Леопард

— Я бы сказал, что там идет охота на всех. Чтобы стать мужчинами мальчики должны убить леопарда, но только один из сотни выживает и приносит трофей домой. Те, кто не выжил, клеймят свои семьи позором.

— И это жестоко. Они же посылают своих детей на смерть!

— Так у них принято, — пожал плечами Альб. — Это почти то же, как совершать паломничества только в Сантилию, а за лучшими заморскими товарами ехать в Девитай, потому что там центр всей нашей торговли.

— Как и заказывать ювелирные изделия только у нас, — тут же горделиво вставила Дия и добавила: — Нет, я бы точно не смогла жить в Рудии. Там холодно, жестоко, и люди там живут убийствами. Нет ни одного места лучше Рабелиса.

Альб улыбнулся, но спорить не стал. Впрочем, с ее выводом он тоже был согласен. Он бы никогда не захотел жить в Рудии. И вряд ли бы вообще там выжил.

Никомар медленно натягивал на руки перчатки, пока шел к своей маленькой процессии, состоящей из одной кареты, двух жеребцов и пару человек личной стражи. Увидев юного принца он низко поклонился и посмотрел на него с легким прищуром:

— Надеюсь вы в здравии, ваша светлость? — поинтересовался он. — Я видел, что вам стало дурно.

— Да, все отлично, спасибо за беспокойство, — стушевался тот под его пристальным вниманием и поспешил ретироваться, напоследок попрощавшись с Дией: — Увидимся на ужине!

Он посеменил к своей карете в надежде, что мать не заметила его отсутствие. Ему не хотелось, чтобы она всю дорогу выпытывала у него все то, что он услышал.

***

К вечеру замок заполонили со всех сторон. С Большого Грота доносились звуки арф и голоса менестрелей, разносившиеся эхом по всей остальной обители. В такт им свистели тонкие флейты и глухие барабанные дроби. Под общий гул голосов и пьяных возгласов Альб вошел в зал, пытаясь привыкнуть к этой какофонии, какой не было уже очень давно. Отец не особо любил пировать, но ради своего друга и их общей победы пожелал устроить званый ужин и отметить. И показать свою невестку, конечно.

Большой Грот находился в самом центре Плачущего Утеса: стоит лишь подняться из подземелий, пройтись вдоль сада, пройти пару арок и вновь углубиться внутрь скалы. Долгий коридор приведет к двустворчатым дверям и откроет вид на огромную пещеру. На первый взгляд она может показаться простой неотесанной и доисторических времен: стены здесь были грубыми и острыми — такими их оставили работники очень много веков назад, когда прорубали в скале ходы и выходы. Другие короли не стали заморачиваться и оставили все как есть, только прикрыли некоторые углы и места полотнами и картинами. На высоком потолке каким-то чудом увесили массивную люстру, а напротив дверей, где расположились помосты для пирующих, длинные окна с массивными рамами пускали в зал свежий воздух, смешанный с каплями водопада. Но Большой Грот назывался так не просто из-за своей формы, но и из-за плотных стен, заглушающих рокот воды настолько, чтобы можно было спокойно слушать собеседника. Выйдя отсюда все звуки возвращались на свои места, и в смежных залах уже не было так тихо, как здесь.

Поэтому столь просторное и относительное комфортное место древние короли выбрали для приемов, пиров и танцев.

Альберик прищурился из-за тусклого желтого света и поскорее прошел к помосту, держась как можно дальше от центра пьяных танцев и пива, льющегося рекой. Он хотел было прошмыгнуть тихо как мышка, но перед ним внезапно вырос граф Тимет.

— Ваша светлость, скорее проходите на место, скоро его величество начнет свою речь, — Пьюнс чуть подтолкнул принца к столу, чем вызвал у него раздражение.

Да как он смеет к нему прикасаться и указывать что делать!

Альб был так зол на этого червяка, что не заметил, как прошел мимо отца. Но Гетиберт, казалось, вовсе забыл о своем младшем сыне и все внимание уделял не только Берту, но и Никомару, расположившемуся за соседним столом. Кажется, отец хвалил охотничьи навыки сына, а герцог рассказывал, как в старые времена охотился с королем, когда тот проходил обучение в Рабелисе.

Не оставалось сомнений, что Берта отправят именно туда. Это было очевидно так же, как солнечный день завтра. Гетиберт обожал Рабелис не только из-за воспоминаний своей юности, но и за вклад Никомара в случившуюся войну.

