Леопард

Глава 5. Еще не последняя казнь

С самого раннего утра Альберика мучили портные и швеи, доводящие его парадное одеяние до идеала. Выбранная матерью дорогая парча была искусно преобразована в дублет с золотыми застежками в виде клинков. Под ним на него надели легкую рубаху с пышными рукавами и кружевными манжетами. Альб кружева не любил — из-за них он очень чесался. А высокий ворот еще и душил.

Он молча боролся со сном, стоя у зеркала, и покорно отдавал себя на растерзание иголкам и гребням. Служанка матери пыталась уложить его волосы, но не могла понять — завязать их в хвост или оставить на плечах. Альб со всем равнодушием вперил взгляд в свое отражение: красные глаза в обрамлении длинных ресниц, высокий нос, выделяющийся на бледном овальном лице, искусанные от невыраженных слов губы. Он выглядел глубоко несчастным и чувствовал себя покинутым, брошенным. Пытаясь найти утешение во снах, он только больше сталкивался с отголосками кошмаров, а когда просыпался, боль стальной хваткой удерживала его в мире живых. И так длилось неделями с тех пор, как под стражу заключили Миренда Сапраса, а затем изгнали. Изгнали его самого близкого друга, чтобы оставить на растерзание мира.

Альб прикрыл глаза, чтобы унять надвигающееся жжение, и глубоко вздохнул. Что толку сейчас пускать слезы, все равно отцовское решение останется неизменным. Теперь Миренд был предоставлен самому себе, и только боги знали, какая участь ему уготована. Найдет ли он пристанище в Викурсии или станет бороздить моря, не останавливаясь в хижинах под названием «дом»?

Он унял трепещущее сердце и сосредоточился на братской болтовне, не умолкающей все утро. В отражении зеркала виднелся силуэт Берта в таком же изящно вышитом кафтане с шелковой рубашкой, только более статный и покладистый, нежели неотесанный и неловкий Альб.

— Она действительно невероятная, в ней все идеально, — говорил он, гордо поправляя брошь на груди. — Она скромная, тихая, в ее глазах я настоящий принц!

— Ты и есть принц, — заметил Альб не без смешка.

Берт не ответил на его комментарий и продолжил прихорашиваться, попутно добавляя парочку восклицаний о том, как нарядно выглядит его костюм, и что все в городе должны видеть, как он хорош, особенно Селения Делицей.

Приятно видеть брата занятым исключительно собой, а не его привычными шалостями. Еще бы он свою радость не пытался распространять на весь замок — и цены бы ему не было, а то у Альба завяли уши за это утро. Наверное, даже хорошо что завяли: этот день обещает быть очень и очень долгим, ведь сегодня состоится долгожданная для всех казнь рудийцев, на которую Альб не пошел, если бы у него был выбор.

А так как у него его не было, то он сидел здесь, в покоях матери, и готовился к церемонии как к какому-то празднику.

— …а ее сестра? Ты что скажешь?

Альб нахмурился, но на самом деле под сведенными бровями он всего лишь пытался скрыть свое смущение.

— Обычная девчонка, — сказал он, радуясь, что нерасторопная служанка закрыла половину его лица, расчесывая локоны, — мы быстро нашли общий язык.

— И это все?

— Ну… мы просто друзья.

— Берт, довольно, — мать холодно остановила сына и быстро попыталась скрыть вылетевшую грубость под милостью: — Нам скоро выезжать, не трать силы попусту.

Тот пожал плечами и продолжил наводить последние штрихи в и без того идеальном наряде, а Альб наконец-то смог освободиться из тисков служанки, получив на голове такое же гнездо, какое было до этого.

С тех пор как к ним приехали Делицеи, Ливигонда стала раздражительной и молчаливой. Альб не мог не заметить в ней эти перемены, потому что она никогда такой не была. С отцом она всегда вела себя сдержанно, а теперь к ней добавилась бессильная злость. И эта стычка с герцогом Никомаром в первый же день… ей точно не нравилась эта семья, но почему — Альб не догадывался. Его это расстраивало, потому что Селения очень понравилась его брату, и если все сложится, то она когда-то станет их королевой. Может из-за этого матушка негодовала? Из-за ревности?

Впрочем, за последнее время атмосфера в замке стала плотной и густой, как будто перед бурей, и это началось с тех пор, как из Рабелиса пришло письмо с просьбой о совершении королевского правосудия.

И сегодня оно должно было состояться.

Ливигонда взглянула в зеркало, опустив руки на плечи Альба. С ней он казался маленьким и беззащитным. Как всегда на ней было платье с высоким воротником, закрывающим шею и руки, а на собранных сзади волосах блестела серебряная паутина сеточки с блестящими неограненными гранатами. Служанка поднесла ей корону на велюровой подушечке, и та с легкостью водрузила ее на макушку.

