Леопард

Вилиен встретила ее с уродливым негодованием на лице: обвисшие щеки, сморщенные как кожура дыни, были некрасиво подрумянены, а высокий лоб открывали зачесанные на затылок светлые волосы в виде пучка. И слишком пышное зеленое платье с расшитым кружевом на лифе и коротких пышных рукавах. Все в ней было уродливым. Она сама была уродливой.

— Впрочем, неважно, — Вилиен отмахнулась от внучки и подтолкнула ее к мраморной лестнице, — приведи себя в порядок, чтобы не позорить меня перед глазами гостей, и спускайся. Брат и сестра уже ждут тебя. Ничего от нее, ничего, одна отцовская плоть и кровь — последнее она прошептала про себя, но Дия все равно услышала.

— «И от тебя у нее ничего не было, старая крыса», — хотела было сказать она в слезах, но ее заставили поскорее подняться.

Застать Берели у себя в комнатах теперь не было испытанием — Дия подбежала к ней и спрятала мокрое лицо в мягком платье, пропахшим старостью. Нянечка была единственным якорем, зацепившимся за прошлый уклад. Смерть любимицы ударила по ней больше всех. Берели почти не передвигалась, дряхлела, больше болела и напрочь забыла о детях, которые теперь были на ее попечительстве. Увидеть ее хотя бы сидящей — уже была радость. Дия заботилась о ней как могла, но время брало свое.

— Не плачь, девочка моя, — прошелестела старуха, покачиваясь в кресле и гладя сухими руками ее вьющиеся кудри, — эта комната и так впитала в себя слишком много горя. Сегодня праздник, никто не должен видеть тебя красной и опухшей.

— Какой же это праздник, няня? Праздник должен быть веселым, а я хочу только одного — чтобы меня не трогали.

— Это праздник для стервятников, что кружат над умирающей дичью. Ты должна найти в себе силы противостоять им. Вставай, давай переоденем тебя — ты вся пропахла лесом. Снова была у нее? Да и чего я спрашиваю

Дия переступила сквозь себя и с парочкой слуг, пришедших им на помощь, обновила наряд на свежее хрустящее платье, темно-алое, как малиновое варенье, с оборками по подолу. Берели расчесала ей волосы и заплела толстую косу с шелковыми лентами.

Приемный зал был переполнен людьми, все были в разноцветных нарядах, в свете свечей блестели кольца и ожерелья, раздавался тихий приглушенный смех и разговоры о последних новостях. Дия потерялась в ворохе незнакомцев. Просторные комнаты преобразились во что-то чужое: не было прежнего материнского убранства в виде однотонных портьер, простых, но изысканно украшенных букетов в стеклянных вазах, старинных картин. Пестрили яркие краски, резкие благовония мешались с запахом еды, остывающей на длинных столах, тут и там были разбросаны ковры. Ковры, которыми мама никогда не стелила полы, потому что в них путались сафьяновые туфельки графини Герц.

— Это кошмар, — ужаснулась Дия, с болью наблюдая за тем, как ее дом постепенно превращался в чужой.

— Я пыталась отговорить ее от ковров, но все бестолку, — подошла Сел в платье цвета слоновой кости. Она прятала бледное лицо в бокале с водой. — А запах? Пахнет грушами! У графа Боннела аллергия на груши! Кто подал их на стол?..

Она поспешила к слугам, чтобы разобраться с блюдами на столе, а Дия осталась стоять столбом.

Мама знала все эти нюансы. Она помнила, у кого какие предпочтения в еде, болезни, характерные особенности. Она бы никогда не оставила графинь Дейли и Нерьяну одних, потому что они друг друга на дух не переносили! И она уж точно бы не допустила такой оплошности с грушами.

Вилиен вышагивала по залу и оценивала убранство прищуренными глазами. Слуги приносили ей на пробу заказанные блюда, и она с нескрываемым удовольствием кивала им. Она выстраивала беседы на любые темы, но больше всего интересовалась, как шли дела в Альянсе. Из уважения к Никомару многие отмалчивались или переводили тему. Дия понимала, что многим гостям неловко здесь находиться. Особенно неуклюже вел себя дядя Итен, младший брат Церанисы. Будучи полным увальнем, прожившим под опекой матери три десятка лет, он ни на что не был способен, даже на светские беседы, где ты просто должен стоять, улыбаться и кивать. При виде него Дию чуть не стошнило.

