Леопард
Клетку с трудом поставили на землю. Все тут же отошли к кустам и вооружились мечами. Ловчий хотел было открыть прочный засов, как Гелия зло замахнулась лапой и зарычала. Сел тут же бросилась к ней и успокоила, достав из кармана запас солонины.
— Я сама, — бросила она всем остальным повелительным тоном.
— Отойдите подальше и уведите лошадей, — махнул Никомар кучке солдат, и те поспешили уйти как можно дальше. Дия хмыкнула им в след и осталась стоять.
Сел открыла клеть. Леопард лениво вышел наружу, потягиваясь всем телом. Голова с острой мордой и круглыми ушками повернулась из стороны в сторону, глаза прищурились. Она опасно обнажила клыки в сторону остальных, и Никомар хотел было вынуть клинок, если что-то случится, но Сел этого не позволила:
— Ты свободна, милая. Теперь это твой дом.
Впервые они стояли один на один, друг напротив друга, неограниченные ни прутьями, ни цепями. У Дии задрожали руки при виде того, как животное покорно склонило голову и поджало лапы перед хозяйкой. Сел протянула ей руку, та обнюхала и лизнула, вильнув хвостом. Из горла сестры готов был вылететь визг радости и гордости, но она сдержалась и вопреки себе позволила сесть на колени — обнять своего котенка, ставшего настоящим хищником. Обнять и попрощаться, может, в последний раз.
— Где бы ты ни была, я буду молиться за тебя, — до Дии донесся шепот, растворившийся в пушистой шее. — Когда-нибудь мы встретимся, я обещаю тебе. Это будет самый долгожданный день, вымоленный у бога.
Гелия лизнула ее в щеку шершавым языком, заставив Сел засмеяться. Она плакала, но плакала беззвучно и незаметно, не позволяла потере поглотить ее целиком, а собственному эгоизму удержать при себе свою преданную подругу. Как бы ни было тяжело, она была верна своему слову.
— Прощай, — прошептала она в последний раз и поднялась на ноги.
И хоть Сел держала голову высоко, по ее подбородку стекали слезы. Пошатываясь, она прислонилась к плечу отца и больше не смотрела в сторону Гелии. Та окинула приютившее ее семейство будто бы человеческим взглядом — внимательным, запоминающим — и, остановившись на Дии, растворилась в кустах. Это был слишкомживой взгляд. Дия невольно вздрогнула. Белый кончик хвоста взметнулся в воздух и тоже исчез.
Легкий шорох раздался за деревьями, а после наступила тишина.
Вот и все. Животное, которое они нашли, выходили, выкормили; животное, которое стало членом их семьи — исчезло. Ушло в тень леса навсегда. Даже Дия чувствовала дыру потери у себя в груди, будто это она лишилась своего зверя, а не сестра. И хоть им не было суждено образовать связь, она все еще думала, что значила для леопарда нечто большее.
По крайней мере, утешала себя этой мыслью.
И вот удивительно — даже злорадства не было. Сколько она ждала этого момента, чтобы посмеяться Сел в лицо за то, что она украла ее мечту и тут же потеряла! Теперь радоваться совершенно не хотелось, видя как горько скорбела Сел.
— Смотрители будут глядеть в оба, и если увидят леопарда со шрамами на лапе, то обязательно нам сообщат, — Никомар утешал дочь, хотя мыслями был далеко отсюда. — Мы всегда будем знать что с ней.
— Хоть какая-то польза от проклятого капкана, — Аметрин попытался пошутить, но получилось неуклюже.
— Да, я знаю. Все в порядке, — Сел стерла дорожки слез по щекам и расправила плечи. — Давайте возвращаться обратно.
— А как же котята? — спохватилась Дия. — Мы хотели посмотреть на котят!
— В другой раз, — раздраженно отмахнулся отец, — нам пора в Талпис.
Безразличие в его голосе и совершенное равнодушие заставили Дию всполыхнуть жарким пламенем. Нет, он прямо вынуждал ее постоянно с ним спорить! Ну задержатся они на полдня, ничего страшного же не случится, чего он так волнуется?
— Но мама говорила, чтобы мы посмотрели на новый выводок! — она топнула ногой, будто бы это могло как-то помочь изменить ситуацию в ее пользу. — Их видели где-то неподалеку, это не займет много времени.
