносившие мне удары, теперь бережно поддерживали меня.

– Простите нас, господин Чарльз, мы приняли вас за безумца! – голос Артура сочился елейным раскаянием.

– Да! Прошу прощения за себя и за Артура, мы не узнали вас. Впредь будем внимательнее! – поддакнул Джеймс, склоняя голову в низком поклоне.

Они лгут. Эта мысль, холодная и острая, пронзила мое сознание. Они все прекрасно знали. Они избили меня не по ошибке. Они высекли меня за то, что я не был моим отцом. За то, что я был слабым. И самое страшное – я ничего не мог им сделать. Власть, настоящая власть, была в их лапах, в их алебардах, в их готовности в любой момент объединиться с той самой чернью, что растерзала меня на улице. Мне оставалось лишь одно – проглотить эту горькую пилюлю.

– Извинения… приняты… – прохрипел я, каждое слово отдавалось болью в израненном теле.

Опираясь на твердую, как сталь, лапу Найджела, я поковылял к поместью. Каждый шаг был пыткой. Мой дом, мое родовое гнездо, всегда казавшееся мне оплотом спокойствия и роскоши, теперь представлялся единственным убежищем в этом враждебном мире. Двухэтажный особняк из бежевого камня, с серой черепичной крышей и изящной резьбой, окруженный цветущими садами – он был прекрасен, как всегда. Но сегодня его красота не радовала, а лишь подчеркивала мое собственное убожество.Мы вошли в просторный, залитый светом холл. Я надеялся найти здесь покой и сочувствие, но меня встретили лишь брезгливые взгляды и недовольное бормотание.

– Боже… Что за вонь? – писклявым голосом произнесла одна из служанок, юная овчарка, зажимая нос кружевным платочком.

Все, кто был в холле, повернулись в мою сторону. Их взгляды, полные отвращения, впились в меня, словно иглы. Особенно раздосадованными выглядели уборщицы – две дородные шелти. Я оставлял за собой след из грязи и крови на начищенном до блеска паркете.

– Ну куда вы претесь с грязными лапами?! – не выдержала одна из них, тыча в мою сторону мокрой тряпкой. – Я же только что полы мыла, а вы!..

Я ничего не мог ей возразить. Слова застряли в горле, превратившись в горький, удушливый ком. Стыд, жгучий и всепоглощающий, опалил меня изнутри. Я не смел поднять глаз, боясь встретиться с презрительными взглядами слуг, каждый из которых, казалось, молчаливо осуждал меня. Но один взгляд я все же поймал. Взгляд моей лисо-жены, Эмилии. В ее прекрасных, холодных, как лед, глазах я прочел свой приговор: ничтожество. Очередное пятно на ее безупречной репутации.Вместо слов поддержки, которых я так жаждал, она бросила одно-единственное слово, острое и смертоносное, как удар стилета:

– Позорище.

Она цокнула языком, и в этом звуке было столько брезгливости, что я почувствовал себя чем-то грязным, недостойным даже находиться с ней в одном помещении. Затем она развернулась, и шелест ее шелкового платья стал для меня похоронным маршем. Она ушла, оставив меня одного, сломленного и униженного. Новая волна слез хлынула из глаз, и я зарыдал, уже не сдерживаясь, как ребенок, потерявший последнюю надежду.Лишь Найджел остался рядом. Его лапа, твердая и надежная, легла мне на плечо.

– Ну-ну, господин Чарльз, вы же не дитя малое, чтобы так убиваться. Сейчас мы дойдем до ванной, и я быстро приведу вас в порядок, – его голос, как всегда, был спокоен и ровен, но в нем слышались нотки сочувствия.

Я лишь громче зарыдал, цепляясь за него, как за спасительную соломинку. Он повел меня по длинным, гулким коридорам, и я, шатаясь, брел за ним, оставляя на полированном паркете грязные, кровавые следы. Наконец мы вошли в ванную – просторную, облицованную белым мрамором комнату с огромной медной ванной и небольшим бассейном. Найджел осторожно снял с меня изодранные остатки одежды и помог забраться в ванну. Теплая вода окутала мое израненное тело, и я на мгновение расслабился, закрыв глаза.Найджел принялся за дело. Он достал мягкую губку, щетки, дорогие шампуни и масла с тонким ароматом лаванды. Его длинные, ухоженные пальцы нежно, но уверенно скользили по моей коже, смывая грязь и кровь. Его прикосновения были успокаивающими, но душевная боль не утихала.

