Ларец Клевретов порока

ЛАРЕЦ КЛЕВРЕТОВ ПОРОКА

ГЛАВА 1. ПОСЛЕ ДОЖДЯ

В тот вечер комната погрузилась в особого рода тишину – густую и вязкую, как остывший бульон. Я сидел перед камином, слушая, как догорают последние поленья, и смотрел на ларец. Он стоял на низком столе, и свет пламени скользил по его полированной поверхности, не задерживаясь.

Ларец был небольшой, из тёмного дуба, а по его бокам тянулись серебряные нити, похожие на дороги на старой карте, ведущие в никуда. Самоцветы на крышке были тёмными и молчаливыми. Иногда мне казалось, что они не отражают свет, а поглощают его, как крошечные чёрные дыры.

Я приобрёл его на аукционе неделю назад, обойдя Сергея Морозова. Мы с Сергеем давно соперничали, и эта победа была небольшой, но сладкой. Правда, продлилась недолго. Ларец не открывался. Сколько я ни пытался, крышка не поддавалась, будто её удерживала невидимая сила.

В тот вечер я особенно остро ощущал присутствие Сергея. Будто он стоял за моей спиной и наблюдал за моими потугами с издевательской ухмылкой. Усталость и раздражение накапливались весь день, и сейчас они достигли пика.

– Хватит, – прошептал я, глядя на ларец. – Оставь меня в покое, Морозов! Исчезни! Пропади!

Я не ожидал ответа. Но в тот же миг под пальцами что-то щёлкнуло – тихо, словно лопнул мыльный пузырь. Крышка отъехала сама собой, беззвучно и плавно.

Я отпрянул. Внутри была пустота – глубокая и абсолютная. Из ларца пахло влажной землёй и чем-то ещё, неуловимо знакомым. Как будто я когда-то давно уже чувствовал этот запах, но не мог вспомнить, когда именно.

Не отдавая себе отчёта, я интуитивно захлопнул крышку. Руки слегка дрожали. «Показалось, – подумал я. – Просто нервы». Я решил выпить старого доброго коньяка Camus и лечь спать, надеясь, что утро принесёт ясность.

Ночью мне снился странный сон. Я шёл по бесконечному коридору, стены которого были уставлены книгами. Но это были не мои книги. Кожаные переплёты – старые, до бесцветности, а корешки – гладкие, без единой буквы. Словно их содержание намеренно стёрли. Коридор уходил в бесконечность, и каждый новый пролёт был точной копией предыдущего.

Где-то впереди играл джаз – томный и меланхоличный, как осенний дождь. Это была одна-единственная, бесконечно зацикленная мелодия саксофона, звучавшая как вопрос, на который нет ответа. Я шёл на звук, но не мог найти его источник. Он был повсюду – пропитывал собою воздух, сочился из пор деревянных полок, вибрировал в костяшках моих пальцев, которыми я проводил по безымянным корешкам.

Внезапно я осознал, что иду не по коридору, а по лабиринту. Каждый поворот, каждая арка были идентичны предыдущим.

И тогда я увидел его. В конце очередного, ничем не примечательного отрезка коридора, в стене зияла ниша. В ней, на бархатной подушке цвета запёкшейся крови, стоял ларец.

Это был лабиринт без выхода, созданный из забытых знаний. Я подошёл ближе, чувствуя, как сердце замирает в груди, боясь взглянуть, но и не в силах отвести глаз.

На тёмной поверхности крышки было несколько камней, но горел и привлекал внимание только один. Вишнёвый янтарь – камень Одиночества. Он пульсировал ровным, вишнёвым светом, словно живое, одинокое сердце, вырванное из груди и запертое в этой деревянной темнице. Его свет был настолько ярок, что затмевал всё вокруг, отбрасывая длинные, искажённые тени.

Я ждал, что вот-вот вспыхнут остальные. Но нет. Горел только он. Один. Его свет был обвинением, но в нём была и странная, пугающая истина.

Я проснулся с одним этим образом, врезавшимся в сетчатку: бесконечность, тьма и один-единственный горящий камень. И пониманием, что всё остальное – вся последующая жуть – лишь потенциальное будущее, которое можно избежать. Но это значение сна до меня дошло гораздо позже. Тогда же, в ту ночь, это было просто сновидение. Жуткий, но всего лишь сон.

