Мотыльки Психеи

Готовили тогда на керосинках и керогазах. Но керогазов в деревне боялись – они гудели, выдавая мощное пламя, и ходили слухи, что они часто взрываются, хотя никто таких случаев припомнить не мог, а вот вода на них закипала очень быстро. Другое дело керосинка с её парой пропитанных керосином фитилей, горевших тихо маленькими ровными сине-жёлтыми огоньками, которые подкапчивали донышки кастрюль и чайников. Конечно, ждать, пока на керосинке закипит чайник, приходилось примерно полчаса, но кто в те времена в деревне особенно торопился, да еще и на дачном отдыхе.

Раз в пару недель воздух оглашался громкими пронзительными звуками дудки – по деревне проезжала цистерна с керосином, и все хозяйки, гремя пустыми квадратными жестяными баками, бежали в уже давно известные места на улице, где будет останавливаться машина с керосином, занимать очередь.

Главное было поставить свои баки за такими же уже стоящими «в очереди», и можно было идти заниматься своими делами до следующего сигнала керосинщика, который он давал, когда подъезжал к нашему скоплению пустой тары, заполнив такие же баки на предыдущем месте остановки, коих вдоль главной улицы было пять или шесть. Желтоватая пахучая прозрачная жидкость сливалась из цистерны в большой бак, над которым качались прозрачные испарения, и откуда керосинщик, сидя на табуретке, зачерпывал литровым мерным черпаком на длинной ручке эту жидкость с молочным туманом на поверхности и заливал через воронку в бачки и железные бутыли покупательницам, придирчиво считавшим количество залитых черпаков-литров, нервно перебирая в руках медяки и «серебро».

Полные баки затем разносились по дворам и прятались за специальной дощатой дверцей под верандой, которую тогда принято было называть «терраской», и поэтому на веранде всегда витал легкий уютный керосиновый душок.

Но нам, деткам, была желанна другая, такая же пронзительная и призывная дудка — дудка старьёвщика, который приезжал на скрипучей телеге с деревянными колесами, запряженной сонной желтовато-серой лошадкой с длинной челкой и мохнатыми ногами.

На его гудок сбегались со всех дворов ребятишки и пытались выменять на старую одежду, обувь, дырявые кастрюли, мятые алюминиевые кружки, а чаще просто купить на выклянченные у родителей монетки мягкие мячики на резинке, которые возвращались, когда ты их бросал, дудочки, совмещенные с надувным шариком, так называемые «уди-уди», очевидно, по звуку, который они издавали, и, конечно, мечту всех мальчишек — литой тяжелый оловянный револьвер-пугач, громоподобно стрелявший большими тяжелыми белыми пистонами-пробками, от грохота которых закладывало уши.

Хлопок этого пугача был посильнее даже, чем хлопок длиннющего кожаного кнута с конским волосом на конце, непременного атрибута нашего пастуха дяди Серёжи, который он, проходя по деревне за стадом, тащил за собой по земле, один вид которого внушал нам, имевшим опыт получения по заду ремнем, священный трепет, и которым он с оттяжкой щелкал вдоль улицы, когда нам, мальчишкам, удавалось его уговорить: «Дядь Серёж, ну хлопни, пожалуйста, ну хлопни…»

«Вот я вам сейчас по заднице хлопну», — говорил он нам сурово из-под козырька замызганной серой кепки, с трудом скрывая улыбку, но останавливался, оттягивал свой пятиметровый кнут и отточенным резким движением запускал ускоряющуюся вперед по кнуту тугую волну и срывал с тонкого волосяного кончика развернувшегося кнута резкий, громкий, как выстрел, хлопок под восторженные визги и подпрыгивания малышни в шортиках.

А коровы меланхолично брели по улице, помахивая веревочными хвостами и оставляя после себя запах молока и коричнево-зеленые лепешки, которые рачительные хозяева потом ходили и собирали широким совком в ведро, на производство удобрения для своих огородов и посадок картошки. Чистая органика, и никакой тебе химии и ГМО!

…19 июля, пятница, утро

Проснувшись утром, я первым делом потянулся туда, где, как я помнил, засыпала Ирина. Её половина постели была пуста. Меня как током ударило! Я подскочил и осмотрелся. Её не было в комнате, её вещей, которые она оставила на стуле после душа, тоже не было. Я прислушался – в доме было тихо, слышалось только тихое тиканье старых часов на стене, неспешно помахивавших маятником.

Я вскочил и быстро прошел на веранду. Её нигде не было! Оставалась надежда, что она пошла в туалет. Я сбегал по тропинке вдоль забора до будочки туалета – там тоже никого не было. В огороде, согнувшись, копался Виктор Николаевич.