— Пора, — сказала она, ласково дотронувшись до щеки сына.

Наверное она заметила его красные то ли от слез, то ли от отсутствия сна глаза. Они оба скорбели по своей общей потере. Как-никак, Миренд тоже был ей другом и верным соратником, соотечественником, ведь они оба выросли в одном герцогстве Сантилии, их отцы знали друг друга так же крепко, как единая семья. Была ли она согласна с решением короля или нет, верила она в то, что Миренд мог опуститься до браконьерства, имея высокий статус и множество привилегий, — Альбу было неизвестно. В тот день, день суда, он видел ее в такой же растерянности, как половину двора.

Он отмахнулся от воспоминаний и двинулся вслед за братом.

Вся дворцовая процессия спускалась вниз, в Подземные ворота за водопадом, чтобы сесть на лодки и двинуться в Леменс. Гетиберт решил провести казнь публично, пригласив не только ближних графов посмотреть на захватывающее зрелище, но и сделать своих подданных неотъемлемой частью выступления.

Сидя в карете, Альб тихо наблюдал за городом в тени и подмечал перемены в народе. Мощеные булыжником улицы, множество мостиков и рыночных ларьков набивались до отвала: все хотели посмотреть на кровавую расправу, всем не терпелось воздать по заслугам гнусным рудийцам. Альб сомневался, что они все знали истинную причину обвинения; всех обуяла слепая ненависть к народу, с которым когда-то все жили бок о бок. Всего лишь неподеленный между братьями престол стал точкой невозврата, расколов единое государство на две части — Имитию, Рабелис, Сантилию и Девитай против одного Рудия. И король этому с радостью потворствовал.

— Зачем устраивать этонапоказ? — не удержался он. — Он мог бы провести казнь в замке.

— Уверена, это Делицей настоял на публике, — фыркнула Ливигонда. — У него гораздо больше причин ненавидеть рудийцев.

— Альб, ты задаешь глупые вопросы, — Берт с заумным видом толкнул брата локтем и указал на окошко кареты. — Разве не видишь, что людям это нравится? Почему бы не удовлетворить их жажду и не наказать виновников? Может быть другие рудийцы окажутся умнее и наконец-то перестанут нарушать закон. Да и какая разница при всех или за стенами, если результат тот же.

На это младший принц промолчал: ему не нашлось что сказать. Чтобы избегнуть душевных терзаний, на которые у него не осталось сил, он поддался всеобщей волне и растворился в ней. Так он вымещал боль за потерю друга на настоящих виновников, размышляя, а не совершили ли они сами заговор против Миренда, чтобы его подставить.

Кареты остановились на просторной площади. С одной ее стороны блестели купола церкви — небольшого каменного здания с высокими колоннами и кучей прислужников в белых и черных рясах; с другой — крыши Большой Скриптории. Альб мечтал попасть туда с самых ранних лет. Леменс славился ученой славой, которую ему привнесли вышедшие из Скриптории великие умы. Именно туда съезжаются со всех уголков Адантии молодые люди, чтобы получить признание и славу на учебном поприще. Трактатам и истории Альб собирался посвятить всю свою жизнь.

На площади установили помост с висельными веревками. Напротив помоста, у круглого фонтана со скульптурой одного из короля Салуса, соорудили смотровую площадку для королевской четы и знати. Этот небольшой полукруг охраняла королевская гвардия, а улицы патрулировали городские стражники, охраняя покой города.

Гетиберт уже был тут, восседая в своем кресле. Подле него Альб увидел Делицеев, и Дию в том числе. Она помахала ему, и он помахал в ответ, чем вызвал недовольство матери. Альбу пришлось молча пристроиться в кресле рядом с ней, не смея подойти к новоиспеченной подруге, тогда как Берт открыто поприветствовал и герцога Никомара, и Селению.

Пока вокруг собирался народ, глазея на представление с крыш и окон домов, вытягивая шеи за плечами стражи и патрульных, на площадь привели заключенных. Альб наблюдал за тем, как их грубо выталкивали на помост и завязывали на шеях тугие веревки. Грязные, оборванные, тощие. Покинутые. Альб почти не видел рудийцев до этого, не считая тех, кого он подслушал вместе с Дией, но теперь знал, какими они могут быть высокими, поджарыми и яростными. Несмотря на железные цепи на ногах и руках, не глядя на изможденные лица можно было ощутить самую настоящую звериную злобу. Один из них, шатаясь на слабых ногах, бросил ледяной взгляд на Альба и оскалился, отчего по спине мальчика пробежал ворох мурашек.

Заключены они, а страшно было ему.

Отец встал, звонко хлопнув в ладоши. Протрубили трубы, извещая весь город о начале представления. Голоса замолкли, лишь шум водопада и фонтана доносился до них тихой трелью.

