Тень белого
– Уже назначен, – успокоила я машину. – Туда и едем. Трогай.
Город начинался сразу за последним поворотом побережья, как экран, проявившийся из тумана. Белые блоки домов стояли ровно, будто их выдавили из одной формы, пока город притворялся тем раем, что сулят в проспектах Glamour Home & Life. Виллы, утопающие в стерильной зелени, искусственные озера, дорожки для бега, пустынные, как лунный грунт. Но чем ближе к Деловому Квадрату, тем наглее город сбрасывал маску.
Безупречность сменилась каменным стриптизом. Башни из черного стекла и хромированной стали впивались в небо, словно шприцы. Солнце сюда не добиралось – его заменял холодный трупный свет голограмм. Они плыли в воздухе, прилипая к стеклам машины. Люди на тротуарах были похожи на муравьев, обработанных инсектицидом. Ровный, безжизненный поток в серых и бежевых пальто. Взгляды приклеены к экранам комуников, чтобы избежать случайного контакта с себе подобными.
Лифт в клинике «Психо-Хаб» был обит мягким, звукопоглощающим материалом. Он поднялся на двадцать восьмой этаж так бесшумно, что я почувствовала лишь легкий приступ клаустрофобии – верный признак прибытия на место.
Дверь в кабинет была без номера. Только гладкая табличка: «Д-р Элиас Сомс». Я прикоснулась к сенсору, и панель отъехала в сторону с тем же бесшумным шепотом, что и все предыдущие разы. Я переступала порог кабинета доктора Сомса вот уже некоторое время регулярно. Сначала по предписанию службы психологической поддержки после «внезапной утраты», а теперь просто опасалась, что отказ вызовет больше вопросов, чем мои визиты.
Кабинет был выдержан в той же эстетике, что и мой дом: белые стены, минимализм, панорамное окно в ад Делового Квадрата. Доктор Сомс сидел, как всегда, за внушительным столом, и почему-то впервые я задумалась, человек ли он? Лицо казалось моложавым и гладким, как у куклы, но глаза… В них стояла такая древняя, алгоритмическая усталость, что мне стало не по себе.
– Миссис Залесская, – произнес он, не глядя на меня. Его пальцы уже скользили по голографическому экрану, листая мой файл. – Рад вас видеть. Прошла неделя с момента нашей последней встречи. Присаживайтесь. Система зафиксировала ваш запрос: «Тревожность, нарушения сна». И добавлю от себя – повышенный уровень кортизола. Как вам новый препарат? «Нормотимазин-5», кажется.
Он прекрасно знал, какой это был препарат. Незамысловатая проверка на бдительность.
– Вы человек? – выпалила я. Голос прозвучал хрипло.
Уголки его губ дрогнули в симуляции улыбки.
– Юридически – да. Но мой разум усилен когнитивным имплантом. Это позволяет проводить диагностику с эффективностью в 99,8 процентов. Я – золотой стандарт терапии. – Он склонил голову, его взгляд уперся в голографический экран, где пульсировали графики моего стресса. – Теперь вернемся к вам. Система отмечает гиперактивность в зонах, ответственных за обонятельную память и чувство вины.
Я опустилась в знакомое кресло-ловушку. Оно мягко обняло меня, сразу начиная свой безмолвный допрос.
– Давайте проведем небольшой тест на ассоциации. Это поможет… калибровать терапию. Опишите запах вашего мужа. Первое, что приходит в голову.
В горле встал тошнотворный ком. Пахло… пахло потом, чужим телом в моей постели. Но это было не описание, а физиологическая реакция, яркая и болезненная.
– Я… не помню, – наконец выдохнула я. – Запах был. Противный. Но сам он… расплывается.
– Понятно, – сказал Сомс, будто констатировал температуру. – А теперь попробуем иначе. Вспомните один конкретный, радостный день с ним. Не содержание, а… палитру. Какие цвета были вокруг? Что вы чувствовали кожей? Тепло? Прохладу?
Я зажмурилась, пытаясь насильно выцарапать из памяти хоть что-то. Радостной в моих воспоминаниях была только мечта о белом доме.
– Солнце, – сказала я, хватая первую попавшуюся абстракцию. – Было солнце.
– Солнце, – повторил он без интонации. – Каково это – быть счастливой в тот момент? Опишите физически.
Я не могла. Счастье ощущалось концепцией, а не тем, что касается меня лично. Как будто я читала книгу.
– Это было… правильно, – нашла я самое пустое и бесцветное слово.
