Истории Млечного Пути

Образов становилось все больше. Сложные пентаграммы, руны, от которых веяло холодом Бездны, кровавые ритуалы, описанные с тошнотворной подробностью. Мой мозг, неспособный вместить этот поток, казалось, вот-вот взорвется. Боль, нестерпимая, физическая, заставила меня схватиться за голову.

– АААААААААА! – дикий, животный крик вырвался из моей груди, и я рухнул на каменный пол, корчась и извиваясь.

Сквозь пелену боли я услышал приближающиеся шаги и знакомый, невозмутимый голос:

– Мистер Чарльз? Мне вызвать лекаря, или, быть может, принести еще вина?

Я с трудом убрал лапы от головы и повернулся к Найджелу. В глазах моих плясали безумные огоньки.

– Найджел, мне нужны… белые… ИК… мелки, белые свечи и… нож, – прохрипел я.

Дворецкий на мгновение замер, его тонкие брови чуть приподнялись.

– Вы уверены, сэр? Занятия оккультизмом редко приводят к чему-либо хорошему. Ваш прадед, барон Джейкоб, тоже увлекался подобным, и, как вы помните, закончил свои дни в обитой войлоком комнате.

– НЕМЕДЛЕННО ПРИНЕСИ МНЕ ТО, ЧТО Я СКАЗАЛ! СЕЙЧАС ЖЕ! – взревел я, и мой голос, усиленный эхом склепа, прозвучал неожиданно мощно и чуждо.

Найджел даже не вздрогнул. Он лишь почтительно склонил голову.

– Как вам будет угодно, сэр.

Найджел растворился в темноте лестничного проема, и его шаги, удаляясь, затихли в глубинах особняка. Я остался один. Один, в компании мертвецов и голоса, что обещал мне величие. Воздух в склепе, казалось, сгустился, стал тяжелым и вязким, словно вода на дне глубокого омута. Тени, отбрасываемые свечами, плясали на стенах, и в их причудливой игре мне виделись очертания чего-то нелисьего, чего-то, что не должно было существовать в этом мире.Я снова пал ниц перед статуей, и холодный камень обжег мою обнаженную кожу.

– О, великий Ординус… ИК… Твоя воля – мой закон. Я исполню свое предназначение… стану твоим… ИК… сосудом. Используй меня, повелитель… я всецело твой… – бормотал я, монотонно ударяясь лбом о каменный пол.

Спустя, как мне показалось, целую вечность, Найджел вернулся. На серебряном подносе, который он держал с неизменным достоинством, лежали белые мелки, пучок восковых свечей и ритуальный нож с лезвием из обсидиана.

– Ваши…Оккультные принадлежности, сэр, – произнес он, и в его голосе прозвучали нотки, которых я раньше не слышал. Что-то среднее между брезгливостью и страхом.

Я вскочил, забыв о молитве.

– Не смей так говорить! Это – священнодействие! Я стану проводником бога! – выкрикнул я и, подползя к подносу, схватил мелок.

Моя рука, ведомая чужой волей, начала выводить на полу сложные, изломанные линии. Это не было похоже ни на один из символов нашей веры. Это была геометрия безумия, начертанная на языке кошмаров. Найджел, освещая мое творение фонарем, склонился надо мной.

– Простите, сэр, но эти знаки… они чужды учению Ординуса. Вы уверены, что вас не обманули? Возможно, это не бог, а нечто иное говорит с вами, пользуясь вашим… состоянием.

Действительно, вглядевшись в начертанное, я ощутил укол сомнения. Пентаграмма пульсировала, жила своей жизнью, и ее углы, казалось, уходили в бесконечность, в иные, чуждые миры. Но отступать было поздно.

– МОЛЧАТЬ! МНЕ ЛУЧШЕ ЗНАТЬ, ЧТО Я ДЕЛАЮ! А ТЕПЕРЬ УБИРАЙСЯ! НЕ МЕШАЙ МНЕ!