— Сегодня мы собрались здесь под чутким взором лика Единого, чтобы отправить эти грешные души лику Отвергнутого, — проговорил он и прижал к груди ладони, повернутые друг от друга.

Все вокруг повторили вслед за ним как общая человеческая плоть. Альб повторил тоже, невольно взглянув на купола церкви, возвышающиеся над городом безмолвной защитой. Даже отсюда он увидел висящие полотна со знаменами веры — два месяца, два лика одного бога, отвернувшиеся друг от друга. Лик Единого — добрый, любящий и благоденственный — никогда не забывался своим народом с начала времен. К нему обращались дети, требуя защиты, матери, прося о новой жизни, и старики, умоляющие о хорошем урожае. Зато лик Отвергнутого — греховный, злой, алчный — никогда не имел четких черт. Его лицо было замазанным и покрытым пылью времен. К нему не обращались — от него убегали. Его именем проклинали. Если душа была полна черноты, она отправлялась в его руки, чтобы мучиться всю оставшуюся жизнь.

Когда короли умирали, церковь решала, к какому лику его душа будет причислена. Если государь делал все для своего народа, то Единый принимал его к себе, а люди приходили и без страха молились ему. Если же он был несправедлив и бесчестен, то его имя забывалось, и единственный, кто его принимал, был Отверженный.

Простые люди не удостаивались такой чести. Их именамне молились, но зато они были спокойны за души покинутых, которые обретали мир под рукой Единого.

Возможно, кто-то из этих рудийцев тоже найдет упокоение у Единого. Этого Альб уже не узнает. Нынче они удостаиваются епископских проклятий и молитв к Отверженному после того, как был убит принц Майтус за попытку восстать против брата. Одного такого епископа Альб знал лично, и тот, если бы был здесь, поступил бы с рудийцами точно так же.

Перед Альбом предстал старик — Верховный епископ, который приехал сюда перед изгнанием Миренда прямиком из Сантилии. Это был старик в надушенной рясе из золота и парчи, у него было сморщенное лицо и кривые пальцы. И от него несло смертью. Или он нес смерть.

— Эти заключенные, эти… эти рудийцы, — продолжал король, указывая на помост, — преступили негласный закон. Они отправились в Рабелис за леопардовыми шкурами. Испокон веку для их народа эти звери считаются расходным материалом, игрушкой, трофеем.

Альб опустил глаза: ему было неловко и страшно смотреть на заключенных. Вместо этого он понаблюдал за Дией, спрятавшейся за спинами сестры и брата. Она хмурилась, но держалась, в отличие от него, стойко и упрямо. Возможно это не самое подходящее место для леди, подумал Альб, только самый подходящий случай для нее, чтобы увидеть справедливое наказание.

Аметрин и Берт ее молчаливое наблюдение не разделяли: они ликующе сверкали глазами и о чем-то нетерпеливо перешептывались. Селения в их беседу тоже не вмешивалась и беспристрастно, совсем как герцог Никомар, уставилась вперед.

Растянутая за королевской семьей группка знати — приглашенные графы Имитии — не скупились на острые фразы и едкие смешки. Открытые или поданые под флером пафоса и самодовольства, они пронзали нависший купол тишины точно сотни мелких ножей. Одни из них врезались в уши Альба, но многие были направлены на участников преступления.

Теперь это была не церемония справедливого наказания, а обеденный зал, на котором голодно посмеивались и ждали накрытого стола для пирования. А вокруг него кружили вороны, дожидаясь своего лакомого куска.

Одни из них неподалеку перешептывались меж собой. До Альба донеслись обрывки их фраз, которые были громче самой речи отца:

— …не пригласил на встречу. Они вдвоем все и решили. Герцогу любой выбор выгоден, ему что золотая ложка во рту, что в одном месте. А мы-то на что?

Альб чуть повернул голову, чтобы краем глаза понаблюдать за советниками отца, вхожих в Королевское собрание. Это были статные и влиятельные мужи, чьи слова ценились на вес золота. Они решают многие вопросы, которые не успевает рассмотреть король, и поддерживать мир в государстве. Одни занимались казной, вторые договорами, третьи дипломатией. Альб знал всех из них, чтобы понять, на что они злы и на кого держали обиду.

— Если бы спросили нас, мы бы не одобрили публичную казнь. Это же провоцирование! — судорожно шептал граф Несакс, королевский посланец, выполняющий роль умельца в торговых делах. — Наши отношения с Рудием и без того шаткие. Фригор Конгелат спит и видит, как насолить нам, а его величество…

— Прекратите, мы сейчас все равно ничего не можем сделать, — осторожно шикнул на ворчащих Тимет Пьюнс, новый Хранитель Печати.

— Если бы вы, граф, знали, что на ваше место претендовал Никомар Делицей, то не стали бы так говорить.

Тимет Пьюнс благоразумно промолчал и вытянулся.