В книгах, которые читал Альб от современного летописца Глориса Цесия, было ярко и бурно описано то, что случилось в те годы. Даже слишком бурно. Но он был свидетелем того времени, и Альб ему верил.

У прошлого короля Гетороса, его деда, была неизвестная болезнь, которая снедала его в самом расцвете его сил. Когда он умер, на престол должен был взойти Гетиберт как его первенец. Ему было больше двадцати, но не было невесты, в то время как у его брата Майтуса уже был и брак, и сын.

Майтус всегда был шустрым и взбалмошным: в свои пятнадцать он уговорил отца отправить его в Рудий, который не был так обособлен как сейчас, но еще нуждался в торговой помощи. Салусы не интересовались благополучием самого холодного и сурового герцогства только потому, что не видели в нем перспектив, но благодаря умелой дипломатии принца герцог Конгелат заключил множество соглашений с девитайскими торговцами и даже наладил поставку шерсти и китового жира в Викурсий, в соседний континент.

И именно в Рудии Майтус решил жениться на дочери герцога, приобрел друга в лице наследника Фригора и после смерти отца, видя как ширилась и множилась его империя, решил заявить права на трон. Предлогом послужило отсутствие у Гетиберта мощного подспорья и наследников. Но Майтус ошибся — у его брата был Никомар. Не только родовая ненависть к рудийцам, но и политические убеждения заставили его вступиться за друга, собрать огромную армию и притянуть союзников из соседних герцогств.

Дальше все было проще — два года войны проходили перерывами, но битвы всегда были жестокими. Все знали, что кончиться должно смертью кого-то из претендентов. И Майтусу не повезло. Мощная поддержка рудийского флота не уберегла его от того, что произошло на Лунном поле.

Альб взглянул на Никомара. Всегда серьезное лицо герцога на этот раз скупо улыбалось. Собравшиеся морщины у уголков рта и глаз может и говорили о тяжкой ноше, но не обманывали наивный взгляд. Может он и не хотел казнить рудийцев при всех сегодня, но завтра, если ему это будет удобней, он передумает. Когда он хотел, то мог быть жестоким. Глорис Цесий об этом очень подробно поведал.

Он понял, что слишком пристально уставился на герцога, и отвернулся, пока стыдливая краска не залила ему щеки. Слуги уже наложили ему всякой всячины, но у него не было аппетита. Хруст костей на площади еще не выходил из его головы. Лицо одного из осужденного появилось на его тарелке, и Альбу стало вдвойне невыносимо.

А в чертоге всем было плевать. Приезжие на представление графы искали повод, чтобы обменяться новостями с остальными. Их жены молча оценивали друг друга и изредка бросали взгляд либо на королеву, ужинавшую в полном молчании и беспристрастии, либо на будущую королеву. Дети, а их было немало, кичились своими достижениями и хихикали, когда указывали на Альба. Или ему просто так казалось.

Невыносимо быть в собственном доме чужаком. В своей скорби он был одинок.

Гетиберт встал с места, и все менестрели разом замолкли. Он наполнил кубок отборным сантилийским вином и поднял его над собой, возвышаясь над всем залом не только в пору высоты помоста, но и величием, сквозившем в его грубом грудном голосе.

— Сегодня все были свидетелями совершившегося наказания. Пусть никто в моем королевстве не сомневается в моем правосудии и справедливости. Лик Единого дал мне власть для моего царствия, да и буду я в земном мире его дланью, чтобы нести свет, — и выпил.

Все повторили за ним.

— Я надеюсь, что мой сердечный друг полностью удовлетворен, — лукаво ухмыльнулся Гетиберт.

Никомар поднял уголки губ и бокал вина:

— Более чем, ваше величество. Я рад, что традиции моего дома так рьяно отстаиваются, а все ваши подданные могут на вас положиться..

— Жду с нетерпением, когда наши династии соединятся в одну, чтобы обратить в страх всех наших врагов, как это было много веков назад.

А вот про это Альб слышал впервые. И что же там было много веков назад? Учитель Ниакон не доставал ему настолько старые трактаты.

К несчастью для его любопытства обмен любезностями завершился и все продолжили пировать — объедать доверху набитые столы.