– Найджел… почему меня все так ненавидят? – прошептал я, и мой голос дрогнул.

Дворецкий на мгновение замер, а затем продолжил свою работу.

– Потому что вместо того, чтобы заниматься делами, вы предпочитаете балы и развлечения, сэр. Ваше поместье в упадке, и народ ропщет.

– Н-но я же… я же решал их проблемы! И страже помогал, и слугам! – воскликнул я, вспоминая свои неуклюжие попытки вершить правосудие и управлять финансами.

– Одно дело – говорить, а другое – делать, сэр. Ваш отец умел совмещать жизнь аристократа с обязанностями правителя. Поэтому его уважали и знать, и простой люд. Вы, безусловно, пытаетесь, но одних попыток мало. Нужны реальные дела. И под «реальными делами» я подразумеваю действия, которые принесут пользу всем, а не только вам. Например, история со свиньей… Вы решили спор, но какой ценой? Вы отняли у крестьян их собственность, пусть и спорную, и тем самым настроили их против себя. А задержки жалованья? Вы пытались сэкономить, но в итоге лишь посеяли недовольство среди тех, кто должен быть вашей опорой. Ваш отец, сэр Генри, в подобных ситуациях поступал иначе. Он бы выкупил свинью у обоих крестьян, а мясо раздал бы бедным. А что касается жалованья… он бы скорее продал фамильное серебро, чем оставил своих слуг без средств к существованию.

Слова Найджела, словно острые осколки льда, впились в мое разгоряченное сознание, заставляя замолчать. Свинья… задержки жалованья… Отец… Каждое слово было укором, каждая фраза – приговором. Саморефлексия, которую я так старательно избегал, нахлынула, как мутный, зловонный поток, грозя утопить меня в пучине самобичевания. Я откинулся на край ванны, горячая вода обжигала израненную кожу, но внутренняя боль была несравнимо сильнее.

"Ты все делаешь не так", – шептал один голос, тонкий и настойчивый, словно писк совести. "Тебе пора взяться за ум, иначе потеряешь все: и поместье, и титул, и остатки уважения".

"Не-е-ет!" – взревел другой, грубый и гортанный, пропитанный ядом гордыни. "Ты все делаешь правильно! Просто нужно быть жестче! Эти смерды посмели поднять на тебя руку! Их нужно наказать, показательно и жестоко, чтобы другим неповадно было!"

Голоса спорили, кричали, перебивая друг друга, и от их какофонии моя голова раскалывалась на части. Я впал в ступор, парализованный собственной нерешительностью. Какой путь избрать? Путь отца, путь мудрого и справедливого правителя, или путь тирана, утопившего бы в крови любое неповиновение? Не зная ответа, я потянулся к единственному лекарству, которое когда-либо помогало мне забыться.

– Найджел… принеси мне вина. Бутылку. Пожалуйста… – голос мой был слаб и надломлен.

– Сэр, я не думаю, что алкоголь сейчас… – начал было дворецкий, но осекся, встретившись со мной взглядом. В моих глазах он, должно быть, прочел всю ту бездну отчаяния, что разверзлась в моей душе. Он тяжело вздохнул. – Как вам будет угодно.

Собрав ванные принадлежности, он аккуратно расставил их на столике, ополоснул свои длинные, аристократичные лапы в мраморной раковине и бесшумно вышел. Я остался один, в клубах пара, в мучительном ожидании спасения, которое могло принести лишь вино.

"Кто такой Найджел?" – спросил один из голосов, и я, закрыв глаза, погрузился в воспоминания. Найджел… он был со мной всегда. С тех самых пор, как я, маленький, неуклюжий лисенок, делал первые шаги по этим самым коридорам. Он заменял мне отца, вечно занятого делами поместья. Он учил меня манерам, этикету, умению держать вилку и вести светскую беседу. Именно он открыл для меня двери в мир аристократии, мир балов, роскоши и изысканных развлечений. Если бы он только знал, во что превратит меня этот мир… В безвольного, избалованного прожигателя жизни, растерявшего отцовское наследие и собственное достоинство. Глупый, грязный лис, ждущий бутылку вина, чтобы заглушить голос совести. Голос Найджела, бесшумно вошедшего в парную дымку ванной, вырвал меня из липких объятий самокопания.

