Леопард

— и наши семьи друг друга ненавидят. Наверное, тебе было бы легче, если бы меня убили, — принц продолжал свою исповедь уже серьезным тоном, без тени насмешки, — я так и думал, когда проделывал весь путь сюда — что меня убьют. Как месть моему отцу за его глупые решения. Хотя, по правде сказать, ему было бы плевать на меня. С этим расчетом он меня сюда и отправил: если со мной что-то случится, всем будет все равно. Он просто наказывает меня за то, в чем я не виноват, потому что это все, что он может сделать.

Гравис смотрел не на него, но слушал со всем вниманием. От неловкости момента он начал водить острием меча по снегу, вырисовывая узоры.

— А в чем ты не виноват? — вырвалось у него.

— В том, что родился не таким, каким он хотел меня видеть, — последовал расплывчатый ответ. — Но, впрочем, он утешается моим братом. Для него он идеальный сын. И я предпочитаю, чтобы впредь оно так и оставалось.

Они молчали какое-то время. Гравис обдумывал его слова. Значит, младший Салус не такой уж и любимый в семье. С одной стороны, это обесценивает Альберика как потенциального заложника, а с другой — что может быть лучше, чем перенаправить его отверженность в злость и силу против общего противника? Он обдумает это с отцом. За эти годы они часто беседовали вдвоем по общим делам Рудия. Пару лет назад, когда Гравис объезжал свои владения, он многому научился, и первый урок был всегда прислушиваться к мудрому голосу взрослого.

Он перевел дыхание, почувствовал, что время близится к обеду, и отпрянул от сена, чтобы пойти в замок. К его горлу был приставлен деревянный клинок.

— Да, что-то я все-таки умею, — улыбнулся Альберик и добродушно убрал опасное оружие. — Аквилон задувает с моря, мне уже холодно. Мы идем на обед или еще хочешь меня помучить?

Гравис невольно вздрогнул при его словах, но постарался вернуть себе прежний равнодушный вид, будто не услышал эхо Хоррена в его голосе.

— Да, идем, я и сам умираю с голоду. А потом, так уж и быть, могу показать тебе город.

— Так я прошел проверку?

— Это мы еще посмотрим.

Ближе к вечеру они вышли в город. Всю дорогу Альберик только и делал, что удивленно вздыхал, охал, говорил и говорил. Рот у него просто не затыкался. Сначала Гравису казалось это наигранным, но тот, похоже, искренне радовался возможности узнать Рудий поближе.

Улица Ледоколов была главной — именно по ней двигалась вся живность от ворот Акнивиса прямиком до порта. От нее протягивалось множество улочек-ответвлений. Так они спустились до «Рыбьих костей» — огромной таверне, служащей прибежищем как для моряков, так и для пьяниц города. И там они затерялись в толпе празднующих.

— А какой повод? — прокричал Альберик сквозь гул голосов и детских визгов.

— По весне мы устраиваем китовую охоту. Каждая уважающая себя команда корабля состязается в количестве пойманной добычи.

Похоже, тому это не понравилось.

— А приз? — осторожно спросил он.

— А нам призы не нужны, — не без хвастовства сказал Гравис, — само звание лучшего китобойца уже награда. Я тоже планировал поучаствовать в состязании

— Но приехал я.

Он промолчал, хоть и собирался сказать пару ласковых. Маленький Салус и так понимает, что попортил ему все планы, незачем окончательно доводить его до слез, тем более у всех на глазах.

Толпа рассосалась в «Рыбьих костях». Теперь моряцкий праздник будет сопровождать крепкая выпивка и соленые закуски. Они будут подтрунивать друг друга, бросать в эль рыбьи глаза и испытывать себя на прочность. Кто не проглотит — будет целый месяц мыть парашу на корабле. Однажды Гравис не смог проглотить третий глаз: настолько он был мерзким и будто живым, и ему пришлось сдерживать обещание. После этого Янора не пускала его в свои комнаты еще полгода, пока вонь дерьма полностью не ушла. Ну а что, он разве мальчишка какой-нибудь? И все равно, что он сын герцога — уважение своего народа иначе не заслужишь.

— Ты уже слюнки пускаешь, — заметил Альберик.

Гравис и правда засмотрелся на вывеску таверны.

— Ты будто создан для того, чтобы портить мне жизнь, — буркнул он, но отмел от себя сладостное наваждение и побрел дальше.