Это был полный провал.

Никомар должен был прийти и разгладить обстановку, но где же он?

Прозвенели колокольчики, из другого конца зала заиграла ласковая мелодия. Вилиен пригласила всех к столу.

Дия села между сестрой и братом по правую руку от отцовского места. Длинный стол был увенчан веточками елей и какими-то запоздалыми летними цветами, которые были настолько пышными, что закрывали вид на противоположную сторону стола. Беседующим приходилось каждый раз изворачивать шею, чтобы послушать разговор. Вилиен примостилась напротив детей и как ни в чем не бывало продолжила рассказывать о шахте, которую она намеревается открыть на своих землях, а ее сын вставлял какие-то неуместные замечания и мычал.

— Что он вообще здесь делает? — прошипела Дия на ухо брату.

Тот только пожал плечами: он не хотел смотреть в сторону бабушки. Она и его замучила замечаниями и упреками. Бедный малый весь исхудал и утратил былой задор.

Сел сидела как на иголках, то и дело следя за сервировкой стола и блюдами. Это был не ее вечер — увы, звание хозяйки дома было нагло отдано Вилиен, — но она изо всех сил старалась сгладить последствия столь грубого празднества. В конце концов ей так надоели цветы, что она приказала их убрать, чем заслужила гневный взгляд бабушки. Сел равнодушно проигнорировала его. Дия позавидовала ее выдержке.

Наконец спустился отец. Все встали со своих мест, даже музыка стала тише. Молча, ни с кем не здороваясь и не встречаясь взглядами, он сел за стол и жестом пригласил гостей к ужину.

По рабелийским традициям, во время церемонии памяти все старались одеваться в яркие цвета, чтобы душа покойного возрадовалась продолжающейся жизни. Но Никомар был облачен во все цвета скорби. В черном камзоле, он был похож на ворона среди пестрых попугаев. Дия разделяла его мысли, а вот Вилиен разозлилась. Чтобы отвлечь всех от мрачного лицезрения, она встала с места и легонько постучала по бокалу, чтобы отвлечь внимание на себя.

— Благодарю всех, кто почтил нас своим присутствием. Для семейства Карцей это очень много значит. Отведайте наших блюд и насладитесь сегодняшним вечером в память о моей любимой дочери, которой не стало так внезапно.

Она сделала вид, что смахивает слезу, и села под поток поддерживающих хлопков.

Дия стиснула вилку в руках. Только для семейства Карцей, говорит?! Да отец скорбит больше нее, хотя это она — мать! Она потеряла частицу себя!

— Только не при всех, — до нее дотронулась рука сестры, — пока молчи.

Начали выносить блюда. Дия вонзила вилку в мягкое перепелиное мясо и заскрежетала ножом по тарелке, вымещая всю злость. Даже Аметрин испуганно округлил глаза и весь сжался. О да, ее стоит бояться в гневе, особенно когда оскорбляют ее семью! И злилась она за всех, потому что только на нее никто не обращал внимания.

Весь ужин отец просидел, не отвлекаясь от лицезрения тарелки, и ел только чтобы занять рот и не поддерживать беседы, в которые его хотела заманить Вилиен. Гостей старалась развлечь Сел, когда ловко интересовалась у того или иного графа о домашних делах, а у графинь спрашивала о сортах шелка, который можно купить для новых нарядов. Она это делала сдержанно, вежливо и участливо — совсем как ее учила этому мама. Вилиен вставляла заумные слова, но, по правде сказать, в нюансах светских бесед она не смыслила, ведь будучи вдовой уже пару десятилетий, причем вдовой, поссорившейся с самим герцогом и зятем в одном лице, на балах и приемах она бывала редко.

Все вокруг гадали, что послужило пропастью между двумя семьями, но эти обиды уходили глубоко в прошлое. В основном, все склонялись к главной причине — невыносимый характер графини Карцей. А Никомар не терпел тех, кто ему перечит и пытается поставить его власть под сомнение. Так продолжалось до тех пор, пока не стало его главной жизненной опоры. Теперь он сломался, а Вилиен брала за узды ситуацию пока могла.

Десерты сменились на прохладительные напитки, и всех пригласили в другой зал, чтобы расслабиться на мягких пуфах и креслах и подарить подарки, ради которых все и затевалось. Детей, как наследников дома, усадили у камина напротив всех присутствующих. Им было суждено сидеть здесь до тех пор, пока последний из гостей не принесет им свое подношение.