– Ваше вино, сэр.

На серебряном подносе, отражая тусклый свет свечей, покоилась бутыль темного, почти черного вина, изящный хрустальный бокал и головка остро пахнущего сыра. Он беззвучно поставил рядом со мной специальный столик для ванной, разместив на нем поднос. Его движения были точны и выверены, словно у хирурга.

– Если вам будет угодно, я удалюсь, – произнес он, и в его голосе, как мне показалось, прозвучала нотка осуждения. Он не хотел быть свидетелем моего падения.

– Д-да… Можешь идти, – пробормотал я, не в силах смотреть ему в глаза.

Он кивнул и так же бесшумно исчез, оставив меня наедине с моим спасением и моим проклятием.

"Что же ты делаешь? Ты же знаешь, что это плохо кончится," – зашептал тихий голос, взывая к воспоминаниям о прошлых попойках, каждая из которых заканчивалась катастрофой.

"Не слушай его! Алкоголь – это именно то, что тебе сейчас нужно. ПЕЙ!" – взревел другой, заглушая слабые протесты совести.

И я поддался. Я не мог сопротивляться этому искушению. Откупорив бутылку, я отбросил пробку и присосался к горлышку, как младенец к материнской груди. Терпкая, прохладная жидкость хлынула в горло, и я пил жадно, захлебываясь. Струйки вина стекали по подбородку, смешиваясь с водой в ванной, окрашивая ее в розоватый цвет. Осушив почти половину, я оторвался от бутылки, громко рыгнул, откусил огромный кусок сыра и откинулся на спинку ванны.

– Хорошо… – прошептал я.

Мысли, до этого роившиеся в голове, как разъяренные пчелы, стали замедляться, теряя свою остроту. Тело расслабилось, конечности налились приятной тяжестью. Голова закружилась, и душевная боль, терзавшая меня, отступила, сменившись блаженной пустотой. Я возвращался в свое естественное состояние – состояние алкогольной праздности. Допив вино и доев сыр, я почувствовал, как в моем затуманенном мозгу рождается гениальная, как мне тогда казалось, мысль.

"Нужно помолиться."

Эта идея показалась мне спасительной. Помолиться! Конечно! В этом – решение всех проблем! Шатаясь, я вылез из ванны. Мокрое тело обдало холодом. Едва не поскользнувшись на мокром полу, я доковылял до двери и распахнул ее. В коридоре стояли две горничные, две молодые хаски. Увидев меня, совершенно нагого, они ахнули и прикрыли морды лапами.

– О боже! Прикройтесь чем-нибудь! – воскликнула одна из них, отшатнувшись от меня, как от прокаженного.

Визгливые вопли прислуги остались незамеченными. Мой разум, затуманенный вином и отчаянием, мертвой хваткой вцепился в навязчивую идею, словно утопающий – в соломинку. Молитва. Искренняя, отчаянная молитва – вот оно, мое спасение! Благодать снизойдет на меня, на мое поместье, и все невзгоды рассеются, словно утренний туман. Шатаясь, я направился к тяжелой дубовой двери в дальнем конце коридора, за которой скрывался спуск в фамильный склеп.Холодный, затхлый воздух ударил в лицо, едва я отворил ее. Каменные ступени, стертые ногами многих поколений моих предков, вели вниз, во мрак. С каждым шагом вниз винный дурман смешивался с могильным холодом, рождая в голове причудливые, гротескные образы.Внизу меня встретили слабо освещенные катакомбы. Древний, покрытый зеленой плесенью булыжник источал сырость. Длинный, вытянутый зал уходил вглубь, и в его стенах, в специальных нишах, покоились гробы с останками тех, чью кровь я нес в своих жилах. Посреди зала, на небольшом возвышении, стояла статуя нашего бога, Ординуса. Каменное изваяние гуманоидной сущности, держащей в могучих руках перо и свиток, на котором, как гласили предания, были записаны судьбы всех смертных. Свиток этот, казалось, стекал с колен божества на резной алтарь, стоявший у его подножия.Я подошел к алтарю и рухнул на колени. Каменный пол холодил кожу.