Я лежал и смотрел в потолок, а на внутренней стороне век всё ещё стояло вишнёвое пятно, пульсирующее в такт моему сердцу. Оно было похоже на сигнальный огонь одинокого маяка в кромешной тьме. Предупреждение или путеводная звезда – я пока не знал.

Утром раздался телефонный звонок. Это была моя ассистентка, её голос звучал приглушённо и неестественно.

– Артём Андреевич, вы слышали? Сергей Морозов… умер. Прошлой ночью. Говорят, сердце.

Я медленно положил трубку и долго смотрел в окно. На улице был серый, непримечательный день. Люди шли по своим делам, не подозревая, что где-то только что оборвалась чья-то жизнь.

Я повернулся и посмотрел на ларец. Он стоял на своём месте, но что-то изменилось. Один из самоцветов на крышке – вишнёвый янтарь – теперь горел ровным, глубоким светом. Он напоминал глаз крысы или далёкую звезду в ночном небе.

Я подошёл ближе и прикоснулся к камню. Он был тёплым. И в тот миг я осознал.

Это не было совпадением. Мои слова, моё мимолётное желание – всё это было услышано. И исполнено. Я не нажимал на курок, но стал причиной. Как будто я бросил камень в пруд и вызвал волну, которая достигла берега лишь спустя время.

Я посмотрел на свои руки. Они были чистыми, но мне почудилось, что на них остался след – невидимый, но ощутимый. Словно я только что держал что-то холодное и влажное.

Я был убийцей. Не в привычном смысле этого слова, но в каком-то другом, более глубоком и трагичном. И теперь мне предстояло жить с этим знанием. Как жить – я не знал. Но чувствовал, что с этого дня моя жизнь разделилась на «до» и «после». Как страница, перевёрнутая беззвучным ветром.

Почему же этот ларец был тебе так нужен?

Ты ведь помнишь то чувство, Артём? Не просто одиночество в пустой квартире – это ерунда. Хуже было одиночество внутри себя. Ощущение, что ты говоришь, а тебя не слышат. Что ты живёшь в стеклянном колпаке, и все твои жесты, все слова доносятся до других искажёнными, глухими.

Именно поэтому ты собирал свою коллекцию. Не ради денег или престижа. Каждый старый фолиант, каждый экспонат был молчаливым свидетелем. Они не перебивали, не спорили, не смотрели свысока. Они просто были. И их древность, их причастность к другим эпохам и жизням создавала иллюзию связи. Иллюзию, что ты не совсем один.

Ларец «Святой Ангелины» был венцом этой иллюзии. Ты видел его не как артефакт, а как ключ. Ключ к самой главной тайне – тайне того, как пробить стеклянную стену и заставить мир наконец-то тебя услышать. Ты хотел не могущества. Ты хотел диалога. Пусть даже с бездушным куском дерева и камня.

Я выяснил историю ларца.

Он никогда не принадлежал никакой Святой Ангелине. Это имя – всего лишь ширма, придуманная каким-то лукавым антикваром в XIX веке. Его настоящее имя, если у вещей вообще могут быть имена, – «13 Багряных Клевретов».

Он был создан мастером-отшельником. Человеком по имени Теодор, который в XV веке ушёл от мира в горы, сбежав от всех. Но он обнаружил, что тишины и покоя там тоже нет. В его голове присутствовали все те же мысли и голоса, которые он пытался заглушить. Его собственный разум оказался самым шумным местом.

В своём затворничестве Теодор, бывший искусным резчиком по дереву, создал ларец. Он вложил в него всё свое мастерство и отчаянное желание, чтобы всё лишнее, все мешающие голоса ушли, пропали. Он не молился Богу. Он молился Тишине. И каждый удар его резца по дереву, каждый вправленный им камень были словно заклинанием: «Уйди. Прекратись. Оставь меня в покое».

Он умер в своей пещере в полном одиночестве. А ларец нашли. И с ним начали происходить странные вещи.

ГЛАВА 2. СОУЧАСТНИК

Прошла неделя. Семь дней, которые растянулись в подобие вечности, лишённой вкуса и запаха. Я существовал в странном подвешенном состоянии, как муха в янтаре. Внешне всё было как прежде: я занимался делами, разбирал почту, говорил с ассистенткой Верой о новых каталогах. Но внутри меня сидело холодное, тяжёлое знание, как один из тех камней в ларце.