Главы Альянса приходили первыми, их подарки были важнее многих — не только роскошью драгоценностей, какими они заведовали, но и значимостью. Они дарили то, что любила Цераниса: шелковые ленты, расписные полотна, диковинные цветы в горшках. Графиня Эсми Талицей, чью партию для замужества составляла Цераниса не так давно, уже ждала первенца, и по этому случаю в знак своего глубокого почтения она преподнесла девочкам пинетки для их будущих детей, которые она сшила сама. Селения горячо ее поблагодарила и сохранила маленькую прелесть в отдельной шкатулке.

У их ног воздвигались горы и горы драгоценностей. То тут, то там блестели ожерелья и наборы колец, броши и письменные ножи, фарфоровые и фаянсовые сервизы, цитры, меха, кожа. Дия глядела на все это равнодушно, но бросала взгляды на отца. Его окружили графы, которые выражали соболезнования, утешали. Один из них представил свою юную дочь, и Дия, сама не зная почему, этому разозлилась. Впрочем, Никомару и на это было все равно: бросив заведенные фразы, он отвернулся в сторону и тупо уставился в пустоту.

Праздник завершился. Часть гостей проводили до приготовленных покоев, других — к каретам. Никомар снова спрятался в своем кабинете. Сел лично благодарила приехавших, суетилась и к ночи валилась от усталости. Вилиен с любопытством перебирала подарки. Часть из них она приказала отнести в ее покои, другую — оставила детям. По правде сказать, Дии не хотелось, чтобы ее нагружали безделушками, но куда их еще девать она не знала. Так она и сидела в своей комнате, наблюдая, как складывали шкатулки и сундуки.

— Как же это все фальшиво! — воскликнула она, кидаясь к подушечкам с блестящими серьгами. — Ненавижу! Ненавижу!

На пол и стены полетели драгоценные камни и золото. Ломались аляповатые цепочки и браслеты, бренчала посуда. Дия вгрызалась в подарки, словно они были ее злейшими врагами, метала все на своем пути. А потом навзничь упала на пол и горько заплакала.

По полу зацокали каблуки, и вот кто-то крепко обнял ее и прижал к себе. Это Сел услышала крики.

— Этим маму все равно не вернешь, успокойся, — говорила она, когда Дия перестала рыдать и затихла.

— А я хочу, чтобы она вернулась! — упрямо гневилась та. — Я выменяю ее душу у бога взамен на все эти побрякушки, только лишь она снова была жива!

Прошло очень много времени, когда слезы и гомон утихли. Наступил штиль — тот штиль, когда ты не чувствуешь ничего, даже боль.

— Вы еще не спите? — к ним робко заглянул Аметрин. — Я тоже уснуть не могу. Мне страшно.

Совсем как маленький, он сжался под боком старшей сестры. Сел обняла их обоих, как если бы она была лебедем, укрывавшим крыльями своих птенцов.

Так они и просидели все втроем до первых лучей рассвета.

Спустя пару дней замок опустел. Гости разъехались, но Карцеи остались, к несчастью для Дии. Вилиен пыталась делать вид, что никаких похорон не было и жизнь продолжалась своим чередом. Негласно заняв место хозяйки поместья, она начала распоряжаться челядью так, как делала это дома. Она следила за кухней, строго шпыняла слуг, требовала от них безоговорочного подчинения и уважения. И детей она держала в ежовых рукавицах.

Дии уже не позволялось как прежде проводить время на кладбище или отлынивать от уроков, к чему она привыкла за время материнской болезни. Теперь ее расписание было точным, а малейшие отклонения — наказуемыми. Она получала не только словесные тумаки бабушки, но и нагоняи от дяди. Но того заботил больше собственный комфорт, нежели удобство племянников, поэтому зачастую он не вмешивался и предпочитал уходить подальше от разборок. Собственный дом стал ей ненавистен из-за приезжих тиранов.

Все были несчастными.

Когда Вилиен не слышала, все шептались о вдовце, который ничего не мог предпринять, чтобы изгнать узурпаторшу. Он не вылезал из своих покоев почти никогда. И так длилось до того момента, пока в Перетис не приехал Бертгонд Салус.

По случаю его совершеннолетия, его приставили учеником к Никомару. Когда при дворе объявили об этом решении, никто не удивился: слухи ходили еще с давних времен. Но Делицеи, закрытые от всего мира своей скорбью, вспомнили об этом, когда за окнами, забрызганными каплями дождя, застали богато украшенную карету в тройке белоснежных великанов-коней.