Найджел, поняв тщетность своих уговоров, лишь тяжело вздохнул и, оставив фонарь, удалился. Я же, не замечая ничего вокруг, с маниакальной одержимостью продолжал свое дело. Когда последний штрих был нанесен, в голове моей зазвучал шепот. Он был едва слышен, словно шорох сухого листа, но я понимал каждое слово. Он диктовал мне, куда ставить свечи, в каком порядке их зажигать. Когда я выполнил все указания, шепот стал громче, отчетливее.

– Встань в центр… пролей свою кровь… режь… режь… режь…

Я почувствовал чужое присутствие. Нечто невидимое, но осязаемое, стояло у меня за спиной. Ледяное дыхание коснулось моего затылка, и первобытный ужас, липкий и холодный, сковал меня. Но это был не страх перед наказанием или болью. Это был благоговейный трепет перед силой, неизмеримо превосходящей мою. Страх перед тем, что эта сила может не только возвысить меня, но и уничтожить, стереть в порошок. Не смея медлить, я взял в дрожащую лапу нож и шагнул в центр пентаграммы.

– Чего ты ждешь?! РЕЖЬ! СЕЙЧАС ЖЕ! НАПОИ СИМВОЛ СВОЕЙ КРОВЬЮ!

Внезапный, оглушительный крик, сотрясший саму ткань реальности, заставил меня вздрогнуть. Дрожащей лапой я выставил вперед руку и приставил к ней лезвие ножа. Холодная сталь коснулась кожи. Зажмурившись, я надавил, чувствуя, как острое лезвие прорезает мех и плоть.

– БЫСТРЕЕ! БЫСТРЕЕ! – голос, подобный скрежету ледников, подгонял меня.

Собравшись с духом, я сделал резкое, рваное движение. Боль, острая и жгучая, пронзила руку, и я взвизгнул. Темно-красные капли упали на начертанные мелом линии, мгновенно впитываясь в камень.

– НЕПРАВИЛЬНО! ВЫСТАВИ РУКУ ПЕРЕД СОБОЙ И ПРОТИВ ЧАСОВОЙ СТРЕЛКИ ОКРОПИ СВЕЧИ! БЫСТРЕЕ! МОЕ ТЕРПЕНИЕ НА ИСХОДЕ!

Не в силах ослушаться, я подчинился. Закружившись на месте, я щедро поливал пламя свечей своей кровью. Капли шипели, попадая на огонь, и воздух наполнился тошнотворным запахом жженой плоти. Когда последняя свеча была окроплена, произошло нечто невообразимое. Шепот стих. Фонарь Найджела и свечи в дальних углах склепа погасли, погрузив все во мрак, кроме пентаграммы. Температура резко упала, и я почувствовал, как мой мех встает дыбом. Инстинктивно я отшатнулся назад, за пределы светящегося круга.И тогда я увидел его. В центре пентаграммы стояла тень. Гуманоидная, но искаженная, вытянутая, с непропорционально длинными пальцами. Она была соткана из самой тьмы, из той первозданной пустоты, что существовала до сотворения мира. И тут я понял. Меня обманули.

– Т-ты… ты не Ординус! Ты не бог! – пролепетал я, пятясь назад, пока не уперся спиной во что-то твердое и холодное.

Тень рассмеялась. Смех ее не был звуком. Он был вибрацией, проникающей в кости, в мозг, разрушающей саму суть моего существа. Я обернулся. Выхода не было. Стены склепа исчезли, растворились. Вокруг была лишь тьма, и в этой тьме плясали, извивались тени, подобные той, что стояла в центре пентаграммы. Я был в ловушке. В ловушке, которую сам себе и построил.

– П-прошу тебя… не причиняй мне зла… Я… я ведь ничего плохого в жизни не сделал! Клянусь!

Демон рассмеялся еще громче, и смех этот, казалось, доносился отовсюду. А потом он смолк.

– Ты и сам не веришь в ту чушь, что несешь, – заговорил он, и его голос был подобен шелесту тысяч сухих листьев. – Ты грешник. Жалкий, ничтожный грешник. Такие безвольные создания, как ты, неспособны добиться чего-либо без могущественного покровителя…

Он протянул ко мне свои длинные, сотканные из мрака руки.