Альб сразу же невзлюбил этого долговязого прихлебателя как только его назначили на пост Миренда. До этого он занимал должность казначея, и Альб редко его видел в окружении отца, чтобы понять, что он из себя представляет. Тимет был бескостным и слишком услужливым, чтобы по-настоящему занимать пост второй руки. У Миренда была хватка, а этот вымаливал краюшки хлеба как собака под столом.

Больше никто эту тему не поднимал. Альб отвернулся и вздрогнул, встретившись взглядом с Никомаром Делицеем. Его серые глаза резали так же остро, как внезапный нож — мясо. Слышал ли он то, о чем говорили советники?

— …им все равно на давние обычаи, все равно на правосудие, — тем временем продолжал король. — Ради почета в своих дикарских кругах они готовы сотни и сотни раз переступать черту. Но всему есть предел, и чертам свойственно со временем истончаться. Единый будет доволен совершившейся здесь казнью, потому что это наказание достойно их судеб.

Гетиберт отвернулся и посмотрел куда-то за спину Альба. Мальчик обернулся и вздрогнул, заметив послов из Рудия. Они стояли в отдалении, под тенью фонтана, облаченные в черное. Суровые лица вперились в короля; тихая ненависть залегла между их бровей, но Салуса, казалось, это совершенно не испугало. Он ухмыльнулся и сел в кресло, взмахнув рукой.

Палач опустил рычаг.

Альб зажмурился, но не успел прикрыть уши — громкий хруст позвонков заглушил все ликования вокруг, заставив его желудок скривиться от боли.

До него дотронулась рука матери. Только благодаря ей Альб удержался от того, чтобы не вывалить при всех свой завтрак и в очередной раз не опозорить отца. Но тот даже ухом не повел в его сторону и о чем-то горячо разговаривал с Никомаром.

— Ну что, теперь ты доволен? — спрашивал он.

— Более чем, ваше величество. Но казни в стенах замка мне бы хватило.

— Не прибедняйся. Фригор не захотел прибыть сам, чтобы держать ответ, так что пусть получит назад свои тела и любовь народа, которую он хотел завоевать.

Тела убитых складывали в повозку, которая отправится вместе с послами домой. Их Альб уже не видел и прекрасно понимал почему они столь быстро и незаметно скрылись с глаз. Никто из присутствующих не преминет задеть их за живое — справедливо или не совсем. Рудийцев здесь не любили и вряд ли когда-нибудь полюбят.

Ливигонда отошла занять графинь, пока подгоняли кареты и лошадей, и Альб воспользовался этим шансом, чтобы поболтать с Дией.

Та стояла в отдалении от своей кареты, вскинув голову, чтобы рассмотреть площадь Леменса со всех сторон. Она улыбнулась увидев друга и вскинула руки в стороны, будто обвивала всю мощь города.

— Столица и правда огромная, — в ее словах сквозило еле заметное неодобрение. — А людей еще больше. И как ты здесь вообще живешь? У меня дома не такой большой город, и такие огромные толпы собираются там только на ярмарки, а не на казни, — от последнего слова она поежилась.

— Здесь я бываю нечасто. Все нужное из города обычно покупается слугами, поэтому мне незачем сюда ходить. И я тоже не люблю толпы… — он сделал паузу, неловко переступив с ноги на ногу. Вопрос, который он боялся задать, мог бы ее обидеть. — Ты как? Это ведь твоя первая… церемония?

Его опасения оказались беспочвенными: Дия только вздохнула и повела носом, тут же сжав его от отвращения. Альб и не заметил, как сам привык к запаху крови, стекающей в лужи с помоста.

— Это было долго. И мне не понравилось. Отец не хотел, чтобы это выносилось за пределы замка — так он говорил все сегодняшнее утро.

— Да, я слышал, — Альб почувствовал вину, хоть это не он принимал такое решение. — Мой настоял на этом.

Ему не нравились убийства и кровавые расправы, но он не мог не заметить, что наказание было справедливым. Ему было жалко рудийцев только потому, что они не смогли попрощаться с родными. Но закон есть закон. И Дия, кажется, питала те же чувства.

— Я могла остаться в Плачущем Утесе, но пожелала увидеть все своими глазами. Знаешь, чтобы точно удостовериться, что они больше не вернутся в мой дом, — она посмотрела на него с искренней болью внутри, — что они больше не убьют никого. Одного мы спасли, а еще десятки оказались мертвы от их рук. Мама говорила, что раньше леопарды жили в лесах близ городов и деревень, но чем чаще на них велась охота, тем все дальше и дальше они уходили. Теперь их часто можно встретить у Длинных гор, но почти никогда во всех остальных местах. Отец говорил, что отдельный подвид — снежные леопарды — еще встречаются в Рудии, но и на них постоянно идет охота.