Я поставил ларец в самый дальний угол кабинета, в стеклянную витрину с коллекцией средневековых свинцовых печатей. Завесил витрину куском чёрного бархата. Глупая, детская попытка спрятаться. Я думал: если его не вижу – значит, он не существует. Но это был самообман. Я чувствовал его присутствие кожей – тихое, настойчивое жужжание на краю сознания, как работа невыключенного прибора.

Особенно тот камень. Вишнёвый янтарь. Даже сквозь ткань и стекло мне казалось, что я вижу его тусклое, густое, тёмно-вишнёвое свечение. Оно пульсировало в такт моему сердцу. Иногда по ночам мне снилось, что я – всего лишь кровяной шарик, бегущий по сосудам, а он – сердце, которое гонит меня по кругу.

Я пытался убедить себя, что это всё ещё совпадение. Что у Сергея было больное сердце, о котором никто не знал. Что стресс, нервы… Но я-то знал правду. Правда заключалась в моих пальцах, сжимавших крышку ларца. В моём шёпоте, полном яда.

И тогда я решил: хватит.

***

Ночь была безлунной. Я дождался трёх часов – времени, когда даже фонари во дворе, кажется, засыпают. Завернул ларец в ту же чёрную ткань, сунул свёрток под мышку и вышел из квартиры.

Мусорные баки у подъезда пахли прелыми листьями и чем-то сладковато-гнилым. Я размахнулся и бросил ларец в самый дальний, доверху набитый чёрными пакетами. Он упал с глухим стуком и сразу исчез среди отбросов.

– Прощай, – сказал я вслух.

Вернувшись, я запер дверь, налил себе коньяка и просидел до рассвета, глядя в окно. На душе было гадко, но спокойно. Я сделал то, что должен был сделать.

Утром я вошёл в кабинет.

Ларец стоял на столе. На том самом месте, где стоял ранее. Камень Одиночества горел ровно, без упрёка, будто и не улетал никуда.

Я долго смотрел на него. Потом подошёл, убрал бархат с витрины, открыл дверцу и поставил ларец обратно на полку.

Я не спрашивал себя, как он вернулся. Я уже знал ответ. Он не был вещью. Он был занозой, и заноза эта сидела во мне.

***

Теперь я понимал: механизм прост и ужасен. Ларец не убивает сам – он лишь даёт толчок. Находит самую хрупкую нить, связывающую объект ненависти с жизнью, и дёргает. Смерть выглядит естественной – сердце, аневризма, неисправные тормоза. Это всегда «несчастный случай». Кроме одного: после исполнения на крышке загорается камень. И ты понимаешь, что сделал это.

Теодор хотел тишины в голове. Ларец дал ему тишину – привёл к добровольной смерти в полном одиночестве.

Я хотел, чтобы Сергей Морозов оставил меня в покое.

Ларец сделал то, для чего был создан.

Теперь его алый глаз смотрел на меня с крышки. Не обвинял. Просто напоминал: самая страшная тишина наступает не тогда, когда вокруг никого, а когда ты остаёшься наедине с последствиями своих самых тёмных мыслей.

***

Утром Вера зашла в кабинет с папкой в руках. Лицо у неё было странное – не испуганное, а скорее озадаченное.

– Артём Андреевич, вы не поверите. Принесли на комиссию.

Она выложила на стол фотографии. Цветные снимки, сделанные на телефон. На них была парадная офицерская сабля – та самая, за которой Сергей Морозов охотился пять лет. Венец его коллекции.

– Вдова продаёт, – пояснила Вера. – Говорит, чтобы память не мучила, да и долги большие.

У меня в горле встал ком. «Чтобы память не мучила». Ирония была настолько чёрной и густой, что ею можно было писать траурные письма. Сергей умер, а его главная мечта теперь лежала передо мной, как опись в каталоге. Я мог купить её. Заполучить трофей, за который мы соперничали годы. Но мысль об этом вызывала тошноту.

– Купим. Анонимно, – сказал я. – Через подставное лицо. И передайте Ирине Викторовне, что цена будет чуть выше. Скажите – нашёлся частный коллекционер, который ценит память о Сергее.

Вера кивнула, но взгляд у неё был странный – она словно прислушивалась к чему-то. К моему голосу? К тишине в кабинете?

– Что-то не так? – спросил я.

– Нет, всё так. – Она помедлила. – Просто… вы раньше так не говорили. «Ценит память».

– Люди меняются, Вера.

Она ушла. Я остался один. И снова мои глаза, против воли, поползли к завешенной витрине. Я не сдёргивал бархат – мне не нужно было видеть. Я и так знал.