Сел уже встречала жениха у порога, в спешке раздавая приказы. День рождения Берта было пару месяцев назад, ему давным-давно стоило бы приехать. Сел скрывала ото всех желание видеть Берта только из уважения ко всеобщему трауру, но Дия знала, насколько была дорога ей эта встреча. Чего греха таить, все этого ждали, все столпились за дверьми в главный зал, чтобы увидеть собственными глазами королевского сына. Даже она спустилась вниз, чтобы поприветствовать гостя — первую перемену в их унылом жизненном укладе. И Вилиен, конечно, была тут как тут, надушенная резким цитрусовым ароматом и снова нарумяненная как кукла.

Двери открылись. В залу ворвался зимний ветер — сырой и промозглый. Берт отряхнул с дорожного плаща струящиеся ручьями капли. Слуги окутали его шерстяным пледом, поставили перед ним сухие сапоги, специально нагретые камнями, предложили бокал вина, чтобы разогреть желудок перед обедом, а он улыбался во все зубы, будто непогода была ему нипочем, и с жадным любопытством разглядывал все вокруг.

Когда Дия видела его в последний раз, он не был таким возмужавшим, хотя с их поездки в Имитию прошло меньше двух лет. Берт вытянулся, стал выше нее настолько, что по росту он теперь мог тягаться с Никомаром. Подбородок покрывал еле заметный пушок. А взгляд все равно остался лукавым и задорным, как тогда.

— Добро пожаловать в Мраморный замок, ваше сиятельство, — Вилиен подобострастно поклонилась, всем своим присутствием отталкивая Сел назад, будто та была здесь лишней.

Берт это заметил и прищурился. Он не удостоил старуху ни взглядом, ни словом и наклонился к Сел, чтобы поцеловать ее ручку.

— Я ждал этой встречи, моя луна.

Вместо изысканных манер он решил проявить прямоту, и это Дии очень даже понравилось. Вилиен, заметив, что ею пренебрегли, сделалась вся зеленой. Это была оглушительная победа.

Селения смутилась и пролепетала что-то нечленораздельное. Зато подскочил Аметрин, радостный от того, что теперь ему будет с кем заняться фехтованием и лошадиными скачками.

Удар дубовых дверей над головами собравшихся, там, где две витиеватые лестницы соединялись в одну, возвестил о возвращении более важного гостя.

Никомар спускался чинно и неспешно, смакуя каждый взгляд и вздох. Он был все таким же исхудавшим до изнеможения, только теперь лицо было чуть розоватым, здоровым. Отросшая борода была выбрита до короткой щетины, волосы подстрижены и уложены, камзол — вычищен и отпарен. От прежнего траура остался черный цвет, который стал не тяготой, а привычной защитой.

Берт весь подобрался и склонил голову перед герцогом. Никомар оглядел его с ног до головы и обнял, дружески похлопав по плечу:

— Мой мальчик, добро пожаловать. Теперь это твой новый дом на пару лет так точно. Как наш король? Он в добром здравии?

Ничто в его размеренном тоне не выдавало многомесячное отшельничество в собственном горе. Серые глаза блестели прежней жизнью, и пусть уголки губ больше не будут знать улыбки, зато все другое будет жить дальше и мириться с потерей.

Прежний Никомар Делицей вернулся.

— Он здоров как бык и передает вам свои искренние соболезнования, — ответил Берт. — Мы решили, что мой приезд в канун семейного горя будет неуместен, поэтому негласно перенесли его на конец года. Надеюсь, сейчас вы в порядке? Я бы хотел чуть позже посетить кладбище, чтобы отдать дань уважения покойной герцогине, — это мой прямой долг.

Все прошли в обеденный зал — не тот, семейный, в котором Цераниса любила устраивать совместные завтраки, а в официальный, специально обустроенный для приема важных особ. Гранитный стол, спешно украшенный к приезду принца, ломился от закусок и блюд. Из-за пасмурных туч все утопало в мрачной темноте, и только тяжелая люстра под высоким потолком освещала присутствующих, собранных по разные стороны от темно-алых полотен на стенах с лежащими леопардами в ореоле блестящих камней. Их вышитые глаза, казалось, живо следили за каждым движением.

— Подождем, пока погода прояснится. Я не могу допустить, чтобы вы простудились, — коротко предложил Никомар.