– О, великий Ординус… Отец судеб! Молю тебя, услышь своего недостойного сына! ИК! Слишком тяжела моя ноша, слишком несправедлив мой удел! Я… я жажду покоя и процветания! Даруй мне уважение подданных, заставь их склониться предо мной! Наполни их закрома урожаем, пролей на их поля благодатные дожди! Пусть горести и беды обходят стороной мой дом! Молю тебя, перепиши мою судьбу! Даруй мне… ИК… достойную жизнь! И слугам моим… и даже этим неблагодарным смердам!

Произнеся эту пьяную, сбивчивую мольбу, я зажмурился в ожидании чуда. И чудо произошло.

– Твоя жалкая мольба услышана. Но за всякий дар надобно платить, смертный. Исполнишь мою волю – получишь желаемое.

Голос, гулкий и низкий, казалось, исходил не извне, а рождался прямо в моей голове. Он был подобен скрежету камней, движению тектонических плит. Я вздрогнул и распахнул глаза.

– Ч-что? Кто смеет?.. – пробормотал я, озираясь по сторонам. Вокруг были лишь гробы и пыль веков.

– Ты осмеливаешься вопрошать меня, червь? – вновь пророкотал голос, и на этот раз я понял – он исходил от статуи.

Сомнений не осталось. Со мной говорил сам Ординус. Ужас, смешанный с пьяным восторгом, сковал меня. Я медленно повернул голову к изваянию.

– П-повелитель… это и вправду ты, Ординус?!

– Твоя тупость безгранична. Ты взывал ко мне, и я ответил. А теперь, вместо того чтобы пасть ниц и молить о прощении, ты задаешь глупые вопросы. Впрочем, твой скудный ум мне не помеха. Твоя задача – открыть мне врата в этот мир. Ты станешь моим сосудом.

Я опешил. Стать сосудом для бога? Это было за гранью самых смелых моих мечтаний. Но что-то в словах божества настораживало. Зачем ему моя помощь, чтобы войти в этот мир, если он уже здесь, говорит со мной?

– Н-но… Разве твое присутствие не ощутимо уже в этом мире? Твой глас достигает меня через это каменное изваяние… ИК…

– МОЛЧАТЬ! – громоподобный рык божества, казалось, сотряс самые основы склепа, отразившись от древних стен и заставив пыль веков виться в воздухе. – Вопросы здесь задаю я, ничтожный червь! Но так и быть, я утолю твое скудоумное любопытство. Ты прав, я могу касаться вашего бренного мира, но лишь как бесплотный дух, тень, способная вселяться в неодушевленные предметы. Мне же нужен сосуд из плоти и крови. Тело, через которое я смогу ходить по этой земле, чувствовать и действовать!

И этим сосудом стану я! Осознание, подобно молнии, пронзило мой затуманенный вином разум. Я избранный! Бог выбрал меня, чтобы через мою плоть вершить свои деяния! Честь, ниспосланная свыше, требовала немедленного ответа.

– Д-да… Конечно… Я… я сделаю все, что прикажете, мой повелитель! – пролепетал я, захлебываясь от пьяного восторга.

Трезвая часть меня, крошечная и испуганная, пыталась кричать, что здесь что-то не так, что это безумие. Но алкоголь, верный мой союзник, заглушил ее слабый писк. Я не хотел думать, я хотел верить. Верить в чудо, в свое великое предназначение.И чудо не заставило себя ждать. В мою голову, словно раскаленные иглы, вонзились чуждые образы, схемы, чертежи, начертанные на пергаменте из человеческой кожи. Они мелькали, сменяя друг друга, оставляя в мозгу огненный след.

– Я дарую тебе знание, смертный. Воспользуйся им, чтобы высвободить меня, – голос божества звучал уже не из статуи, а прямо в моей голове, продолжая вливать в нее поток чудовищной информации.