Никомар уже отвязал жеребца и готовился повернуть в обратную сторону, как Сел остановила его и заглянула в лицо, сказав тихо, но твердо:
— Нам это очень нужно, пап. Пожалуйста.
Он пожевал губами, но в конце-концов сдался и устало подозвал смотрителя, чтобы тот проложил дорогу до места, где зверей видели в последний раз. Мужчина был жителем Талписа и знал эти окрестности наизусть, поэтому их опустевший канвой без труда преодолел половину обратного пути, а потом свернул в сторону Голубого озера. Оно находилось в низине у опушки леса — кристально чистое и по-настоящему голубое благодаря лазуревым камням на дне. Здесь били скважины подземной холодной воды, поэтому сюда часто приходили местные дети либо искупаться, либо набрать ведра. Из-за новостей о рождении нового выводка смотрители запретили посещать озеро, пока самка с детенышами не найдет другое место, поэтому когда они спустились к песчаному пологому берегу, то никого не обнаружили.
Лошадей оставили у кромки воды освежиться, а сам отряд устремился обратно в лес, разделившись. Каждый неверный шаг стоил им жизней. Дия терпеливо, что было удивительно для ее натуры, следила за своими ногами. Она была тихой, но только потому, чтобы не спугнуть удачу. Предвкушение, азарт, в конце-концов надежда несли ее по земле так быстро, насколько позволяли ей окружавшие ее стражники. Уж они-то, в отличие от нее, воодушевленными не были.
А тишина здесь была зловещая. Ни одного стрекота птиц, ни одного шуршания белок или мышей под корнями деревьев. Невольно начинаешь верить, что в затылок тебе смотрят два оранжевых кошачьих глаза.
Дия заметила, что отец, находящийся в другом отряде дальше от них, остановился и махнул рукой вперед. Они подошли к оврагу с подветренной стороны и припали к земле. До их ушей донесся ворчливый писк. Дия пододвинулась поближе к кусту, который скрывал их, и высунула голову. Внизу, у корней могучего дуба, раскинулась самка, подставляя белый живот солнцу. Она с удовольствием оттопыривала подушечки лап и оставляла глубокие борозды на земле. Лениво прикрытые глаза наблюдали за несносными котятами, играющими со сломанными ветками.
Двое пятнистых. Чудо! Их ждали хорошие вести! Мама выздоровеет! Дия чуть было не вскрикнула от восторга, но вовремя одумалась. Молодая мама все так же внимательно бдила: если присмотреться, то можно было заметить, как подрагивал кончик хвоста и поворачивались из стороны в сторону гибкие уши. Один неверный звук, и она вскочит на защиту своих малышей.
Не было на свете ни одного рабелийца, чурающегося столь милого зрелища. Наверное, ни одного, кроме Никомара. Он позволил детям еще чуть-чуть понаблюдать прежде чем сползти вниз и вскочить на ноги, чтобы беззвучно приказать ступать обратно. Дии не хотелось расставаться с детенышами — конечно, у нее и мысли не было взять одного из них домой, просто эта сцена была такой живой. Теплой. Обнадеживающей. А Талпис будет встречать их серым камнем, холодом и едким запахом болезни. Как жаль, что она не могла обернуться в зверя и остаться здесь. Если когда-то Дионисий Делицей проделывал такое со своим леопардом, то с его стороны было просто кощунством не оставить инструкций для потомков!
Дия медленно побрела вслед всем остальным, чем навлекла на себя отцовский гнев у берега озера. Он торопился домой. Только вот Дия, получившая освобождение мамы из оков смерти благодаря хорошему знаку, теперь его желание не разделяла. Эта поездка вернула ей прежнюю жизнь, будто бы не было этого прошедшего года, будто бы она только-только выехала в Парангонский лес на шахту, полная энтузиазма и любопытства. И обратно в клетку взрослой жизни ей теперь не хотелось.
Все разделяли ее молчаливость: Сел скучала по своей верной подруге и даже встреча с котятами не залечила ее истекающую кровью душу, а Аметрин просто не хотел раздражать отца, который и без того нервничал.
Им пришлось заночевать на полпути к Талпису, потому что из-за густых ветвей не было видно ни звезд, ни путеводной луны, а зажигать факелы означало привлечь голодных хищников. Приехали они только на следующий день.