— Я заметил, ты не зовешь меня по имени, — нисколько не обидевшись, улыбнулся тот. — Зови меня просто Альб.

Неподалеку были прилавки с копченой рыбой, жареными моллюсками и крабовыми палочками. В животе одобрительно заурчало. Пришлось покупать большой сверток — и себе, и Альбу, который впервые видел щупальца осьминога на шпажке.

— Он не шуется, так и долшно быть? — спросил он с набитым ртом.

Нет, Гравис сойдет с ним с ума.

Он закатил глаза и вздохнул:

— Ты что, никогда не ел осьминогов? Ты, дома у которого самая лучшая кухня во всей Адантии? Просто глотай. На, бери крабовое мясо, оно помягче. Ей богу, будто дитя

— Нет, не ел. По правде сказать, я и рыбу-то почти не пробовал. У нас это просто не принято.

— А чем вы питаетесь?

— Бараниной, изредка кониной, домашними и дикими птицами. Утками, например.

— Звучит паршиво. Никогда не ел уток, — задумался Гравис. — У нас тоже есть скот, но он предназначен на то время, когда в море ходить опасно. Квиетские волны с поздней осени до середины зимы могут без проблем поглощать корабли во время шторма.

Альб с удовольствием слопал всех крабов и даже пальчики облизал. Но набитый живот не завязал ему язык, и он продолжил с прежним упоением:

— Мне очень нравится твой город. Я читал в древних трактатах, что Акнивис возводили вместе с замком и специально придавали ему вид его продолжения. У меня дома Плачущий Утес стоит в отдалении от города, мы будто прячемся от людей, а у вас ворота всегда распахнуты.

— Нам просто нечего скрывать, — Гравис постарался придать своему голосу равнодушие, чтобы не показать, что слова принца тронули его за живое. И ему это даже польстило.

Они шли дальше. Грависа узнавали по яркой шевелюре и отвешивали низкие поклоны или кивки, спрашивали, как прошло последнее плавание и что поймали. С Альбом он совершенно забыл про улов с «Волчонка». Надо будет уделить время и смотаться до старпома.

Здесь, среди людей, он был в своей стезе. Он знал всех торговцев города и их семьи, знал все про приезжих из других поселений и зорким глазом выискивал ловкачей на палубы своего судна. В их глазах он был не просто герцогом, но и их верным товарищем по несчастьям. Кому-то он помогал чинить крышу после урагана, кому-то покупал рыболовные сети, если не хватало денег. Они любили его, а он любил их.

— Я как-то помог одному мальчику, — внезапно подал голос Альб, когда горожанка предложила Гравису сделанные ею свечи взамен того стога сена, которое тот любезно привез ей из своих конюшен, — он украл буханку хлеба, потому что голодал. Я заплатил за него, а мой отец, стоявший рядом, даже ухом не повел. Ему было все равно. Брат вообще сказал, что воришке следовало отрезать пальцы.

— Хороший же у тебя брат, — фыркнул Гравис, кривясь от недоумка-Бертгонда, — вырос весь в папашу. И это он будет в будущем править нашей страной? Да я скорее удавлюсь, чем застану его правление.

Его слова прозвучали слишком громко и привлекли к себе лишнее внимание. Прохожие с любопытством поворачивали к ним головы и косились на неизвестного патлатого мальчугана со странным нарядом. И делали выводы.

Весть о приезде Салуса облетела весь Рудий за пару дней, что уж говорить об одном городе. Со всех концов прилетали письма, с ближних деревень съезжались любопытные, чтобы хоть одним глазком увидеть первого за столько лет Салуса, переступившего границу. Кто-то воспринимал его приезд как первый шаг к политической дружбе, а кто-то до сих пор держал враждебный вид. Во всех этих случаях Альб ни на кого не обращал внимания, и даже сейчас с интересом рассматривал побрякушки на прилавке, полностью игнорируя внешний мир.

Он либо слепой, либо тупой. Гравис склонялся ко второму варианту.

— Пошли, нам пора обратно, — он подтолкнул его к переулку, чтобы поскорее скрыться ото всех, пока не станет слишком поздно. Вряд ли у него получится довести вверенного ему мальчишку целым до дома, если на них накинутся с десяток крепких мужиков.

Они обошлись только плевками в след. И Гравис не мог их за это винить.