Рядом с вишнёвым янтарём камень, который я опознал как гематит, теперь засветился тусклым, ржаво-красным светом. Не так ярко, как первый, но неоспоримо. Словно капля крови, проступившая сквозь повязку.

Предательство.

Я только что солгал вдове. Притворился благодетелем, хотя был палачом, выдающим себя за спасителя. Ларец отметил и это.

Я отшатнулся от витрины. Это было хуже, чем я думал. Ларец не просто исполнял страшные желания. Он был живым дневником моей моральной деградации. И каждая новая вспышка на его поверхности – ещё одна глава в книге моего падения, которую я писал сам, даже не замечая этого.

Теперь в полумраке на меня смотрели уже два бордовых глаза.

Я ждал, когда загорится третий.

ГЛАВА 3. ПРИЗРАК ЗА ДВЕРЬЮ

Дверной звонок прозвучал как выстрел в гробовой тишине квартиры. Я вздрогнул, расплескав коньяк, который держал в руке, пытаясь заглушить навязчивый образ двух горящих камней. Взглянул на часы – почти полночь.

Сердце ушло в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. В такую пору не звонят. Или звонят не мне. Моё существование было расписано по минутам, и ночные визитёры в нём не значились.

Я подошёл к двери и медленно, беззвучно заглянул в глазок. За дверью стояла женщина. Бледное, вымотанное лицо, тёмные круги под глазами, в которых застыло отчаяние. Ирина Викторовна Морозова. Вдова.

Мир накренился. Что ей нужно? Здесь? Сейчас? Мысли понеслись табуном: она всё узнала. Полиция. Следствие. Они нашли улики, которых не могло быть, и она пришла за ответами. Или с обвинением?

Я отступил от двери и прислонился лбом к холодной древесине косяка. Звонок прозвучал снова, более настойчиво. В его звуке слышалась дрожь и отчаяние.

– Артём Андреевич? – её голос был тихим, просящим, он едва пробивался сквозь дверь. – Я знаю, что вы дома. Я видела свет. Пожалуйста.

Что-то в этом «пожалуйста» сломало мою оборону. Оно было беззащитным. Я медленно повернул ключ и приоткрыл дверь, оставив цепочку.

– Ирина Викторовна… Простите, такой час…

– Я знаю. Простите меня. Мне не к кому больше обратиться. – Она смотрела прямо на меня, и её взгляд был остекленевшим, словно она не спала несколько суток. – Это… это о сабле.

Лёд в моей груди сжался в одну сплошную глыбу.

– Что с саблей? Деньги вам перевели?

– Да, да, спасибо, всё… всё в порядке. Но… – Она замолчала, её пальцы сжали ручку сумки до белизны костяшек. – Вы были его другом, хорошим знакомым…

Слово «другом» ударило меня прямо в солнечное сплетение.

– Коллегой, – выдавил я, и слово показалось мне чудовищно ложным.

– Он говорил о вас. Часто. Сначала с раздражением, а потом… с уважением. Говорил, что вы единственный, кто понимает истинную ценность вещей. – Она сделала шаг вперёд, и цепочка натянулась. – Поэтому я к вам. После его смерти… со мной стали происходить странные вещи.

Я почувствовал, как по спине побежали мелкие паучки.

– Вещи в его кабинете… перемещаются. Я нахожу их не на своих местах. И по ночам… мне кажется, я слышу звуки. Как будто кто-то перебирает бумаги. Как будто… он всё ещё там. – Она просунула пальцы в щель между дверью и косяком, словно боялась, что я её захлопну. – Люди говорят – горе, нервы. Но я не сумасшедшая, Артём Андреевич. Я чувствую его присутствие. Как будто он не может уйти. И я подумала… вы знали его мир. Его страсть. Может, вы понимаете? Может, это как-то связано с его коллекцией?

Я смотрел на неё, и ужас медленно поднимался к моему горлу, словно я глотал ржавые гвозди. Это был не призрак Сергея. Это был ларец. Его проклятие не ограничивалось убийством. Оно мучило живых. Оно не давало уйти, не давало забыть. Оно растягивало агонию.

И я был тем, кто открыл ему дверь в этот мир.

– Я… я не знаю, Ирина Викторовна, – мои губы онемели. – Возможно, вам просто нужен отдых. Сменить обстановку.