– Тебе нужен я. Открой мне свою душу, и я дам тебе все, о чем ты когда-либо мечтал…

Увидев как это чудище тянет ко мне свои лапы, я закричал:

– НЕТ! ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ! ИЗЫДИ! БОЖЕ, ПОМОГИ!

Животный ужас, первобытный и всепоглощающий, вырвался из моей груди. Я попытался бежать, отползти, скрыться, но мои ноги, словно вросшие в камень, не слушались меня.

– Боже, помоги? Глупец… – шепот демона просочился в мой разум, и в тот же миг пламя свечей, окропленных моей кровью, погасло. Мрак, абсолютный и непроницаемый, поглотил все. – Бога здесь больше нет. Есть лишь ГОЛОД…

Я с ужасом поднял голову. В непроглядной темноте, прямо надо мной, нависала долговязая фигура. Она изгибалась и колыхалась, словно дерево под порывами ураганного ветра. И в этой тьме горели два белых, фосфоресцирующих глаза, и в них плескался неописуемый, вечный ГОЛОД. Я открыл рот, чтобы закричать, но крик застрял в горле. Его теневая сущность, подобно рою саранчи, хлынула в меня. Его руки и ноги, сотканные из мрака, оплели мое тело, сжимая, как змея – свою жертву.А затем он изрыгнул прямо в мой раскрытый рот поток черной, маслянистой субстанции. Она была теплой и вязкой, с привкусом гнили и вековой пыли. Я захлебывался, давился, но поток не иссякал. Я чувствовал, как эта мерзость растекается по моему телу, проникая в каждую клетку, в каждую жилку, подчиняя себе мой разум, пробуждая в самых темных уголках души все самое низменное, самое порочное. Сопротивление было бесполезно. С каждой секундой моя воля слабела, таяла, как свеча на ветру. Когда легкие уже готовы были разорваться от нехватки воздуха, поток иссяк. Тень отделилась от меня и растворилась во тьме. Я, обессиленный и оскверненный, рухнул на холодный каменный пол.Сознание померкло. Я провалился в кошмар. Мне снились иные миры, где геометрия сходила с ума, где цвета обладали вкусом, а звуки – запахом. Я видел, как под тяжестью собственных грехов мое тело меняется, обрастает хитином, отращивает лишние конечности, превращаясь в нечто чудовищное, нечто, чему нет имени в нашем языке. И это чудовище, которое было мной, уничтожало все, что я когда-то любил, пожирало моих близких, сжигало мой дом, хохоча и упиваясь их страданиями.Я проснулся от собственного крика. Я лежал в своей постели, в своей спальне. Мягкие шелковые простыни, тяжелый балдахин, знакомая обстановка. Но кошмар не отпускал.

– Ааа… Что произошло… Где я? – простонал я.

Тело ломило, словно меня избивали палками. Голова была пустой, словно из нее вынули все мысли, оставив лишь гулкую, звенящую пустоту. Едва слышный шорох шелка вернул меня в реальность. Рядом, на стуле у кровати, сидела Эмилия.

– Ну и ну, соизволил проснуться. А я уж было понадеялась, что ты окочуришься, и мне не придется больше менять тебе холодные компрессы.

Я медленно повернул голову. Утреннее солнце, пробиваясь сквозь тяжелые бархатные шторы, золотило ее рыжий мех, превращая ее в подобие богини. Но темные круги под глазами и усталый, потухший взгляд говорили о бессонной ночи. Мило, конечно, что она провела ее рядом со мной, но ее слова… Как она смеет?! Внутри что-то щелкнуло. Яд, влитый в меня той тварью в склепе, начал свою работу. Челюсти сжались, обнажая клыки. Я знал эту ее манеру, эту язвительную шутливость, но сегодня она была невыносима. Я барон. Не собачье дерьмо.

– Сгинь с глаз моих, мразь. И чтобы духу твоего здесь не было.

Слова, чужие и грубые, сорвались с моих губ прежде, чем я успел их обдумать. Эмилия опешила. Ее прекрасные глаза расширились от изумления. Никогда, за все годы нашей совместной жизни, я не позволял себе ничего подобного.