От «Рыбьих костей» до дома путь продолжался в полном молчании. Альб укрылся капюшоном накидки, чтобы на него меньше косились, но это его не спасало. Один из парнишек, гулявших с друзьями, намеренно подставил подножку. Тот упал и покатился по растянувшемуся по мостовой льду. С трудом встав, он посмотрел на неприятеля, ожидая от него извинений.

— Че вылупился, урод? — хохотнул тот и смачно сморкнулся в снег.

— Всем Салусам место на плахе! — Донеслось с другого конца улицы.

Альб промолчал и обернулся к Гравису в поисках помощи. Но тот намеренно прошел мимо. Уже в замке принц догнал его и с искренней обидой воскликнул:

— Почему ты ничего им не сказал?

— А что я должен был сказать? — спросил он специально уничижительным тоном.

Альберик отшатнулся, будто его ударили.

— Они же они буквально покусились на государя своими словами. И на меня.

Гравис остановился так резко, что тот впечатался в его мощную спину и чуть снова не упал. Злость снова прилипла к его лицу. В такие моменты на корабле все его боялись. Но там ему приходилось доказывать правоту силой, а здесь что он докажет? Одной левой размажет мелкого по полу, даже мокрого места не останется. Гораздо острее его кольнут слова.

— Ты же говорил, что твоему отцу все равно на тебя. Так почему они должны беспокоиться о том, что делают тебе больно? Я не обязан защищать тебя от слов, тем более правдивых. Вы, Салусы, заслужили их таким отношением. Разве не вы показательно казнили невинных людей пару лет назад и продолжаете это делать при каждом удобном случае? Вы лишили многих семей кормильцев. Я, я сам помогал им, выдал деньги из собственного кармана, позаботился о детях, оставшихся без отцов. Не твой король, не брат, не ты — я.

Альб даже не раскрыл рта, чтобы ответить и отразить атаку — так и стоял, запрокинув голову и вперив в него округлившиеся глаза.

— И то, что ты однажды помог одному-единственному мальчику, не делает тебя лучше, — продолжил Гравис, вспыхнув окончательно, — потому что ты и твоя семья остаются равнодушны к сотням нашим детям. Вы отреклись от нас как больной от сгнившей руки. Мы такая же часть Адантии как и все остальные герцогства, но почему-то нас ненавидят все без исключений. Хотя не мы вырезали всю семью вместе с маленькими детьми. Почему одним все, а другим — ничего?

Многозначительный намек пробил как барабанный гул. Альб окончательно потерялся, съежившись от ярости Грависа.

Продолжать более не было смысла. Он оставил его там, в коридоре, а сам развернулся и снова выбрался из замка. Эту ночь он проведет на «Волчонке».

***

Альб, вопреки сложившимся сложным взаимоотношениям с Грависом, присоединился к нему во время учебы. Одним ухом он слушал капризы и мучения незадачливого ученика, а другим наслаждался пением птиц за окном. Весна придет еще очень нескоро, но первые признаки уже были налицо.

Пару недель пролетели в Рудии незаметно, не успел Альб как следует понять, что толком произошло. Вот в одно мгновение он ехал с графом Херсом, преодолевая снежные бури и другие невзгоды путешествия, а в другое он уже знакомился с устрашающим Фригором Конгелатом, который был совсем не устрашающим. Ну, только самую малость. Альб ожидал, что его убьют сразу же, не успеет он переступить порог, а оно вот как оказалось. Фригор заботился о его комфорте и ни разу не заикнулся при нем о давней вражде их семей, будто действительно ничего не было. В отличие от Грависа, он держался с ним как с принцем и не забывал о том, кто у него в гостях. А вот его сын напрочь перестал считать Альба кем-то выше него самого.

Несмотря на все попытки Альба с ним подружиться, тот кусал его руку, как дикая собака. Не то, чтобы его это задевало, просто ему больше не с кем здесь было общаться. После того случая на улице Альб ни разу не выходил за ворота Твердыни и проводил время у себя в покоях — чахнул над взятыми из дома книгами и пытался вылезти из пучины своих кошмаров.