– Я пробовала! – в её голосе прорвалась истерика. – Я уезжала к сестре. Но там… там мне стало ещё хуже. Одиночество… оно стало каким-то физическим. Давящим. Как будто меня заживо погребли в нём.

Одиночество. Слово прозвучало для меня как приговор. Камень вишнёвого янтаря в ларце, должно быть, пылал сейчас, как сигнальный огонь, подпитываемый её отчаянием.

– Пожалуйста, – она снова посмотрела на меня умоляюще, и в её глазах стояли слёзы. – Может, вы могли бы просто… прийти? Взглянуть? Как эксперт. Мне нужен кто-то, кто… кто понимает.

Я молчал. Молчал, чувствуя, как тяжесть моего греха вырастает до небес. Я был тем, кто обрёк её на эти мучения. И теперь она просила меня о помощи.

– Хорошо, – прошептал я, и моё собственное согласие показалось мне чудовищной насмешкой. – Я… я позвоню вам. Договоримся.

Она что-то ещё прошептала с благодарностью, развернулась и почти побежала к лифту, кутаясь в пальто, как в саван.

Я закрыл дверь, повернулся к ней спиной и медленно сполз по ней на пол. В ушах стоял оглушительный звон. Я не просто чувствовал вину. Я был её источником. Я стал тем чёрным солнцем, которое отравляло всё вокруг. И его лучи – лучи отчаяния, страха и одиночества – теперь достигали невинных людей.

Из кабинета, сквозь закрытую дверь, до меня донёсся едва уловимый, сладковатый запах. Запах влажной земли и старой крови. Ларец напоминал о себе.

И я знал, что третий камень скоро загорится.

ГЛАВА 4. ЗЕМЛЯ И КРОВЬ

Я вошёл в квартиру Морозовых, и первое, что ударило в лицо, – запах.

Не тот, сладковато-гнилостный, что преследовал меня последние дни. Обычный запах жилья, в котором давно не мыли окна и редко открывали форточки. Застоявшийся воздух, пыль, остывший пепел из хрустальной пепельницы. И поверх всего – тонкая, горькая нотка валерьянки.

Ирина Викторовна ждала меня в прихожей. Она была в тёмном шерстяном платье, слишком тёплом для мая, и куталась в шаль, хотя в квартире стояла духота. Пальцы, сжимавшие край шали, побелели от напряжения.

– Спасибо, что пришли, Артём Андреевич. – Голос у неё был сухой, без слёзной дрожи. – Я понимаю, как это выглядит. Истеричная вдова, которой мерещатся покойники. Но я перебрала уже все варианты.

– Что именно вы видите? – спросил я.

– Не вижу. – Она повела плечом, будто сбрасывая невидимый груз. – Чувствую. Он здесь. Не Сергей – что-то другое. Оно пришло не сразу, а через несколько дней после похорон. Сначала просто шорохи, которые можно списать на сквозняк. Потом – вещи не на своих местах. А вчера…

Она замолчала, сжав губы.

– Проводите меня в кабинет, – сказал я.

***

Квартира Морозовых была странной смесью двух миров.

Гостиная, через которую мы прошли, выглядела как иллюстрация из журнала о дорогом интерьере: диван цвета слоновой кости, столик на резных ножках, картина в золочёной раме. Безлико, стерильно, будто здесь никогда не жили.

Но на подоконнике, среди идеально расставленных горшков с орхидеями, стояла странная вещь. Старый, облупленный керамический подсвечник в виде совы. Глаза у совы были выцарапаны, одно крыло отбито, и кто-то давно и тщательно заклеил трещину синим медицинским пластырем.

Я остановился.

– Моё, – сказала Ирина, перехватив мой взгляд. – Я лепила в художественной школе. Лет тридцать назад. Сергей терпеть не мог эту сову, говорил, что она портит всю эстетику. Просил убрать в кладовку. А я всё думала: вот переедем в новую квартиру, поставлю на видное место.

Она помолчала.

– Переехали. Я поставила.

Ирина отвернулась и пошла дальше. Я двинулся следом.

***

Кабинет Сергея Морозова был полной противоположностью гостиной.

Здесь не пытались казаться безликими. Здесь жили – точнее, одержимо коллекционировали. Стеллажи от пола до потолка, заставленные книгами, папками, коробками. На стенах – гравюры, карты, парадные портреты офицеров в тяжёлых рамах. На столе – лупа, микроскоп, стопка каталогов.