«Виктор Николаевич! Вы здесь девушку такую чернявую не видели?» - прокричал я ему. Виктор Николаевич разогнулся и посмотрел в мою сторону. «Это которая тут позавчера была? – его округлое лицо с маленькими глазками расплылось в довольной лукавой улыбке. - Нет, сегодня не видел! Да и вчера, вроде, её не было! Или была?»

Чёрт! Не видел! И что это значит – она уехала пораньше, или, господи, опять все начинается? И как она могла проскочить мимо всевидящего ока хозяина? Он встает с рассветом! Не понимаю.

Быстро умывшись, я прыгнул на велосипед и погнал к Москве-реке — может быть, она опять окажется там? Ушла купаться или… Не знаю, на что я надеялся, наверное, на то, что опять произойдет какое-нибудь чудо. Я уже начал привыкать ко всяким неожиданным чудесам.

Я прочесал весь берег, но, увы, Ирины на реке не было. На меня накатило уже привычное ощущение кислой тоски и тупой ноющей под ложечкой тревоги, и с этим ощущением я погрузился в реку. Нырнул, проплыл под водой, сколько хватило дыхания, чтобы перебить тоску. Помогло слабо.

Я вылез на берег и завалился прямо в траву лицом вниз. Мне хотелось выть, забыться, заснуть, напиться до чертиков. Игра во всемогущего бога закончилась — Творец оказался истинным игроком и хозяином положения, как всегда. Поиграл, дал поиграть и мне и потом щелкнул по носу! И главное — она опять не оставила своего телефона! Я даже не смогу узнать, что же произошло на самом деле — куда она подевалась?

Уже опускались сумерки, когда я в совершенно расстроенных чувствах и мрачном настроении закатился на велосипеде в калитку. Бросив велик у завалинки, вяло поднялся по ступенькам крыльца, открыл ключом филенчатую дверь, прошел через веранду, завалился на заскрежетавший и запевший подо мной старыми пружинами диван и уставился в потолок, по которому деловито ползала черная муха.

Мыслей в голове не было ни одной. Черная муха ползет по белому потолку. Констатация. Потом появилась одна. Мысль-вопрос: муху, что ли, встать убить, или водки выпить? Лениво. Продолжил тупое наблюдение за перемещением насекомого. Но недолго — муха начала раздражать, очень я их не люблю.

Решил собраться с силами, все-таки встать и убить ее. А потом, заодно, в ознаменование маленькой победы, уже и водки выпить.

Медленно встал со скрипучего дивана и осторожно, чтобы не спугнуть муху, прошел к двери, где на крашеном серо-голубом косяке висела пластиковая мухобойка. Снял мухобойку с гвоздика и повернулся к столу, над которым ползала муха. Сделал три шага вперед и поднял свое орудие убийства.

Муха на секунду замерла, присела на тонких ножках и… слетела с потолка. Я резко махнул навстречу её полету мухобойкой. Мухобойка свистнула в пустом воздухе — добыча увернулась и метнулась в открытую дверь в кухню. Зараза! Я прошел за ней в кухню, но её там не застал, она уже просквозила в комнату. Я упрямо двинулся за ней, заводясь все больше и держа наготове мухобойку.

Зайдя в комнату, я обнаружил заразу, летающей кривыми восьмерками вокруг люстры. Я мягко, как кот, подкрадывался к этой летчице. В какой-то момент я резко рубанул воздух своим оружием. Мерзавка опять увернулась и, поменяв траекторию движения, отлетела от меня к стене и уселась на тетрадки, стоящие на этажерке.

Я снова стал подкрадываться к ней с таким видом, будто мне нет до неё никакого дела, медленно и незаметно при этом поднимая мухобойку. Когда я посчитал, что подошел достаточно близко, я со всей пролетарской ненавистью рубанул по торцу тетрадей, на одной из которых сидела муха. Мимо! Я был в ярости!

Тетради посыпались на пол, а подлая тварь, как ни в чем не бывало, с чувством выполненного долга, довольная, издавая на лету мерзкое издевательское жужжание, вылетела в открытое окошко. Спасибо, что хоть ножкой мне на прощание не помахала!

Я погрозил ей вслед мухобойкой, сопроводив это действие парой крепких слов, и опустил колени на ковер, чтобы собрать и поставить на место упавшие тетрадки. Одна из них оказалась той самой, где должна была быть моя статья с методикой толкования снов, и из которой статья исчезла. Я с раздражением поднял её и раскрыл, сам не знаю зачем. Может, я надеялся на очередное чудо, что увижу всё-таки плоды своих трудов на месте? Раз уж вокруг меня происходит столько непонятного и чудесного, то почему бы и нет?