Сегодня герцогиня Умарра предложила ему присоединиться к Гравису за уроками. Она была постоянной гостьей в скромной принцевой обители: пыталась утешить после изгнания и заменить ему мать. Мать она, конечно, не заменила, но бросила все силы, чтобы сделать его пребывание здесь лучше. Она была очень доброй, в отличие от второй хозяйки дома. Негойра если не показывала своего пренебрежения, то успешно избегала его общества. И все-таки Альб очень дивился этому рудийскому обычаю показывать свою личную жизнь всем и каждому. В Имитии Негойра бы выполняла роль любовницы и посещала бы короля тайно, а здесь она жила, ела за одним столом, имела свой голос, пусть и не носила титул супруги. И все ее уважали.

Он пытался представить свою семью наподобие Конгелатов, но не смог. Это было попросту невозможно.

Альб обошел обитель скромного учителя Широна. Кажется, когда-то давно он был учеником в Большой Скриптории, но не получил ученую степень по всем известным причинам. Теперь дорога туда была заказана, и он зарабатывал на хлеб преподаванием. Еще одна ошибка Салусов, как сказал бы Гравис, не будь он занят уроком. Среди пергамента, свитков и твердого сургуча на полках Альб обнаружил книги — старого переплета, такие обычно хранятся только в Скриптории.

— Можете взять что хотите, — улыбнулся Широн, — я же вижу, что вы скучаете по прежним занятиям. К сожалению, я не смогу предоставить вам должное образование, к которому вы привыкли, но библиотека у меня что надо.

Говорил он ласково, но в голосе чувствовались нотки тоски и снедающей душу печали. Он был не стар, но и не молод — самое время для получения второй или третьей степени, надежного места в Скриптории и хорошего жалования. Но вместо своего призвания он был осужден на учение безнадежного герцогского сына и прозябание своего таланта в месте без доступа к образованию.

— Спасибо, — от неловкости прохрипел Альб, немного раздумал и предложил: — Я взял кое-какие материалы — и свои, и профессора Ниакона. В основном я изучал историю, и если вам будет интересно, я мог бы

— О, только если я не обременю вас этим! — Радостно воскликнул тот, мигом преобразившись. — Я тоже изучал историю, пока не лишился места. Наслышан о Ниаконе, он истинный человек знаний. Я видел его всего раз, но он оставил благоприятное впечатление в моем сердце. Кажется, он советовал мне один томик времен Трехглавой войны с достоверными записями и заметками

— Я все, — их беседу прервал холодный голос Грависа, откинувшегося на спинку стула с таким видом, будто он выполнил непомерную по объему работу.

Широн кивнул и бегло посмотрел исписанный листок. С каждой строчкой его лицо приобретало прежний мрачный оттенок. Альб затаил дыхание и спрятался за стеллажом, чтобы посмотреть на готовящуюся разразиться бурю.

— Все неверно, Гравис, абсолютно все! — учитель разочарованно пожевал губами, скрытыми за густой светлой бородой. — Мы же проходили эту тему, почему ты просто не можешь прочитать материалы?

— Да потому что не хочу! — взорвался тот. — Зачем мне знать мелкие города Викурсия, их религиозные течения, развлечения на аренах? И чем мне помогут существа, обитающие в их джунглях? Я все равно никогда не встречусь с теми же кобрами Я знаю времена приливов и отливов, изучил строение кораблей вдоль и поперек, отец доверяет мне часть его корреспонденции, а от этих знаний что мне будет? Ни-че-го! Твои уроки бесполезны.

И опять белое лицо Грависа порозовело. Альб сравнил его с красным раком — они оба кусают подающие руки и заливаются краской каждый раз.

Возможно, в его словах была доля истины. Альб невольно провел сравнение с братом, который тоже не любил учиться и скидывал на него все свои задания. Только было одно тонкое различие — Берт не учился, потому что считал это пустой тратой времени, а Гравис не учится, потому что использует совершенно другой спектр знаний. Он не был глупым или необразованным — о нет, Альб давно заметил в нем задатки широкого ума. Его только надо заинтересовать в актуальности этих самых знаний.

— Не говори так, — казалось, будто Широн искренне обиделся на его слова, — тебе это пригодится. Придет время, и ты поймешь. А пока, будь добр, поумерь тон и не расстраивай отца своим невежеством. Чтоб в следующий раз все прочел и запомнил!

Гравис фыркнул, сложив руки на груди, но чтобы не злить учителя примирительно промолчал.