Сомс кивнул, и в его взгляде мелькнуло нечто похожее на удовлетворение.
– Кара, давайте вернемся к моменту смерти Дана, – голос стал тише, но не мягче. – Только честно, это важно. Что вы почувствовали, когда поняли, что он мертв? Не подумали, а почувствовали. Первый, самый острый импульс.
Из глубин памяти всплывало лишь одно отчетливое ощущение.
– Тишину, – честно сообщила я. – Как будто наконец-то выключили назойливый, громкий прибор.
Сомс замер. Его зрачки резко сузились, фокусируясь на мне с новой силой.
– «…наконец-то…» – он медленно повторил мое слово, будто взвешивая его. – Интересный выбор лексики. Отражающий облегчение, а не утрату. Это ключевой маркер для… корректировки терапевтического курса.
Он откинулся в кресле, сменив тактику. Голос стал обволакивающим, почти ласковым.
– Ваши сны не проходят?
– Нет, – сказала я, глядя в его бесстрастное лицо. – Мне все еще снится каждую ночь, что я вывозилась в грязи. И не могу отмыться. Никак.
– Никак… – многозначительно протянул доктор Сомс. – Что именно вы чувствуете, когда не можете отмыться?
– Раздражение. – Я посмотрела на него прямо. – И страх, что кто-то заметит.
– Кто именно?
– Что?!
– Кто, по-вашему, может заметить? – Он чуть склонил голову. – Ведь вы живете одна. Верно, Кара?
На мгновение в его голосе промелькнул оттенок любопытства – слишком живой, чтобы быть случайным. Интересно, в системе появилась информация, что вчера вернулась реплика Дана? Если нет, то я вовсе не собираюсь ему упрощать работу.
– А нечто, связанное с биотехникой, считается? – осторожно поинтересовалась я.
Он поднял взгляд – медленно, будто обдумывая не ответ, а сам факт вопроса.
– Биотехника – широкое понятие, – произнес ровно. – Вы о терапевтических протезах? Или о чем-то… более личном?
Я почувствовала, как сжимаются пальцы на подлокотниках.
– Например?
– Некоторые люди после утраты пытаются восполнить пустоту. Заводят питомцев, устанавливают программы симуляции общения или… что-то вроде того. Переносят эмоциональную привязанность на интерфейсы, которые не предназначены для этого. Вы недавно стали вдовой, и ощущение присутствия ушедшего человека не может уйти так быстро. Голос, жесты, привычки…
Я замерла.
– Вы имеете в виду галлюцинации?
– Не только, – он приподнял взгляд. – Иногда психика создает цифровые фантомы. Запечатленные паттерны близких. Нечто вроде эмоциональной эхо-записи, оставшейся после утраты. Вам не кажется, – произнес доктор все так же ровно, – что иногда смерть – лишь изменение статуса доступа? А статус можно оспорить. Изменить. Или… отложить. Потеря тела не всегда означает потерю сознания. Бывает, данные продолжают жить… если кто‑то не отключил их полностью.
Он сделал пометку на прозрачном планшете. Каждое движение его пальцев было выверено до миллисекунды.
– Вы ведь знаете, – продолжил он, не поднимая глаз, – что официально протокол утилизации сознания не всегда выполняется мгновенно. Иногда цифровые следы остаются в облаке. Иногда – в устройстве, к которому был привязан пользователь. Итак, наблюдали ли вы что-то подобное?
Сомс чуть склонил голову.
– Нет, – ответила я, утвердившись в решении пока ничего не говорить про «воскресшего» Дана. У нас с Сомсом и так все запутывалось все больше и больше. – У меня нет привычки разговаривать с тенями.
Я почувствовала, как воздух в комнате стал суше. Пахло озоном и чем-то металлическим. Мне не нравилось то, что происходило в кабинете.
Где-то в стене щелкнуло. Включили запись.
– А если бы ваш муж… вернулся, – его голос стал тише, но от этого лишь острее, – вы бы посчитали это чудом или ошибкой системы?
– Вы странно формулируете, – сказала я. – Это стандартный вопрос для диагностики?
Сомс уже снова глядел в свои данные, будто ничего не случилось.
– Все зависит от пациента, – мягко ответил он. – Иногда нам нужно определить границы восприятия реальности.
Губы онемели. Воздух стал как желе.
– Это не имеет смысла. Мертвые должны оставаться мертвыми.
Сомс кивнул.