– Ч-что?.. – только и смогла выдавить она.

Ее растерянность, ее недоумение взбесили меня еще больше. Острая, иррациональная ярость вспыхнула в груди, требуя выхода. Мне захотелось ударить ее, влепить пощечину по этой ее аристократической морде. Но я сдержался. Пока.

– Ты что, оглохла, дура? Я сказал, пошла вон отсюда, если не собираешься вести себя, как подобает леди. Ты думаешь, я и дальше буду терпеть твое хамство? Нет. Этому пришел конец. Слышишь?

Когда смысл моих слов дошел до нее, ее лицо окаменело. Глаза презрительно сузились, губы сжались в тонкую, злую линию. Она грациозно, словно королева, поднялась со стула. Ее взгляд, полный ледяной ярости, на мгновение остудил мой пыл.

Боже, что я творю? – промелькнула запоздалая мысль. Я же люблю ее… Что со мной не так?!

Осознав всю чудовищность своего поступка, я попытался все исправить.

– Эмилия, прости… я не знаю, что на меня нашло… Видимо, я сегодня… не с той ноги проснулся. В общем, извини, если сможешь… – я попытался выдавить из себя жалкое подобие улыбки.

В ответ я получил звонкую пощечину. А затем – приговор.

– Я уезжаю к родителям.

Высоко вскинув подбородок, она развернулась и, не оглядываясь, вышла из комнаты. Дверь за ней захлопнулась с оглушительным треском. И в этот момент плотина рухнула. Ярость, черная и всепоглощающая, захлестнула меня с головой.

– Ну и пожалуйста! Проваливай! Ты мне не нужна! Слышишь?! Я найду себе другую! Которая не будет мне хамить и выпендриваться! – заорал я в пустоту и, схватив с прикроватного столика тяжелый серебряный подсвечник, швырнул его в дверь.

Подсвечник с глухим стуком ударился о дерево и упал на ковер. Все стихло. Я остался один. Один, в пустой комнате, наедине со своими голосами.

"Чувствуешь? Это свобода… Ты все сделал правильно. Слишком долго эта стерва пила твою кровь. Найди себе другую. В конце концов, у тебя здесь столько горничных… М-м-м… Только представь их нежные лапки на своем теле, как они обвивают твою шею, а ножки сами собой раздвигаются. Это же просто сказка! Ты можешь устроить себе здесь целый гарем!" – вкрадчиво шептал мне голос Зла, пока в его елейную песнь не вмешался другой, более трезвый голос.

"Посмотри, что ты натворил! Своей необоснованной агрессией ты разрушил собственный брак! Теперь она разведется с тобой! Но еще не все потеряно, ты можешь ее догнать, остановить. Это твой единственный шанс. Ты должен извиниться, искренне, от всего сердца. Только так ты сохранишь семью".

Сладость от высказанного в лицо жене смешивалась с горечью возможной потери. Осознание того, что я могу остаться один, да еще и прослыть последним быдлом в глазах аристократии, вызвало приступ острой душевной боли.

– Какой же я дурак!

Я вскочил с постели, даже не потрудившись одеться, и бросился к двери. Распахнув ее, я вылетел в коридор.

– Эмилия! Постой!

Я помчался к лестнице, надеясь перехватить ее на первом этаже. Проносясь по коридорам, я едва замечал мелькавшие лица слуг, пока мой слух не уловил веселый смех, женский и мужской, сменившийся звуками погони. И в следующее мгновение – столкновение. Кто-то на полной скорости врезался в меня, и мы вместе рухнули на пол.

– Ой! – воскликнула она, приземлившись прямо на меня.

Приподнявшись, я увидел Бетси, горничную, золотистого ретривера и, по всей видимости, жену моего извозчика Пита. Обычно я бы не обратил внимания на подобный инцидент, но не сегодня. Сегодня я был на взводе, и ее неуклюжесть, отнявшая у меня драгоценные секунды, взбесила меня.

– Какого черта ты творишь?! У тебя что, детство в заднице заиграло?! – заорал я.