Посидев за столом столько, сколько требовали приличия, Берт пригласил Селению на танцы, а Альб и Дия остались сидеть над полными тарелками съестных деликатесов и скучающе наблюдать, как все упиваются праздником. Матушка не стала сидеть до ночи и ушла к себе в покои, зато отец наслаждался выпивкой. Одна из служанок принесла ему очередной кубок вина, и тот весело перехватил весь поднос, напоследок шлепнув девушку по ягодицам. Та стыдливо вжала голову в плечи и поскорее скрылась. Если Альбу не померещилось, то он уже где-то ее видел, только он не помнил, где.

Гул барабанов бездонным эхом отскакивал от стен Большого Грота, а флейты задевали нежные струны воздуха, вознося под потолок веселую песнь о коне и змее, которая вовсе не была веселой, но на каждом празднестве было принято петь именно ее. Второй круг танцоров вступил в центр зала, и под гремящие кружки и ложки начал выплясывать. Берт и Сел, уставшие и красные, разошлись каждый по своим кругам. Сел уже успела познакомиться с юными имитийскими графинями. Казалось, что вся дворцовая жизнь была создана только для нее. Одно ее жемчужное платье отливало всеми оттенками белого, став ярким пятном в этом подземном царстве. Альбу такие перемены были по душе. Она ему очень нравилась, что бы Дия там не говорила.

— Ты пробовал вино? — Дия подсела к нему за стол, чтобы он не выглядел так одиноко.

— Нет, не доводилось, хотя Берт пытался меня споить, — он смущенно пожал плечами.

Тогда она придвинула ему кубок и лукаво усмехнулась. Ее карие глаза горели огнем, от которого становилось не только жарко, но и невыносимо.

— А ты попробуй. Сантилийское черное — сладкое, а розовое — горьковатое, зато в нем пузырьки. Аметрин как-то раз попробовал розовое, так потом целую ночь не мог избавиться от икоты, вот смеху-то было!

— Неужели ты все из них пробовала?

— Конечно нет! Мама говорит, что я как леди должна знать каждое вино, но пробовать не дает.

Альб сомневался. Он видел, каким становился отец после выпитого — назойливым, шумным и грубым. Но Дия была такой настырной, а он — слишком расстроенным и любопытным, чтобы отказаться от шанса расслабиться. Придвинув к себе черное, он глотнул и распробовал его на вкус. Оно действительно было сладким и притупляло виноградную горьковатость, а еще отдаленно чувствовались ноты розмарина и специй. По горлу и груди сразу же разлилось приятное тепло, а голоса стали будто отдаленней.

— Ну как? — Дия внимательно прищурилась, оценивая в нем перемены.

— Мне… понравилось, — на его лице растянулась блаженная улыбка. Хорошо что он не видел себя издали, а то подумал бы, что он стал слабоумным.

— Тогда я тоже попробую, — она выхватила бокал, глотнула и с причмокиванием выдала вердикт: — Фу, ну и гадость. Гранатовое и то вкуснее. А вообще я хотела предложить тебе одну игру.

Шум в ушах и правда стал как будто бы тише; голос Дии и вовсе шел как из-под воды. Музыкальный треск и топот ног перестали его раздражать, а долгожданный покой в горле настолько его расслабил, что он поначалу ничего не услышал.

— Что ты сказала?..

— Предлагаю тебе игру. Хочу преподать сестре небольшой урок. Если я попрошу тебя, ты поучаствуешь? Правила безобидные: ты уводишь брата из зала, а я предлагаю Сел пойти в сад.

— Зачем, если там никого нет?..

— А мы скажем, что ее ждет Берт.

— Мы устроим им свидание? — глупо улыбнулся он.

— Да нет же! Там будешь ты, а не твой брат.

— Зачем тогда нужна эта игра?

— Затем, потому что это забавно. Ты же поможешь мне? — она жалобно состроила глазки. — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Тебе всего лишь надо увести его, пока я разговариваю с сестрой, а потом самому прийти в сад и устроить ей сюрприз. Вот она удивится!

Он согласился, хотя не понимал, почему Селению и Берта нужно развести, а не привести к друг другу. Но Дия сказала что будет забавно, а он ей верил. И вино внутри него уже вовсю разбрызгивало адреналин — ему хотелось действовать.