Они пробыли у гор все жаркое лето в надежде вылечить съедающую изнутри болезнь Церанисы. Увы, их борьба оказалась проигранной. Осенью она скончалась. Чуда не случилось. В Талпис они прибыли с клеткой, а покинули с гробом. Дия поклялась, что больше никогда сюда не вернется.
За их медленной процессией наблюдал весь город, все деревенские, столпившиеся у тракта на обратном пути, чтобы отдать часть своего сердца любимому и несчастному герцогу, потерявшему нечто большее, чем супругу, в надежде, что это как-то его исцелит. Но он навсегда останется с зияющей дырой. В одиночестве.
Им предстояла долгая дорога домой. Но и там их ждали новые сражения.
Перед тем как скрыться за холмом, Дия оглянулась назад, на горы, на макушки деревьев, позолоченные и покрасневшие от безмолвных слез, чтобы запечатлеть эту холодную, немую красоту раз и навсегда. Долгие годы после она раздумывала над тем что увидела, и готова была поклясться, что там, вдали, сидел леопард. Он смотрел им вслед, пока последний всадник не растворился на горизонте, а после исчез в кустах.
Глава 8. Ярость
Тяжелый удар обрушился на хлипкий щит. Альберик не успел подобраться и отпрыгнуть, как предплечье вновь взвыло от невыносимой боли. Перед глазами заблестели искры. Но Берт был безжалостен и с каждым разом замахивался все сильней и свирепей, будто перед ним был не младший брат, а самый что ни на есть лютый враг. Он крутился по тренировочной площадке как уж на сковороде, лишь бы подцепить Альба то за ногу, то за руку, ослепить песком или дернуть за волосы. А тот был не слишком расторопным и топтался на месте словно привязанный медведь, делая слабые, небрежные попытки защитить себя.
— Нападай! — крикнул Берт, в очередной раз взметнув мечом по деревяшке в руках Альба, и та сломалась на части. Грустный хруст привел недотепу в отчаяние, и, пошатнувшись на дрожащих ногах, он упал на землю.
— Я сдаюсь! — отчаянно взревел он.
А Берту только это и надо было. Он довольно улыбнулся и распрямил плечи, в очередной раз наслаждаясь столь быстрой и легкой победой, оставив брата лежать в пыли. Деловито подав слуге затупленный меч и щит, он принялся приводить себя в порядок. А Альбу только и оставалось надеяться на свои слабые силы. Грязный, побитый, замученный, он с трудом встал, жадно глотая ртом воздух.
Отец, все это время внимательно следивший за поединком на другом конце ристалища, подошел к Берту и довольно заметил:
— Молодец, сынок, уроки не проходят для тебя даром, — а затем повернулся к Альбу, зло сверкнув глазами из под кустистых бровей: — А ты чего расселся? Ты когда-нибудь перестанешь ныть как баба? Сколько мне ждать, когда ты наконец начнешь держать удар?
Его слова ударили больней запахов брата. Альбу даже не нашлось что сказать: настолько он был взмыленным и уставшим. Они тренировались здесь с самого утра без отдыха и завтрака, не говоря о том, что Альб всю ночь глаз не мог сомкнуть, чего он ожидал увидеть? Он, с деревянным щитом, против железного меча? Да здесь каждый не устоит.
И ему никогда не нравились тренировки, потому что искусство боя было ему чуждо, уже не говоря о том, чтобы причинять кому-то боль. Берт от этого получал немыслимое удовольствие: мечи и стрелы были его любимым занятием, чем он и заслужил отцовское одобрение. Но он принц, первый наследник, это входило в его обязанности. А зачем Альбу этим заниматься? Он получал только тумаки, визги брата и очередное недовольство. И каждый раз, когда он заводил об этом речь, отец ничего и слышать не хотел и гнал его сюда насильно, извращаясь в новых оскорблениях.
А потом удивлялся, почему у младшего сына ничего не получалось. Наверное, издевательства доставляли ему особый сорт удовлетворения. Альб во всем своем проявлении был слабостью,а Гетиберт не терпел слабых.
Мальчик посмотрел на отца исподлобья, убирая мокрые волосы, выбившиеся из хвоста. Тот уже отвернулся и о чем-то говорил с Бертом, объясняя ему технику боя. Только тогда Альб смог безопасно для себя попросить у слуг воды. Иногда он получал нагоняй даже из-за этого. Он смочил горло впервые за все утро и уже не чувствовал себя так паршиво. Только холодно стало: зимние ветры нынче задували в каждую щель, а в Плачущем Утесе их было немало. Он попытался надеть шерстяной жилет на насквозь мокрую рубаху и удивился тому, насколько окаменели его мышцы после изнурительной тренировки. У него болело все тело. Кажется, Берт не оставил ни единого целого места. Может и он получал огромное удовольствие в его унижении? В мыслях Альб проклял этот день и себя за то, что проснулся.