– Конечно. И все же… Иногда система не спрашивает нашего согласия. Думаю, на сегодня достаточно, – сказал он, поднимаясь. – Я продлеваю вам рецепт на седативных наноботов. И настоятельно рекомендую курс «Алгоритм скорби». Он научит вашу психику… архивировать непродуктивные переживания.
– Алгоритм скорби, – повторила я. – Прекрасное название. Наверное, помогает людям научиться страдать по графику.
Он закрыл голограмму. Сеанс был окончен.
– Когда вы разрешите мне вернуться на работу?
– Работа? – Он произнес это слово так, будто оно было архаичным термином. – Возвращение в среду с таким уровнем био- и кибернетической безопасности требует безупречного психоэмоционального фона. А ваши реакции, Карина… – он кивнул в сторону погасшего графика, – …все еще содержат признаки десинхронизации. Система интерпретирует это как рисковый фактор.
– Дома я точно сойду с ума, – взмолилась я.
– Прекрасная возможность заняться тем, что вам доставляет удовольствие.
– И что же мне доставляет удовольствие? – поинтересовалась я довольно ехидно.
– Думаю, вы не сильно отличаетесь от большинства людей. Приятные беседы, интересные фильмы и книги, неторопливые прогулки, вкусная еда. Можно провести вечер за бокалом вина, только не увлекайтесь.
Я встала, и голова закружилась от резкого движения.
– Вы правы. Мне нужно отвлечься. Я прямо сейчас займусь… неторопливой прогулкой. В одиночестве.
Он не стал меня останавливать, лишь наблюдал, как я иду к двери.
– Прогулка – это прекрасная идея, Карина, – его голос догнал меня, мягкий и неумолимый. – Свежий воздух прочищает мысли. Помогает увидеть вещи… в правильной перспективе.
Коридор был пуст, лампы мерцали в ровном ритме, и на миг мне показалось, что они мигают синхронно с моим сердцем. У выхода стояла женщина – или манекен, я не сразу поняла. Слишком гладкое лицо, будто забыли добавить черты. Когда я прошла мимо, она – оно – чуть повернула голову.
– Хорошего вечера, Кара, – сказала она голосом без интонации.
Я кивнула, не глядя. Только за дверью поняла, что не представляю, кто она такая.
На улице воздух был плотный, прохладный. Над городом висело ровное, молочное небо, без цвета и глубины. Машины скользили бесшумно, как рыбы в аквариуме. Все будто существовало отдельно от меня – дома, люди, ветер. Даже мои шаги не отзывались эхом.
Когда я достала телефон, экран не откликнулся. Только спустя секунду появился курсор – будто кто-то долго думал, стоит ли мне вообще разрешить пользоваться связью.
Сообщение от Дана пришло без звука.
«Ты задержалась. Я подогрею ужин?».
Глава 6. Слишком горячий душ
– Дорогая! – Дан появился на пороге, впуская в спальню сладковатый запах разогретого соуса. Он смотрел на меня с той самой поддельно-безмятежной улыбкой.
Я быстро схлопнула проекцию юридического словаря. Меня интересовало, имеет ли силу заявление андроида о преступлении и могут ли они давать свидетельские показания в суде. Выходило, что в каждом отдельном случае – по-разному. И вообще ничего конкретного за иезуитскими юридическими хитросплетениями я не нашла. Нигде ни единой строчки, которая прямо говорила бы: «Да, вы можете от него избавиться. Да, у вас есть на это право».
Его появление на пороге стало живой иллюстрацией к этому юридическому кошмару.
Шприц с остатками фемто лежал в анонимной ячейке в одном из тех хайтек-хранилищ, где доступ обеспечивается только по биометрическому ключу – скану сетчатки и отпечатку ладони. Конечно, это не та штука, которую можно выкинуть в ближайший мусорный бак. Ни паролей, ни имен: я положила шприц и пробирку в герметичный контейнер и поместила его туда. Так что прямые улики они будут искать до мартышкиного заговенья. Если только не решат допросить самого «потерпевшего». Если только реплика Дана не решит «вспомнить» последние мгновения его жизни.
Статья 14.3-б, пункт «г»: «…в случае, если показания андроида являются единственным неопровержимым доказательством, суд может принять их к сведению, при условии предоставления полного дампа памяти и заключения эксперта-кибернетика…»
И он стоял тут, улыбающийся и неопровержимый. Напоминание, что все мои поиски ответов бесполезны.
– Чего тебе? – я обернулась на безмятежное лицо андроида. – Никогда не заходи без спроса в мою спальню.