Дия повернула его в сторону брата, удостоверилась, что он в состоянии ходить, и растворилась в толпе у помоста. Альб для бодрости допил остатки вина и кинулся к Берту, которого окружили со всех сторон гости. А какие — Альбу было все равно. От них разило такой же выпивкой, все выглядели на одно лицо и как-то странно косились, когда он выхватил Берта под локоть и увел из зала.

— Эй, ты что, пьян? — Берт освободился из его хватки только тогда, когда они удалились на достаточное расстояние от Большого Грота. Сам он еле стоял на ногах и пытался хмуриться, но его потуги получались глупо и натянуто.

И Альб был не лучше: тупо смотрел на него, пока пытался сообразить, как быстро и безболезненно не дать брату вернуться обратно. Благо вино развязало ему язык, но не завязало обратно весь разум.

— Мама отправила меня на твои поиски, потому что в конюшне отвязали твою лошадь и дали ей отрубей с рыбой. Ты не думаешь, что у нее заболит желудок после такого ужина? Больше она не сможет надевать седло.

Берт уставился на него округлившимися глазами и проморгался: он искренне вдумывался в слова, чтобы понять смысл, которого не было.

— То есть как это…

— Ну лошадь! — Альб нетерпеливо подталкивал того к лестнице, что у брата не было выбора кроме как начать спускаться к конюшням, которые находились далеко внизу, у выхода из замка. Если, конечно, он не забудет по пути, о чем говорил Альб.

От вкуса столь легкой победы у юного пьяницы закружилась голова и краска прилипла к лицу. Счастливый, что он выполнил поручение Дии, он кинулся в противоположную сторону и оказался в саду, на своей любимой каменной лавочке посреди редких зеленых кустов и кривых деревьев. Теперь он будет покорно ждать прихода Сел.

Но не прошло нескольких минут, как под чьими-то ногами зашелестел гравий, и из-за маленького фонтанчика показалась Сел, неловко осматривающая одинокий садик. Она теребила пальцы в перчатках — решение прийти сюда ночью и одной, без сопровождения, далось ей с трудом. Но увидев вместо Берта Альба она тут же насторожилась и тихо подошла. Только сейчас он заметил на ней шерстяную шаль и понял, как же на самом деле было холодно на улице.

Видимо он невольно улыбнулся своим мыслям, чем вызвал взрыв гнева у обманутой гостьи:

— Я так и думала, что это все подстроено! Маленькая противная нахалка! И ты туда же! — она топнула ногой, но не учла, что каблучок разметает по дороге мелкие камешки, а не угрожающе топнет. — Как тебе не стыдно, Альберик, играть в такие игры? Я думала ты умнее, чтобы не соглашаться на такие авантюры!

Впервые ее безмятежное лицо метало молнии, хоть и щеки залились стыдливым румянцем, и Альбу вдруг стало страшно. Мигом винные миазмы пропали из его головы и тела, отрезвившись холодным воздухом и искренним гневом. Чувство вины окатило его с ног до головы.

— Мне надо было предвидеть, что тайная встреча в саду ничем хорошим не кончится, — тем временем продолжала Сел, злостно сжимая пальцы рук. — Даже хорошо что здесь нет твоего брата, иначе я бы постыдилась за свое легкомыслие. Я очень, очень разочарована тобой, Альб. Тебе не стоило ее слушать. Она всегда делает пакости.

— Прости, — единственное, что вырвалось из его рта, потому что все остальные слова от стыда попрятались в закоулках его памяти.

Она ушла тем же путем, каким и пришла, бросив на него обиженный взгляд. Неподалеку раздались возмущенные голоса, но сразу же стихли. Пока Альб пристыжено сидел на лавочке, медленно осознавая что он сделал, рядом с ним тихо опустилась Дия — он понял это по ее тихим всхлипам, которые она пыталась сдержать.

Так они оба сидели в тишине сада, слушая гул водопада и журчание воды в фонтане за их спинами. Отдаленная музыка зала начала стихать, и только когда задул холодный летний ветер они прижались к друг дружке, чтобы согреться, и разорвали тишину.

— Как думаешь, я плохой человек? — спросила Дия, вытирая рукавом платья набегающие слезы и сопли.

Альб соображал все еще медленно и туго. Но на этот вопрос ответил сразу, не задумываясь:

— Нет, я так не считаю.