Я сразу заметил пустое место. На полке за массивным дубовым столом, в самом центре экспозиции, темнел прямоугольник, свободный от пыли. Будто что-то стояло здесь годы, а потом исчезло.

– Его любимая шкатулка, – тихо сказала Ирина. – Он называл её «Сердце». Говорил, что это лучшая находка в его жизни. Никогда не позволял мне даже прикасаться к ней.

– Где она сейчас?

– Продал. – Она произнесла это ровно, но я заметил, как дрогнули её пальцы на шали. – За месяц до смерти. Сказал, что нужно срочно выкупить саблю, а свободных денег нет. Я удивилась – он никогда не расставался с вещами. Тем более с этой.

Она посмотрела на пустой прямоугольник.

– А через неделю начал заговариваться. Говорил, что ему кажется, будто за ним кто-то наблюдает. Спрашивал, не приходила ли «она». Я думала – любовница. Теперь не знаю, что и думать.

– Что именно он говорил? – спросил я.

– Что «она» хочет вернуться. Что он совершил ошибку, но поздно что-то менять. – Ирина провела пальцем по краю стола, стряхивая невидимую пыль. – А в последнюю ночь… он проснулся в три часа, сел на кровати и сказал: «Не отдам. Она моя». Я спросила: кто? Он посмотрел на меня так, будто не узнаёт, и ответил: «Шкатулка. Я не хотел её продавать. Это она меня заставила».

– Она?

– Он сказал: «В ней кто-то есть. Он шепчет».

Ирина замолчала. Молчал и я.

В кабинете стало тихо – слишком тихо. Даже часы на стене, старые, напольные, с тяжёлым маятником, словно приостановили свой ход.

– Вы упоминали звуки, – нарушил я тишину. – И вещи не на своих местах.

Она кивнула, не глядя на меня.

– Прошлой ночью я не спала. Сидела на кухне, пила чай. Вдруг слышу – из кабинета не тяжёлые, быстрые шаги, будто кто-то мелкий бегает по паркету. Я открыла дверь – никого. А на столе, на чистом листе бумаги…

Она перевела дыхание.

– …лежала земля. Горсть свежей, влажной земли. Будто её только что принесли.

Я подошёл к столу. Белый лист ватмана всё ещё лежал на прежнем месте. На нём, в самом центре, тёмной, рыхлой горкой возвышалась земля. Я протянул руку, коснулся пальцем.

Холодная. Сырая. И в ней, глубоко, будто светился изнутри тусклый, багровый огонёк.

Я раздвинул комочки. На ладонь выкатился маленький, неогранённый камень. Тёмно-красный, почти чёрный, с едва уловимым мерцанием в глубине.

Альмандин. Камень Страха.

Я сжал камень в кулаке. Он был тёплым.

– Вам нужно уехать, Ирина Викторовна. Сегодня же.

– Куда? – Она усмехнулась. – Я обзвонила всех родственников, всех знакомых. Никто не хочет принимать «сумасшедшую вдову». Боятся, что я заражу их своим горем.

– Снимите гостиницу. В другом городе. Я оплачу.

– Чтобы эта дрянь поехала за мной? – Она кивнула на мою руку, сжимающую камень. – Оно привязано не к квартире. Я чувствую. Оно привязано ко мне.

Она была права.

Я положил камень на стол, рядом с горсткой земли. Взял чистый лист бумаги, накрыл им эту маленькую, пульсирующую мерзость и положил себе в карман.

– Тогда хотя бы не заходите сюда. Закройте кабинет и не открывайте.

– А вы? – Она подняла на меня глаза. В них не было надежды – только усталое, горькое любопытство. – Вы ведь тоже что-то чувствуете. Я видела ваше лицо, когда вы вошли. Вы не эксперт. Вы такой же, как я.

Я не ответил.

Она проводила меня до прихожей.

…У дверей остановилась, взяла с полки ту самую облупленную сову, повертела в руках.

– Знаете, – сказала она вдруг другим голосом – не вдовы, не жертвы, а просто женщины, уставшей притворяться, – я ведь её нарочно здесь поставила. Не потому, что дорога память, а потому что Сергей её не любил. Всё, что было в нём настоящего – коллекция, страсть, азарт, – я не могла победить. А эту мелочь – смогла.

Она провела пальцем по заклеенному пластырем крылу.

– Глупо, да?

– Нет, – сказал я. – Не глупо.

Она кивнула, будто именно этого ответа и ждала.

– Берегите себя, Артём Андреевич.

– Вы тоже.