Они покинули урок вдвоем и в молчании. Из этого крыла вела только одна лестница, поэтому им волей-неволей пришлось терпеть присутствие друг друга.

— Ты должен помочь сдать мне это гребаное задание, — внезапно произнес Гравис и зло сверкнул глазами в его сторону.

Это прозвучало совсем не как просьба, скорее, как угроза. И Альб собирался было ему тут же уступить, но червячок дерзости шевельнулся в его душе и заставил сказать совершенно обратное:

— Только после того, как ты извинишься.

— Это еще за что? — Гравис искренне изумился и даже оторопел на какое-то время.

— За свои слова. Ты обвинил меня в том, в чем я не виноват, и дал своим людям меня публично унизить.

Никто из них не думал, что Альб вообще осмелится вернуться к этому вопросу. С тех пор они не разговаривали и почти не виделись. Не обижались друг на друга, но стояли на своем как двое упрямых ослов.

— Ты считаешь, что все Салусы поголовно виноваты в бедах вашего народа, — выпалил Альб, пока смелость его не оставила, — но это не так. Виноват только мой отец. Когда по всей Адантии проходили послевоенные перемены, меня еще даже не было. И что я, нелюбимый сын, изгнанник, могу ему противопоставить, чтобы вам помочь? Почти ничего. У меня даже надела своего нет, не говоря уже о деньгах. Поэтому да, я имею право требовать с тебя извинений в обмен на помощь. Это не такая уж и большая плата.

О нет, плата очень большая — гордость. Гордость, мешающая переступить через свои укорененные убеждения. И Гравис не был готов к такой жертве. Он приблизился к Альбу плавно и угрожающе, как большой хищник, готовящийся к атаке. Он чувствовал волнами исходящие от него зло и силу, очень большую силу. Дыхание невольно сперло, застряло где-то в горле от страха.

— Их не будет, — отчеканил он и отстранился, давая Альбу возможность дышать.

И тихо скрылся в коридоре.

— «Тогда сам и справляйся».

Злой и сконфуженный, Альб направился куда глаза глядят, и через небольшую аллею, расположенную далеко от людей, у стен, протянувшихся вдоль леса, оказался в месте, огражденном от лишних глаз можжевеловыми кустами и пустующими скамьями. Ну, почти пустующими. На одной из них, каменной и сколотой по углам, сидела Янора и записывала что-то в маленькой книжке.

Альб еще ни разу с ней не общался — не было возможности. Или она просто как своя мать его избегала. Не зная, как поступить, он негромко покряхтел и поскрипел снегом, чтобы привлечь ее внимание. Полностью поглощенная своим занятием, Янора не сразу его услышала, но когда птица, за которой она пристально следила, вспорхнула с насиженного места, обернулась и приветливо поздоровалась:

— Добро пожаловать в мое тайное местечко. Ты Грависа искал? Он, скорее всего, у Широна, но если его там нет, то на корабле. А если его там тоже нет, то тогда его занял отец.

Она улыбнулась всеми белоснежными зубами и похлопала на место рядом с собой, приглашая присоединиться неизвестно к чему.

Альб немного помялся, но все же присел, чтобы не обижать. Все-таки не каждый Конгелат сходу относился к нему так дружелюбно и беспечно.

— Нет, я только-только от него, — он поерзал на месте — скамья была каменной, от того и холодной. У Яноры была меховая подушка, а он над этим не раздумывал. — Чем ты так увлечена?

— Рисую птиц, — она с готовностью показала ему странички книжки, испещренные разноцветными красками и подписями.

— Необычное занятие, — честно признался Альб. — Ты сама их изучаешь?

— Да, собираю их перья, косточки, а если получится, то успеваю нарисовать. Птицы прекрасные, но такие далекие, — она вздохнула и убрала рисунки в сумочку. — Все равно она улетела, да и к тому же я успела покончить с эскизом, — пояснила она.

Альб наблюдал за ней краем глаза и невольно сравнивал ее с Дией. Воспоминания давнишней подруги очень больно резануло по сознанию. С тех пор, как он уличил мать во лжи, он так и не прислал в Рабелис ни одной весточки. И она тоже. Купленный некогда подарок так и остался у него дома нетронутым.

Сейчас, когда одиночество ощущалось сильнее всего, ему хотелось вернуться в то время, когда Дия еще не разочаровалась в нем. Чтобы кто-то из сотни тысяч людей в этом мире по-настоящему скучал по нему.