Она опешила, не в силах вымолвить и слова. Лишь испуганное мычание сорвалось с ее губ. С лестницы доносились приближающиеся шаги.

– Бетси! Ты где?! – кричал Пит.

– Что ты мямлишь, скотина?! Извиняться будешь или нет?! – рявкнул я, поднимаясь на ноги.

– И-извините… т-так больше не будет… – пролепетала она, дрожа всем телом.

Но этого было мало. Злость, кипевшая во мне, требовала выхода. Я замахнулся и со всей силы ударил ее по щеке. Звонкая пощечина эхом разнеслась по коридору. В этот самый момент на площадке появился Пит. Увидев, как я бью его жену, он замер на мгновение, а затем его морда исказилась от ярости. Лапы сжались в кулаки.

– Ты, сукин сын, совсем берега попутал?

Никто. Никто и никогда прежде не осмеливался обращаться ко мне в подобном тоне. Яд, влитый в меня тварью из склепа, зашипел в жилах, требуя крови. Я медленно повернулся к Питy.

– Повтори, что ты сказал, пес смердящий…

Я сделал шаг ему навстречу, и в следующую секунду его тяжелый, мозолистый кулак врезался мне в челюсть. Звезды вспыхнули перед глазами, и я попятился, едва устояв на ногах.

– Я сказал, ты – сукин сын! И выродок!

Новый удар, на этот раз под дых, выбил из легких воздух. Я согнулся пополам, и тут же его грубые лапы вцепились в мою морду, пытаясь запрокинуть голову для удара коленом. Но ярость придала мне сил. Я вцепился в его тело и, как таран, бросился вперед, впечатав его спиной в стену коридора. Картины на стене жалобно звякнули.

– Остановитесь! Умоляю вас! Хватит! – заголосила Бетси, но ее вопли были для нас лишь фоном.

Пит, прижатый к стене, принялся осыпать мою спину градом ударов локтями. Каждый удар отдавался тупой болью, но я не разжимал хватки.

– Отвали, ублюдок! – рычал он, брызжа слюной.

Получив несколько особенно сильных ударов, я ослабил захват. И это было моей ошибкой. Освободившись, Пит тут же нанес мне сокрушительный удар в лицо. Я отлетел к противоположной стене, ударился затылком и сполз на пол. Из носа хлынула кровь. Тело было разбито, но в душе бушевал пожар. Этот смерд, эта дворняга посмела поднять на меня лапу! Он попрал мою честь, честь всего моего рода!

Пит же, наоборот, был на подъеме.

– Ну что, лисья морда, получил?! Получил, падаль?! – он пнул меня по ноге, и я застонал, свернувшись клубком на полу.

Бетси, рыдая, бросилась к мужу.

– Пит, прошу тебя! Остановись! Это же наш господин!

– Кусок дерьма он, а не господин! Где это видано, чтобы господин на замужних баб руки распускал?! – вырываясь из ее объятий, он схватил меня за ворот ночной рубашки и рывком поднял. – Смотри на меня, мразь!

Удар. Еще один. Голова моталась из стороны в сторону.

– Я сказал, смотри мне в глаза, падаль!

С трудом разлепив веки, я посмотрел на него. И плюнул ему в лицо кровавой слюной.

– Ты – покойник! – взревел он, утираясь, и занес кулак для последнего, решающего удара.

Я зажмурился, готовясь к худшему. Но удара не последовало.

– Я вам не мешаю?

Голос Найджела, спокойный и ледяной, прозвучал, как удар гонга. Пит замер, его кулак остановился в сантиметре от моего лица. Он медленно повернулся к дворецкому.

Увидев двух матерых волков с обнаженными мечами, Пит мгновенно сник. Его праведный гнев улетучился, сменившись животным страхом.

– Ты… ты посмел поднять лапу на нашего господина?! – прорычал Ральф, делая шаг вперед. Сталь его клинка холодно блеснула в утреннем свете, проникавшем сквозь высокое окно коридора.

– Подобное поведение недопустимо в стенах этого дома, – вторил ему Лукас, и его голос был подобен скрежету ледника.

Два волка, словно две белые тени, двинулись на Пита, и тот, пятясь, уперся в стену.