– Я и не заходил, – честно сказать, он и в самом деле не переступал порог, маячил в проеме. – Просто вспомнил, что у меня был байк. Не нашел его.
Конечно. Я не собиралась тащить в новую жизнь старую рухлядь.
– Невыносимо больно оказалось смотреть на твои вещи после… ну…. Знаешь, воспоминания и все такое.
Сейчас я даже была рада, что этот Дан, скорее всего, не слишком разбирается в оттенках голоса, так как скорбящих интонаций за месяц траура я выдала с избытком.
– Понятно.
– А кто тебе разрешал рыться в моих вещах?
– Знаешь ли, байк не та вещь, которую можно обнаружить только, если где-то рыться.
Я взяла себя в руки:
– Логично. Ладно, я его продала какому-то рыжему парню, который сильно убивался на твоих похоронах. Твой друг… Тимур, кажется…
– Артур, – покачал головой Дан. – Моего друга звали Артур. Ты будешь ужинать? Доставщик три часа назад принес рыбное суфле, оно остыло, а ты так и не ответила на мой вопрос.
– На какой?
– Разогревать ли его.
– И что ты сделал?
– Разогрел. Ты любишь рыбу? Я не помню.
– Ты никогда не брал во внимание, что я люблю. И… Ты тоже будешь ужинать? – удивилась я.
– Немного белка мне пойдет на пользу.
Ужин проходил в гулкой тишине столовой. Белые стены, стол, посуда – все это отражало холодный свет люстры, превращая пространство в стерильную витрину. Я сидела напротив своего мужа, который не был моим мужем, и пыталась заставить себя проглотить кусок. Идеально приготовленное суфле сейчас мне на вкус напоминало влажную бумагу.
Дан ел с механической точностью. Нож в его руке не шкрябал по тарелке, зубы не касались металла вилки. Настоящий Дан ел с животным аппетитом, чавкал иногда, мог уронить кусок на скатерть.
– Тебе нравится? – спросил он, прерывая тягостное молчание.
– Все прекрасно, – ответила я, отставляя тарелку. – Спасибо доставщику.
Он наклонил голову, его взгляд скользнул по моим рукам.
– Ты почти ничего не ела. Я могу заказать что-то другое?
«Я могу разобрать себя на запчасти и собрать заново в виде тостера, если это тебя порадует». Мысль пронеслась с такой ясностью, что я чуть не усмехнулась.
– Нет, спасибо. Просто не голодна.
Он отложил приборы:
– Я вспомнил кое-что сегодня. Нашу поездку на побережье на том самом байке, который ты продала Артуру. Ты нашла на песке ржавый ключ и сказала, что он от двери в параллельный мир, где вечное лето.
Мы тогда страшно поругались. Я не хотела ехать на его мерзком байке, но он так канючил, что пришлось сдаться, только чтобы больше не слышать его нытья. В конце концов, мы промокли под дождем и молчали всю обратную дорогу.
– Смутно, – сказала я, отпивая воды. – Память – штука субъективная, – я вспомнила наш сегодняшний разговор с Сомсом. – Особенно цифровая.
Дан улыбнулся.
– Возможно. Но мне очень хочется вспомнить все, что происходило с нами.
Стакан чуть не выскользнул из дрогнувших пальцев. Наверное, я слишком громко поставила его на стол. Андроид поднялся, чтобы унести тарелки.
– Кстати, я проверил систему полива сада. Кажется, ты давно не включала орошение для роз. Они могут погибнуть.
– Я пойду приму душ, – небольшое усилие, чтобы придать тону беспечную игривость, – не скучай без меня.
– Мне пойти с тобой? – спросил Дан. – В душ?
В его глазах мелькнуло что-то узнаваемое – та самая тень азарта, что появлялась в них раньше. До своей смерти он любил заниматься сексом в душе. А я терпеть не могла тесное, скользкое пространство и вечно замерзающую спину.
– Нет, нет, – быстро ответила я, чувствуя, как по щекам разливается краска. – Тебе, наверное, вредна влага. Мало ли что…
Дан пожал плечами:
– Инструкций по этому поводу нет.
– Все равно… – я отступила к коридору, увеличивая дистанцию. – Лучше поберечься.
Душевая комната встретила меня прохладной белизной. В окошко под самым потолком пробивались солнечные лучи.