— скажи же, у него отлично получается? — все продолжал Гетиберт, на этот раз подозвав учителя фехтования. А тот и слова против не мог сказать — только льстиво кивать. — Берт, про сноровку не забывай. Когда ты будешь стоять на поле боя, никто не будет ждать, пока ты повернешься. На сегодня все. Альберик!
Бедняга вздрогнул, но опасливо подошел поближе. И чего ожидать сегодня? Подзатыльника? Или словесных истязаний? Все-таки он предпочитал словесные раны: они хоть и щипаются, зато не колошматят по костям.
— Чего ты трусишь как голодная псина? — в голосе Гетиберта проскользнула нотка отвращения. — Сегодня вы оба отправитесь вместе со мной в Леменс. Тайно. Погуляем по городу, послушаем, что говорят о нас среди народа. Самые вкусные сплетни передаются из уст в уста в местах, куда не дотягивается тонкий слух короля. Потом сделаете мне доклад из услышанного. Считайте, ваше первое ответственное задание. Берт, к тебе особое требование. Учись слушать, слышать и вникать. Герцог Делицей потребует у тебя этих умений, когда отправишься к нему на обучение. Он учитель строгий, не заставляй меня перед ним краснеть.
Альб невольно нахмурился. Прежде отец не заговаривал в его присутствии об обучении брата. До совершения пятнадцатилетия эта тема в принципе не должна подниматься — король объявляет о решении после именин, а до этого никто не должен знать, куда отправится его отпрыск. Этой традиции придерживались испокон веку, ведь она пресекает недовольные слухи среди знати и заговоры. До именин Берта было еще пару месяцев, а отец уже решил, куда тот поедет на несколько лет обучения. Еще и к Делицеям, с чьей наследницей он скоро обвенчается.
Дия пришла в его голову сразу — ее лукавый взгляд карих глаз, ухмылка, презрительный смешок. Он отправил ей письмо неделю назад, а ответ так и не получил. Как, впрочем, на все остальные письма за последнее время. Неужели она так занята, что не может написать даже клочок бумажки? Он слышал, что герцогиня Цераниса болеет, может, по этой причине Дия сейчас не желает с ним общаться? Все это расстроило его сильнее утренней взбучки и очередных отцовских оскорблений.
Их с братом отпустили по комнатам, чтобы наконец пообедать и собраться на задание. В своих уютных покоях он застал свой письменный стол, обычно заваленный пергаментом, перьями и пустыми баночками чернил, полностью чистым. В кресле возле балкона, выходящего в сад, сидела мать, сцепив руки перед собой. Заметив его замешательство, она пояснила:
— Я попросила слуг все здесь убрать. Порядок вокруг — порядок и в голове. Ты выглядишь измотанным. Берт сильно тебя бил?
Бил. Альб даже дернулся от такого слова. Не то чтобы брат его бил намеренно просто ему нравилось быть всегда первым в глазах отца, а Альб не мешал ему в этом. Одобрение он и так уже никогда не получит, не говоря уже о любви, так что пусть хотя бы Берт будет доволен.
Он сел на мягкий пушистый пуф у подножия просторной кровати. Служанки одна за другой входили и выходили, накрывая на стол и подготавливая горячую воду для ванны. А он сидел и не мог пошевелиться. Ливигонда не сводила с приготовлений глаз, сосредоточенно гладя огромный сапфир на пальце.
— Нет. Все как всегда, — нескоро отозвался Альб. — Я никогда не научусь сражаться. Никогда.
— Тебе и не нужно, — мать произнесла это так просто и буднично, разом перечеркивая все старания супруга превратить младшего сына из книжного червя в рыцаря. — Ты принц. Твои мечи — это слуги. Твое же настоящее оружие это слово. А слово бьет больнее клинка. Ты сам это знаешь.
Уж не слышала ли она все те недовольства Гетиберта этим утром? Альб в этом не сомневался. Уж у нее-то слух вездесущий. Как и руки. После той ночной сцены, когда он следил за служанкой, посетившей и отца, и мать, а потом куда-то пропавшей, он понял, что она за всеми следит в этом огромном замке.