— Но я делаю плохие вещи и испытываю чувства, за которые Единый бы меня осудил. Мне впору быть плохой. Я причиняю людям только вред. Мне обидно, что Сел несправедливо забрала мой шанс на леопарда, выставила меня дурой, когда спасла из клетки, да еще получила в награду поездку сюда и все остальные прелести. А я чуть не заставила отца совершить тяжкий грех. Я хотела, чтобы хотя бы здесь она почувствовала мою боль. Но в итоге я испытываю ее сама.

Альб повернулся к ней. Она сидела, нахохлившись будто маленький воробушек, красная и заплаканная. Обиженная на весь мир. И не понимала, что такие же чувства испытывал и он, когда отец раз за разом выбирал брата, а не его. Когда все вокруг замечали только Берта, а не его никудышного младшего брата. Когда-то ему хотелось, чтобы и Берт испытал всю ту боль, что он вынес. Но брат не был в этом виноват. Ровно как и Сел. Но Дии он об этом не скажет. Когда-нибудь она сама это поймет.

Он только приобнял ее за плечи.

— Плохой человек не будет считать себя плохим, потому что думает, что совершает только благо. Ты уже не плохая.

— Она сказала, что лучше бы я умерла в тот день в клетке.

— Конечно она так скажет, ты же чуть не опозорила ее. Если бы ее увидели посторонние, то пошли бы слухи, о которых бы никто не хотел знать. Ей было так же обидно, как и тебе. Разве она не имеет на это право?

Дия промолчала, что-то обдумывая. Наверняка она даже не подозревала, чем могла обойтись ее безобидная, на первый взгляд, выходка.

— И нам тоже лучше здесь не задерживаться, — продолжил Альб. — Все уже разбредаются по покоям, твой отец будет тебя искать.

— А тебя?

Он проигнорировал вопрос и подал ей руку, чтобы та встала с пригретого места. Так они шли до крыла, ведущего как в ее комнаты, так и в его. Они остановились перед ее дверью, удостоверившись, что служанки еще не пришли после праздного ужина, и молча уставились друг на друга.

— Знаешь, ты совсем непохож на своего отца, — внезапно сказала она. Похоже, это был комплимент.

— А ты — на своего, — искренне ответил Альб.

— Ты так и не сказал тогда, что сделал мой папа во время войны.

— Да я уже и не помню что хотел сказать. Наверное, ничего важного. Да и что я мог рассказать? Ты и так все знаешь.

Он врал.

А Дия была слишком уставшей, чтобы придать этому значение. Она потянулась к дверной ручке, но тут же обернулась и обняла его:

— Ты самый лучший мой друг. Обещай, что мы вечно будем друзьями.

Он неловко и смущенно обнял ее в ответ, прикоснувшись щекой к ее макушке. Наверное этого не стоило делать в такой час.

— Обещаю. Мы будем друзьями вечно.

Тогда Дия быстро шмыгнула в покои, оставив его одного. Остатки вина полностью испарились в его голове, но оставили после себя неприятную боль и бессонницу. Он все пытался уснуть, ворочался с боку на бок, задергивал и снова открывал шторы. Ничего не помогало. Он сто раз пожалел о своем решении попробовать эту бурду — знал же, что ничем хорошим это не кончится!

Тогда он решил впустить в спальню свежий воздух и приоткрыл ставни. Глубокий вдох холодно наполнил его легкие.

Вид из окна выходил не только на краюшку сада — его отдаленную и укромную часть, скрытую за густыми ветвями буков, но и на коридоры и лестницы внизу. И поскольку это крыло было наполнено новыми поселившимися гостями, то он не удивился прошмыгнувшей к двери девушке. Только дверь-то вела в отцовские покои.

Альб протер глаза и внимательно прищурился. Проходили минуты, часы, луна уже медленно закатывалась за смотровые башни замка, а подозрительной девушки все не было. Тогда он решил, что ему показалось, если бы она наконец-то не вышла. И тут он ее узнал — это та самая служанка, с которой месяц назад разговаривала матушка и которая сопровождала отца на охоту. И именно она приносила сегодня поднос с вином.

Вот девушка, судорожно держа в руках изорванный подол платья, поднялась на этаж выше и постучалась в другие покои — королевы. Только вышла оттуда не задерживаясь, в накидке поверх испорченного наряда, и удалилась. Куда — Альб и сам не знал. Ровно как и то, что она делала у матери после посещения, — а он подозревал, какого характера, — отца.

С тех пор он осмотрел весь замок вдоль и поперек, но больше ее не видел.