Я щелкнула сенсором, и мир сузился до размеров стеклянной кабины. Сначала – тихий щелчок, затем – шипящий вздох гидравлики, и наконец – оглушительный грохот воды, обрушившейся сверху. Пар мгновенно затянул стены, создавая иллюзию уединения, безопасности. Первые струи, ледяные, заставили вздрогнуть, но почти сразу же вода стала теплеть, пока не обрела ту самую, обволакивающую, утробную температуру. Я подставила лицо потоку, и он опрокинулся на меня, не просто теплый, а живой, сотканный из миллионов капель. Тело, зажатое в тиски стресса и бессонной ночи, понемногу отпускало, смываемое упругими, чистыми струями. Хотелось верить, что вместе с водой в сливное отверстие утекает весь сюрреализм последних суток – и угрожающе жизнерадостный клерк из «ИТД», и странно навязчивый Мартин, и разбитый бокал, и пугающая пустота в глазах андроида.
Пальцы сами нашли нужную кнопку на флаконе с шампунем. Густая, пахнущая миндалем пена выплеснулась на ладонь. И в этот момент меня накрыло.
Венеция. Мне лет десять. Или одиннадцать? Время в детстве течет иначе. Это была та самая, единственная большая поездка, последовавшая за единственной же удачной авантюрой отца. Он тогда ненадолго разбогател, поймал волну, и мы сорвались с места, как будто чувствовали, что удача вот-вот отвернется. Я помню не музеи и не дворцы, а то, как мы с ним заблудились в лабиринте каналов, и он не ругался, а смеялся, его громкий, раскатистый смех отражался от старых стен. Солнечные блики, словно живые золотые рыбки, скользили по бархатной обивке гондол и по черной, маслянистой воде. Воздух был густым коктейлем из запахов – свежеиспеченной чиабаты, морской соли, влажного камня и какого-то чуждого, пьянящего цветка. Папа купил мне мороженое, которое таяло быстрее, чем я успевала его есть, и липкие капли стекали по пальцам, а он вытирал их своим большим носовым платком.
И потом – та самая лавка. Темная, прохладная, заставленная призраками прошлого. И на полке, в луче света, падающем с улицы, стоял бокал цвета дымчатого топаза, муранское стекло, такое хрупкое и вечное одновременно. Я тогда не знала, почему он меня так тронул. Просто стояла и смотрела, а отец, видя это, без лишних слов, купил. «На память», – сказал он, и в его глазах было что-то печальное и прекрасное. Это была не вещь, а квинтэссенция того момента, того утра и смеха, той веры, что мир огромен и полон добра.
Венеция… Дымчатый топаз, солнечные блики, смех отца… Влажный жар итальянского лета…
И тут мое подсознание, все еще плывущее в прошлом, наткнулось на жестокий диссонанс. Влажный жар не в памяти, он был здесь и сейчас.
Приятная теплота куда-то ушла, сменившись навязчивой, давящей духотой, как в парной. Струи, которые секунду назад ласково массировали плечи, теперь били с непривычной, почти агрессивной силой, и каждый удар отдавался на коже не упругим прикосновением, а легким, но уже отчетливым жжением.
«Перенастроила, сама того не заметив», – лениво подумала я, все еще цепляясь за остатки блаженства. Не открывая глаз, провела рукой по сенсорной панели, нащупывая знакомые выпуклости ползунка. Сдвинула его вниз, в синий, прохладный сектор.
Ничего не изменилось. Точнее, изменилось, но не в ту сторону. Жар не отступил. Он нарастал, становясь все более навязчивым и неприятным. Теперь это было не просто «тепло», а именно «неприятно горячо», граничащее с болью. Я распахнула глаза, в которых тут же защипало едкой, не смытой до конца пеной. Несколько раз моргнула, пытаясь разлепить ресницы, и, уже испытывая тревогу, ткнула в панель снова, сдвигая цифровой маркер до самого упора вниз, до пиктограммы со снежинкой.
– Черт… – вырвалось у меня, и голос, искаженный шумом воды и нарастающей паникой, показался чужим.
Абсурд, холодный и отчетливый, пронзил остатки дремоты, как лезвие: руки ясно чувствовали прохладу гладкого, инертного стекла интерфейса, а на мою спину, плечи, кожу головы обрушивался кипяток.
«Глюк», – пронеслось в голове, но теперь это была не констатация, а первый, настоящий всплеск паники, удар адреналина в кровь. Резкая, обжигающая боль заставила меня дернуться и отпрянуть от основного потока, прижаться к мокрой, уже теплеющей стене. Паника, острая, металлическая и тошнотворная, отозвалась высоким звоном в ушах. Я изо всех сил ударила ребром ладони по большому красному значку экстренного отключения.