– Но… он ударил мою жену! Я лишь защищал свою семью! Это все, что у меня есть! – пролепетал он, вжимаясь в стену.

– Пожалуйста! Не трогайте его! – зарыдала Бетси, бросаясь к ногам стражников.

Но волки были глухи к их мольбам. Лишь Найджел, поправив безупречно повязанный галстук, шагнул вперед.

– Он имел на это полное право, ибо он выше вас по рождению. Или вы осмелитесь утверждать, что божественный порядок, установленный самим Ординусом, для вас пустой звук? Вы что же, богохульник, мистер Робинсон?

Пит, загнанный в угол, лишь растерянно мотал головой.

– Нет…

– В таком случае, вам должно быть известно, что за свой проступок вы понесете справедливое наказание, – отчеканил Найджел.

– НЕТ! – взревел Пит и, оттолкнув жену, попытался бежать.

Но стражники были начеку. В два прыжка они настигли его и повалили на пол. Пит рычал, вырывался, но его усилия были тщетны. Волки держали его крепко. Бетси зарыдала еще громче. А я… я улыбнулся.Наконец-то этого ублюдка поставили на место.Найджел подошел ко мне и, достав из кармана белоснежный платок, осторожно стер с моей морды кровь. Затем он помог мне подняться.

– Ходить сможете, сэр?

– Да… смогу, – ответил я и, высвободившись из его рук, подошел к поверженному Питу.

– Вы не имеете права! Я буду жаловаться! – хрипел он, пытаясь высвободиться.

– Кому? Императору? Не смеши, клоун, – усмехнулся Ральф, с силой прижимая его голову к полу.

Лукас, не ослабляя хватки, повернул ко мне свою морду, и спросил:

– Что прикажете с ним делать, господин?

Я с наслаждением пнул Пита сапогом по морде, отчего его голова мотнулась в сторону, и он глухо застонал.

– Отведите его в подземелье. Я желаю лично преподать этому псу урок вежливости, – произнес я, и мой голос прозвучал незнакомо холодно и твердо.

Лукас и Ральф, не говоря ни слова, скрутили извозчику лапы за спину и рывком поставили его на ноги. Бетси заголосила пуще прежнего, ее рыдания эхом разносились по коридору. Она бросилась ко мне, цепляясь за мою ночную рубашку.

– Молю вас, господин! Пощадите моего мужа! Он не ведал, что творил!

Я попытался оттолкнуть ее, но она вцепилась в меня, как клещ, продолжая рыдать и умолять.

– Я умоляю вас! Хотите, я встану на колени! – и она тут же рухнула передо мной на пол. – Только не забирайте у меня Пита! Он… он все, что у меня есть… Ведь я… я беременна! Что станет с нашими детьми без отца? Прошу вас! Такое больше никогда не повторится!

Я молча смотрел на нее, на ее заплаканную морду, на ее дрожащие плечи, и ее страдания доставляли мне острое, извращенное наслаждение. Затем я наклонился, взял ее лицо в свою лапу и, глядя ей прямо в глаза, произнес:

– Не беспокойся. Я обязательно верну тебе твоего мужа. Когда закончу с ним.

Я улыбнулся, отпустил ее и кивнул стражникам. Те, не обращая внимания на отчаянные крики Пита, потащили его в конец коридора. Бетси рухнула на пол и завыла в голос, закрыв лицо лапами.Наконец-то. Наконец-то те, кто смел унижать меня, получат по заслугам.Перешагнув через рыдающую Бетси, я направился следом за стражниками. Секретная дверь, скрытая за гобеленом, отворилась со скрипом, и мы начали спуск по винтовой лестнице в самые недра моего дома. Здесь, внизу, воздух был другим. Он был густым, спертым, пропитанным запахом сырости, застарелой крови и вечного страха. Потрескавшиеся кирпичные стены, казалось, впитали в себя стоны и крики сотен жертв моих предков. Здесь погиб не один крестьянин, осмелившийся бросить вызов нашей власти.Мы вошли в комнату номер шесть. Средних размеров помещение было заставлено всевозможными орудиями пыток. На стенах висели цепи, кандалы, щипцы, клещи, раскаленные докрасна прутья тлели в жаровне. Посреди комнаты стояла дыба. А у стены, раскладывая на столе свои инструменты, стоял Каин, пыточных дел мастер. Белый бультерьер, одетый в черный балахон с капюшоном, скрывавшим его лицо. Увидев нас, он прервал свое занятие и низко поклонился.