Слуги быстро принесли горячие кушанья.

— Вы почтите память моей дочери, если соизволите выпить капельку моего вина, — Вилиен лебезила как могла. — Специально для него я растила свои виноградники день и ночь.

— Вернее сказать, день и ночь скупала их в графстве поблизости за бесценок, потому что весь урожай повредила летняя засуха, — как бы невзначай заметил Никомар и налил гостю другое вино, принесенное из семейного погреба.

Берт прыснул в кулак, а Сел с ужасом опустила глаза на стол. Вот это дерзость! Дия с удовольствием пожевывала гранатовый пирог и наблюдала, как менялась в лице бабушка. Наконец-то кто-то бросил ей вызов. Но так просто та сдаваться не собиралась. К ним спустился дядя Итен, и она принялась за те беседы, которые Дии казались скучными.

— Моя невестка осталась в Тенистой Роще из-за беременности, но она бы с удовольствием поговорила бы с вами об имитийских лошадях, — говорила она, орудуя ножом по тарелке, — ее предки были родом из Лоббенса, там знают толк в выводке породистых скакунов.

— Неправда, самых лучших коней поставляют только Сулены, — со знанием дела заспорил с ней Берт, — они разводили редкие породы на фермах еще с того момента, как появились на свет. Будучи побочной ветвью Салусов, они всегда держали статус единственных коневодов в Адантии. Ни одна лошадь не может потягаться с их здоровяками.

— Думаю, вы правы, — согласилась она, — мы, Карцеи, далеки от коневодства, зато на наших землях можно открывать шахты по добыче опалов. Одна уже работает, но вторая

— Вторая не может открыться, потому что земля в тех местах не предназначена для раскопок, — сухо закончил Никомар.

Дия вспомнила, что когда-то давно слышала про новую шахту, которую Вилиен хотела заиметь. Она не знала всех нюансов по добыче камней, но могла предположить, что дело было отнюдь не в земле впрочем, за столом эту тему решили не продолжать.

Ее мучил другой вопрос, который она боялась задать, потому что не хотела получить ответ. Но любопытство пересилило ее, и она брякнула:

— Скажи, Берт, а у тебя нет никаких писем для меня от Альба?

Тот удивленно округлил глаза.

— Нет, а что, должны быть? Я не помню, чтобы он тебе писал. Он сейчас так нагружен делами, наверняка отец его изматывает

Он продолжил болтать, но Дия его уже не слушала. Вот значит как! Она писала ему, а ему все равно, он даже весточку не удосужился отправить!

После обеда Сел проводила гостя в покои, куда уже отнесли весь остальной багаж. Как только Берт скрылся, Никомар в присутствии слуг накинулся на Вилиен. Месяцы молчания сделали из него настоящего зверя, который пробудился из спячки.

— Я знаю, чего ты хочешь добиться, но второй шахты тебе не видать. Ни тогда, ни сейчас ты ничего от меня не получишь. Годами Цераниса пыталась наладить с тобой общение, но тебе от нее нужны были только деньги, деньги, деньги.

— У нас все было бы в порядке, если бы ты не увез ее хрен знает куда! — грубо возмутилась Вилиен. — Это ты виноват в том, что теперь ее нет!

Даже Дия вспыхнула как огонек в жаровне.

— Да как ты смеешь?! — закричала она и побежала к ним — сама не зная зачем. — Папа пытался спасти ее, горный воздух должен был пойти ей на пользу! Что ты за мать такая, раз ни разу ее не навестила?!

Никомар остановил дочь, которая хотела наброситься на бабушку с кулаками. Он был не просто в ярости, он был в бешеной ярости. Никогда еще он таким не был.

— И приехала в аккурат к тому времени, когда она уже умерла, — продолжил он.

— Тогда верни мне те земли, которые шли с приданным! — потребовала Вилиен, пока ее сын сидел и молчал в тряпочку. — Церанисы нет, зато остались ее фруктовые сады и фермы, которые по праву должны перейти к ее брату!

— Ты хотела сказать, что осталась одна небольшая шахта, отчисления которой шли к тебе в кошель только из милости твоей дочери? — хмыкнул Никомар. — Этого тебе тоже не видать. По праву владения всем этим будут заправлять твои внуки, ненасытная стерва. А от меня и от моей семьи ты больше ни салса не получишь. Собирай свои вещи и выметайся отсюда, пока я сам тебя не вышвырнул. С меня хватит.