Ничего не произошло. Абсолютно ничего. Только вода продолжала литься с тем же адским усердием. Напор не просто не уменьшился – он усилился, а температура зашкаливала. Стеклянный бокс превращался в скороварку.
– Черт! Черт, черт, черт! – мой крик потонул в оглушительном грохоте воды и шипении пара.
Дверь. Надо к двери! Я бросилась к раздвижной стеклянной створке, но ее сенсор, всегда такой отзывчивый на легкое прикосновение, был мертв. Я била по гладкой, матовой поверхности, царапая ее ногтями, оставляя белые полосы, но она не поддавалась, запертая невидимым, безупречным в своем бездействии сбоем.
Я оказалась в ловушке, стеклянном саркофаге, медленно и методично заполняющимся кипятком, и металась по тесному пространству, прижимаясь к стенам, пытаясь найти угол, где не доставали бы эти раскаленные иглы, но везде было одинаково больно. Стены уже набрали температуру и жгли спину и ладони. Пол тоже стал горячим, босые ноги отзывались болью. На коже рук, бедер, груди вздувались прозрачные, жуткие волдыри, которые тут же лопались от малейшего прикосновения, обнажая ярко-розовую, пылающую плоть.
Позвать Дана? – мелькнула отчаянная мысль. Но даже если бы он был в соседней комнате, услышал бы ли он что-то за герметичной дверью? И следующая мысль, холодная, ядовитая, парализовала сильнее любой физической боли: «А что, если это он? Что, если это его рук дело?»
Нет. Не думать об этом. Не сейчас. Иначе сойду с ума.
Мой взгляд упал на маленькое, темное, запотевшее окошко под потолком. Единственный выход из этого ада.
Добраться до него оказалось невыносимо трудно. Я сорвала с вешалки банное полотенце, кое‑как обмотала им ладонь – получился неуклюжий защитный кулак. Прыгнула, пытаясь ухватиться за узкий бетонный выступ. Обожженная кожа взорвалась болью, когда я на мгновение повисла, а затем беспомощно заскользила по раскаленной мокрой стене.
Собрав остатки сил, ударила по стеклу завернутой в ткань рукой. В ответ – лишь глухое, почти насмешливое звяканье. Схватка длилась секунды: меня отбросило назад, я, отлетев, поскользнулась на мокром полу и тут же рухнула на спину, шваркнувшись спиной и плечом. Боль – резкая, ослепляющая – пронзила все тело, вышибив из легких последний воздух.
Но инстинкт выживания – древний, слепой, яростный и не знающий сомнений – заглушил все. Боль, страх, парализующие догадки. Я больше не думала. Не анализировала. Я билась, как загнанное в угол, приговоренное к смерти животное, не желающее принимать свою участь. Поднималась, подпрыгивала, отталкивалась от стены, снова и снова долбя кулаком в ненавистное стекло, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающей, животной воли отсюда ВЫБРАТЬСЯ. В глазах стоял кровавый туман, в ушах – лишь оглушительный рев воды и собственное прерывистое, хриплое, пересохшее дыхание.
И вот – он! Тот самый звук! Не глухой стук, а короткий, хрустальный, чистый хруст! На мое счастье, прежние хозяева оставили в душевой обычное стекло, не заменив его непроницаемым пластиком. Стекло, наконец, поддалось, рассыпавшись веером острых, несовершенных осколков. Они брызнули мне в лицо, царапая щеки, веки, но это была боль освобождения. Я, не разжимая обернутого тканью кулака, вцепилась в раму, не обращая внимания на то, как стекла впиваются в ладони, и с силой, о которой даже не подозревала, вытянула, вышвырнула себя наружу, в ослепительную, пронзительную свежесть утра.
Свобода! Воздух обжег легкие, показавшись им нектаром. Я вывалилась на блаженно прохладный газон. Лежала на траве голая, покрытая ожогами, порезами и кровью, вся мелко дрожа от пережитого ужаса, боли и дикого, первобытного облегчения. Мир медленно плыл перед глазами, окрашиваясь в темную, густую, бархатистую муть, затягивающую сознание, как тот самый пар затянул душевую.
Где-то за стеной, за слоями бетона, что-то звякнуло. Тихо, будто ложка упала в мойку. Или показалось? Я попыталась повернуть голову, но веки были тяжелее свинца. Перед тем как провалиться в темноту, мне почудилось – сквозь жужжание крови в ушах, сквозь шум ветра – тихое, размеренное дыхание. Не мое.