– Приветствую вас, мой господин. Чего изволит желать ваша светлость от своего скромного слуги?

Мой взгляд скользнул по помещению, останавливаясь на ржавых цепях, свисавших с потолка. Они были частью сложного механизма, предназначенного для того, чтобы подвешивать и растягивать тела. Я указал на них пальцем.

– Подвесьте его.

Пит, услышав мой приговор, забился в руках стражников, его глаза наполнились ужасом. Это была агония перед неизбежным.

– С превеликим удовольствием, – кивнул Каин, даже не взглянув на бьющегося в конвульсиях Пита. – Тащите его сюда. Будем крепить.

– Нет! Не надо! Господин Чарльз, простите меня! Умоляю! Я был неправ! Я не должен был поднимать на вас лапу! – его крики, полные отчаяния и животного страха, были музыкой для моих ушей.

Я молча наблюдал, как его, рычащего и брыкающегося, подтащили к механизму. Каин, сноровистыми, отточенными годами практики движениями, закрепил его запястья и лодыжки в железных оковах. Пит застонал, когда палач, явно с наслаждением, затянул крепления до хруста костей. Затем Каин повернул рукоятку, и тело Пита, медленно отрываясь от пола, повисло в воздухе.

– Что-нибудь еще, повелитель? – спросил бультерьер, вытирая руки о свой балахон. – Желаете, чтобы я продолжил, или вы предпочитаете развлечься сами?

– Я сделаю это сам. Оставьте нас.

– Да будет так, – произнес Каин и, поклонившись, вышел, увлекая за собой стражников.

Тяжелая дубовая дверь захлопнулась, и мы остались одни. Тишину нарушали лишь скрип цепей и сдавленные стоны Пита.

– Зачем… зачем ты это делаешь?.. – прохрипел он.

Я медленно подошел к нему. Ярость, до этого дремавшая в глубине души, вскипела с новой силой.

– Ты еще спрашиваешь?! – я ударил его кулаком в живот, и он захрипел, выплевывая слюну. – За то, что унизил меня! Заставил идти пешком, как последнего смерда!

Удар. Еще один.

– За то, что побил меня! Унизил перед моей же прислугой! Ты думал, это сойдет тебе с рук?!

Тяжело дыша, я отошел от него и направился к столу, на котором были аккуратно разложены инструменты Каина. Мой взгляд скользнул по ним: щипцы, клещи, иглы, скальпели… Все это блестело в тусклом свете факелов, обещая невыразимые мучения.

– П-прости… Я… я был неправ… – хрипел Пит, его голос был едва слышен. Боль, страх и безнадежность сплелись в этом жалком лепете.

Но его мольбы были для меня пустым звуком. Они лишь разжигали тлеющие угли моей ярости, превращая их в всепожирающее пламя. Слишком долго я был игрушкой в лапах судьбы, посмешищем для черни. Теперь пришло мое время. Время стать молотом, а не наковальней. Я – лис. Я – барон. Моя кровь чище, моя воля сильнее. Я взял со стола плетку-девятихвостку, ее кожаные ремни, утыканные металлическими шипами, казались продолжением моей руки.

– Бог простит. А я – нет.

Я замахнулся, но в тот же миг в голове снова зазвучали голоса.

"Остановись, пока не поздно! Зло снова овладело тобой, уводя от истинной цели. Твоя жена… ты должен найти ее, а не упиваться бессмысленной жестокостью!"

"Сначала – наказание! Эта мразь должна заплатить за все твои унижения! Если бы не он, ничего бы этого не было! Он – корень всех твоих бед! А как сладко наказывать виновных, не так ли? Обрушь на него весь свой гнев! Всю свою боль!"