— У тебя такое лицо, будто ты слизняка съел, — хохотнул Янора и прикрыла рот рукой, вспомнив, кто перед ней сидит.

— О, нет-нет, продолжай, — он тут же спохватился, — я не хочу, чтобы все ко мне относились как к стеклянному.

— То есть мне можно над тобой подшучивать? — осторожно спросила та.

— Ну да.

— И можно вести себя не официально?

— Конечно.

— И ты не накажешь меня?

— С чего ты взяла, что я вообще так могу делать?

Она прищурила голубые глазенки, словно оценивая в нем уровень лжи или искренности, но оставила этот вопрос без ответа. Препятствие в виде неловкости удвоилось, когда она достала из сумки какое-то мерзкое бурое желе с чьими-то останками. Костями, что ли?

— Тогда клянись, — она протянула ему чудо рудийской кухни с невозмутимым видом.

— Что это?

— Студень. Охлажденный жирный бульон с кусками мяса и с другой разной утварью.

— И зачем ты носишь его с собой?

— Люблю кормить рыб в ручье за замком.

Она либо насмехалась над ним, либо говорила всамделишную правду. В любом случае, она не выглядела как та, кто будет жестоко над ним потешаться. Янора была одинокой, друзей у нее, как он понял, кроме брата не было. Немудрено, что свободное время она тратила на придуманные развлечения. В Рудии молодые девицы не собирались на балы и праздники каждый сезон, они просто жили, пока их не выгоняли в другой дом после замужества.

От того дружба с ней ощущалась ценнее. Альб преодолел отвращение к студню и проглотил, даже не прожевав. О бог, что за мерзость он только что съел!

— Теперь-то ты веришь? — чуть ли не простонал он.

— Да. И это намного смешнее слизняка. Так о чем ты думал?

— Вспоминал очень давнюю подругу. Мы не общаемся уже пару лет по моей вине. Я бы не хотел, чтобы она думала, что я отказался от нашей дружбы. Просто это все произошло так внезапно и непонятно. Она наверняка уже про это забыла, но мне бы все равно не хотелось оставлять наши воспоминания плохими.

— Так напиши ей.

Альб сначала оторопел от прямолинейности и простоты такого решения.

— Написать?

— Ну да, обычное письмо, — Янора вскинула бровь, будто Альб сказал что-то очень глупое. — Ты говоришь что не хочешь оставлять в ее памяти плохое про себя. Значит развей это «плохое», что бы ты там не имел в виду. Она прочитает и все поймет.

— Мы с ней долго не общались. Это будет внезапно и

— Я тебя умоляю, она про это не забыла и помнит до сих пор. Верь мне, я же девочка, — она важно приосанилась, — какой девочке не будет приятно получить письмо с объяснениями в своей глупости, тем более от мужчины, который ее любит?

Любит? Слишком громкое слово и такое... окончательное. Будто приговор.

— Нет, она просто моя подруга, — улыбнулся он.

— Была бы она просто подругой, тебе было бы плевать, что она чувствует спустя столько-то времени.

Ее выводы звучали очень даже логично, сухо и понятно. Он даже начал смотреть на Янору по-другому. Не может такого быть, чтобы шестнадцатилетняя девушка, толком не видавшая свет, так много знала о любви.

А с другой стороны, пока он не рискнет, то не узнает, что чувствует Дия. Может, она совсем не держит на него зла и тоже «любит»? А он страдает в неведении и мучается? Да, кажется, это хорошая идея.

Тем же вечером он попытался объяснить причину своего исчезновения на бумаге, но либо мысли не лезли в голову, либо он слишком устал за день. Написанное переставало нравиться спустя время, и он с остервенением зачеркивал и переписывал. Тут не хватало эмоций, а там он с ними перегнул. Здесь он слишком много говорит о себе, так не пойдет, нужно сократить; там он вдается в философские размышления, которые вообще не имели отношения к его признанию. И все вместе путалось с его новым открытием — он ее любит. Ведь что такое любовь? У матери с отцом, если она и была, то растворилась в дворцовых интригах очень и очень давно. У Берта с Сел она только начинала расцветать, и неизвестно, во что она превратится с годами.

Если он любит Дию, то эта любовь полна внутренних мучений. А он был слишком юн и слаб умом, чтобы ее пережить.