— Отец сказал, что Берт отправится в Рабелис на свое обучение, — осторожно начал Альб. — Разве так можно?
Не то чтобы им двигала ревность он бы и сам с удовольствием отправился в Рабелис, но не из-за любви к герцогу. Отнюдь не из-за этого.
Кажется, своим вопросом он наступил на свежую рану матери. Она и так недолюбливала Делицеев из-за помолвки, а тут еще и старший сын собирался отправиться на многие годы в змеиное гнездо.
— Нельзя, — сухо сказала она, — но что я могу поделать? Твой отец всегда был фаворитичным. Он не замечает, как задевает свое окружение каждый раз, когда начинает лизать пятки Делицею. А тот этим и пользуется. Помяни мое слово — когда-нибудь политическая сила Никомара станет такой огромной, что король превратится из его господина в поданного. Я надеюсь, ты-то это понимаешь?
Она испытующе просверливала в нем дыру, будто пыталась прочитать его мысли. От этого Альбу было не по себе.
— Отец будет ждать меня на прогулку, — он увильнул от темы, чтобы больше к ней не возвращаться, — мы сегодня спустимся в Леменс, будем собирать слухи. Ты же отправила мое последнее письмо в Перетис?
— Не переживай. Оденься поскромнее, сними украшения, спрячь голову. Тебя видели на площади во время казни, кто-то да точно запомнил, — она встала, расправив складочки строгого темного платья, и направилась к двери. — Посети улицу Олефины — там ты найдешь то, что тебе нужно.
И ушла. Альб принял к сведению ее совет и стал раздеваться, чтобы смыть с себя потный позор и зализать раны.
***
Вняв словам матери, Альб оделся как подобает обычному жителю столицы — просто, многослойно и незаметно. Из-за влажности морозы здесь ощущались сильнее даже когда это были ранние заморозки. Ступеньки на мостовых были покрыты толстой коркой льда и приходилось изворачиваться, чтобы одолеть их в пушистых толстых ботинках. Лицо он скрыл под плащом и шерстяным платком, чтобы не заморозить щеки и не выдать себя, а в остальном он выглядел как обычный горожанин, вышедший прикупить муку и головку сыра.
Леменс шумел и жил. Несмотря на отдаленное расположение от берегов моря, где была сосредоточена вся торговля, людей здесь было так же много как в портах Девитая. Большую часть жителей занимали молодые люди, приехавшие сюда за получением знаний в стенах Большой Скриптории. Это были как богатенькие графы, так и простолюдины, которым удалось пристроиться на какую-нибудь работенку — скобление шкур для пергамента, точение перьев или слежкой за ценными архивами от повреждений, — чтобы иметь возможность краем уха слушать лекции уважаемых профессоров. Денег на обучение, как правило, у них не водилось.
В отличие от модных дворцов Рабелиса и расписных храмов Сантилии, в Леменсе был свой шарм — древний и таинственный. Город был возведен задолго до того, как Салусы объявили себя королями Адантии, и строился много веков — неторопливо, но выверено. Каждая улица дышала историей, и Альб намеревался когда-нибудь раскрыть все ее тайны.
— Рот не разевай, — Берт подтолкнул его, чтобы тот поспешил.
Хоть он и был маленькой копией отца, но в его голосе хотя бы чувствовались живые нотки раскаяния и стыда за утро. Берт не умел извиняться — такова уж их, Салусов, природа — но Альбу и простого намека было достаточно. Сквозь боль в мышцах он зашевелился и догнал Гетиберта. Высокий и широкий, он был скрыт под глубоким капюшоном накидки, но выставил напоказ густую бороду, которую то и дело чесал толстыми пальцами, увешанными перстнями — мелкими, но яркими, с алмазами, чтобы обозначить себя как приезжего торговца из Викурсия. Только на соседнем континенте скрывались залежи алмазов — к неудовольствию Никомара Делицея.
Исполняя роль юных помощников уважаемого господина, братья могли позволить себе вести себя свободно. Они пробегали вперед отца, подходили к вывескам и прилавкам, долго и рассеянно рассматривая товары, полностью сосредоточив слух на разговорах. Альб совершенно забыл про наставление матери посетить улицу Олефины, поэтому когда они достигли восточной части города, то он не смог оторвать уши от говора лиц со всех концов света.