Вилиен поджала губы и больше ничего не сказала. Она гордо вскинула голову и покинула зал. Итен поспешил за ней.

Дия победоносно проводила их взглядом, но отец опустил ее с пьедестала победителя на землю:

— Никогда не вмешивайся в дела старших, поняла меня?

— Но я хотела защитить тебя! Она обвиняла тебя в том, в чем ты не виноват! — возмутилась та, чувствуя, как ком обиды собирается в горле, чтобы хлынуть потоком слез. Опять.

— Я знаю, как противостоять клевете, Дионисия. Меня не надо защищать. Ступай к себе.

Полная негодования и горечи, она вернулась в свои комнаты и закрылась. Ей хотелось выть от несправедливости. Она хотела как лучше, а ее отчитали так, будто это она виновата во всех семейных бедах! И Альб его равнодушие ее убивало.

Она с яростью вытащила ящик со всеми не отправленными письмами, которые писала в моменты своей боли, но боялась отослать, и бросила в камин. Целый листопад догорал на углях, чернел и превращался в пепел. Пепел прошлой жизни.

***

Ласковое солнышко нагрело ее укромное местечко за время отсутствия. Дия осторожно опустилась на расстеленный на траве плед и положила в рот ягоду, взятую из корзинки.

Под кронами цветущей яблони ей устроили собственный уютный мирок: принесли стол и стулья, там же расстелили скатерти с сервированными фруктами и пирожными, над которыми так любили кружить пчелы, блестящие графины с водой и соком были заботливо накрыты платочками, чтобы не нагрелись. Дия не любила теплый сок. В низине холмика был расстелен шатер, куда она любила забираться подремать, а неподалеку рвала молодую травку ее лошадка.

Здесь, на просторном холме у замковых башень в саду, Дия нашла свое пристанище. Отсюда открывался прекрасный вид на город и лес за его пределами, просторные поля у горизонта и пики гор. Разноцветные шапки деревьев собрались внизу у ротонды и фонтанов, а на месте, где некогда стояла клетка, развлекались Сел и Берт. Словно дети, они пытались друг друга догнать и завязать ленту на глаза, а потом вновь приняться за игру. Глупую веселую игру.

Дия поморщилась и прислонилась к стволу яблони, вдыхая аромат весны, вкушая замковые звуки где-то внизу и громкие голоса в городе. Сегодня ей ничем не хотелось заниматься. Даже книга, валяющаяся неподалеку, не вызвала интерес.

Раньше она исследовала тайные комнаты замка вместе с братом. Теперь она привыкла к уединению. Приемов и балов стало вдвое меньше, но она все равно их не посещала. Людское общество стало ей безразлично, прогулки по Перетису совершались из необходимости, а о посещении шахт и говорить не стоило. Изредка сестра могла ее принудить нанести визит к какому-нибудь графу, но и то это ощущалась как дорога на плаху. Да, прежней Дии уже не было. Все жили как заведенные куклы на одно и то же действие.

Отец пропадал на работе с головой, его Дия почти никогда не видела, потому что он либо был всегда в разъездах с Бертом и Аметрином, либо засиживался в своей мастерской. Чем бы он там ни занимался, сделанных украшений не прибавлялось. Сестра тем временем вживалась в роль будущей невестки и хозяйки, пыталась вернуть дому прежний живой вид, устраивала праздники, приглашала на ярмарки и сама разъезжала по семейным владениям вместе с Бертом. В общем, делала все, что было присуще молодой женщине ее статуса.

А Дия Дия просто плыла по течению. И ей было хорошо.

Со стороны кухни выбежал мальчишка. Он подал Берту письмо и скрылся. Дия не видела со своего места лица этих двоих, зато она могла довольствоваться хорошей слышимостью.

Вот Берт поднес руки к лицу и отчетливо выругался. Сел перехватила письмо из его рук и тоже ужаснулась. Они оба устремились в замок.

Дия еще немного понежилась на солнышке и последовала за ними. Обычно Берт получал краткие известия из столицы и последние новости. Что же его могло так удивить?

Она поднялась по лестнице и тихо вошла в приемный зал, встречающий позеленевшими деревцами в огромных кадках, чьи ветви плавно обвивали дверную арку. Огромные окна в половину высоту потолка впускали аппетитный шлейф из кухни. Сегодня на ужин будет жаркое.