Когда-то много веков назад, когда Леменс еще только-только рос вширь и вдаль, а жители из соседних деревень и поселков обживались на новом месте, Салусы пытались удержать трон. Новые конфликты, отсоединение Девитая от Рудия, Сантилии от Рабелиса, вследствие чего Адантия, раннее деленная на три крупных региона, раскололась до пяти. В новых герцогствах были свои порядки, не прижившиеся изначально. Начинались стычки на границах, южане начинали ненавидеть соседей-южан, северяне — северян. Приезжавшие в столицу торговцы со всех концов государства были гонимы по любому надуманному поводу. Тогда королева Олефина Салус велела построить отдельные улицы для приезжих, чтобы создать комфортные условия для торговли.
С тех пор прошло много веков. Девитай забрал всю международную торговлю, поскольку находился на берегу Фертийского моря, служившего оплотом торгового обмена между двумя континентами — Адантией и Викурсием, но улица Олефины в самом сердце королевства все равно оставалась облюбованной многими купцами, занимающимися своим промыслом целыми поколениями.
Конечно, теперь она несколько пустовала, потому что рудийских купцов здесь не было.
Тут и там катали телеги с товаром, с кошельками наперевес сновали юные помощники, чтобы разменять на соседних прилавках золотые салсы на серебряные перы или бронзы. Распахнутые шатры и лавки с открытыми дверьми манили в темноту своего убежища, чтобы соблазнить наивную душу диковинными товарами. Здесь можно было найти пальмовую кору из Викурсия, которая хорошо служила в отделке, или редкие тигровые ковры оттуда же, или девитайский мараскин, или хорошую кожаную сбрую — самое то для породистых скакунов Суленов.
А помимо хороших товаров их ждали сдобные сплетни, растущие как на дрожжах. Вот почему мама посоветовала прийти в первую очередь сюда. Она знала толк в слухах.
Не успели братья углубиться дальше в рынок, как их со всех сторон окружили пересуды. Зимний ветер доносил до них все, что висело в воздухе — людские страхи, желания, настороженные опасения. Шепот там, шепот тут — выбирай, что пикантней.
Вот мальчуган, помогающий отцу сбагрить товар, показывал здоровому мужику жирные свечи разных цветов, при этом бросая взгляды на такой же свечной прилавок напротив и намеренно шепча непристойности, мол, тот купец Ракун из мелкого городка Сантилии разбавляет жир помоями, поэтому их свечи дурно пахнут и мало горят. Группка девушек, состоящая из слуг и старых дам, выбирали зеркала в золотых, расписных и деревянных рамах. Они прекрасно расслышали этот поток грязных слухов, бросили презрительный взгляд на лавку Ракуна и понеслись делиться с новостью дальше по улице. Альбу только и оставалось сожалеть беднягу-купца, чья прибыль явно уменьшится после волны сплетниц.
С другой стороны двое стариков в мантиях до пола — сразу видно, уважаемые профессора из Скриптории, — рассматривали точеные перья для письма, самые лучшие из которых привозили прямиком из диких джунглей Викурсия. Альб однажды видел птиц оттуда, их перья были длинными и острыми, поэтому ценились дороже здешних вороных или голубиных. Старики рассуждали с продавцом о каких-то божествах тамошнего региона. По правде сказать, Альб не очень разбирался в традициях их соседей, потому что не было учебных материалов — Викурсий был очень обширным континентом, поделенный на два воюющих друг с другом государства почти на постоянной основе. Северяне хоть и торговались с адантийцами, но весьма настороженно встречали их у порога своего дома, а вот к южанам лезть было бесполезно — они не выказывали желание наладить дипломатические связи. Приходилось узнавать по крупицам.
Пройдя дальше, можно было увидеть редкие украшения из Сантилии. Зачастую это были образки с Верховным епископом, серебряные или оловянные миниатюры двух отвернутых месяцев — символы веры. Любили люди и маленькие рукописные книжки с молитвами. Краем уха Альб подслушал, как покупатели обсуждали строительство новой церкви где-то неподалеку и хвалили Нуменов, герцогов Сантилии, за выделенные на это деньги. Один из них грубо обмолвился про короля, который не считает нужным поддерживать веру копеечкой. Другой едко ответил, что Гетиберт в принципе человек грешной и давно всем ясно, что религия для него пустой звук — братоубийство этому доказательство.