Перелистнув безнадежно от середины тетради несколько пустых листов к началу, я застыл и выпучил глаза так, что мне даже стало больно. Передо мной были странички, аккуратно исписанные моими строчками! Меня охватил тупой мерзкий ужас! Господи, да что же это такое? Я что, действительно рехнулся?

Я прижал раскрытую тетрадь к голой груди и повалился набок на ковёр. Мне снова хотелось завыть! Уже не первый раз за сегодняшний день. Похоже, эта волчья реакция уже входит у меня в привычку. Но я только тихо застонал, прикрыв глаза и прижавшись ухом к ковру.

Когда меня немного отпустило, я отлепил тетрадочные листы от груди и попытался встать. Меня мотануло, как пьяного, я опёрся на руку с тетрадью, и из-под плотной коленкоровой обложки на ковёр вывернулся листок. Не вставая, я поднял листок другой рукой и увидел на нем аккуратно и четко написанные семь цифр номера телефона и под ними красиво выведенное явно моей рукой имя – «Ирина»…

Я снова с глухим стоном завалился лбом на ковёр в молитвенной позе. С меня довольно. Я был в полном отчаянии. Мой бедный разум был просто раздавлен и размазан по пахнувшему сырой пылью ковру. Я был готов сдохнуть!

Когда мне удалось собрать свои мозги в кучку с ковра, до меня дошло главное – у меня есть телефон Ирины, а это уже тонкая ниточка надежды попробовать прояснить хоть что-нибудь. Если начать думать по поводу всего остального, то я точно свихнусь. Схватимся за ниточку. Полежав, отдышавшись немного, я понял, что должен немедленно поехать к автомату и позвонить Ирине. Я не знал, о чем буду её спрашивать, мне просто нужно было услышать её голос, чтобы удержаться на поверхности и не рухнуть в бездну безумия.

Я встал, зажав листок с телефоном в руке, оставив тетрадки валяться на полу, и устремился на улицу к велосипеду. Проходя мимо холодильника, я на секунду задержался, распахнул дверцу, схватил бутылку с водкой и, быстро открутив крышку, приник к горлышку. Водка обожгла пищевод, я сделал три хороших глотка, закашлялся и, не закусывая, сунул бутылку обратно в холодильник. Через десять секунд я уже несолидно, как мальчишка, мчался на велосипеде по деревенской улице к телефону. Если бы у меня были длинные волосы, они бы развевались.

В телефонной полубудке торчал какой-то мужик в клетчатой рубашке с довольной сальной рожей. Я нахально встал прямо напротив него, всем своим видом давая понять, что ему пора заканчивать свой дурацкий пустой разговор. Сердце колотилось у меня в горле, и я бурно и громко дышал, гневно уставившись на болтуна. Тот перехватил мой взгляд, видно, почувствовал некий дискомфорт, отвернулся от меня и довольно быстро свернул разговор. Выйдя из будки, он взглянул на меня скорее с тревогой, чем с раздражением, на которое имел полное право. Я ринулся в будку и неверным, трясущимся пальцем набрал номер с уже изрядно помятого листочка. Господи, только бы она была дома, только бы она ответила… Ирина была дома, она ответила: «Алло…»

Случилось так, что я оказался в составе археологической экспедиции, производившей раскопки жарким летом в степной местности. В исследовательскую группу кроме меня входили еще две молодые женщины и один мужчина в годах – руководитель экспедиции, известный маститый историк.

Экспедиция занималась изучением остатков недавно открытой неизвестной древней цивилизации, и в раскопе мы обнаружили удивительные артефакты, искусно изготовленные из какого-то неизвестного легкого светлого металла: кувшины, чаши, браслеты, кинжалы, фигурки невиданных животных, похожих не то на дельфинов, не то на коротких пернатых змеев, не то на динозавров. И несколько фигур разного размера, явно изображавших некое божество, навроде лежащего на боку Будды с выставленной вперед рукой, как будто указывающего на что-то вдали.

И вдруг я обратил внимание на странный объект метрах в двадцати от раскопа – что-то напоминающее упавшее и вросшее в песок и почву мощное дерево, лишенное коры, обросшее мхом и свисающим длинной бахромой буро-зеленым лишайником, сквозь которые, как кости скелета, белел отполированный временем ствол.

Этот объект был очень похож на найденные нами фигурки лежащего бога, и у него также торчала под острым углом из песка ветка-рука, будто бы тоже указывавшей, как стрела, на нечто у горизонта. Я говорю: «Посмотрите-ка туда, вон торчит из песка! Похоже, здесь повсюду этот символ! Надо бы его откопать и освободить от мха и лишайников».

И в этот момент на простертую к горизонту ветку-руку садится с клекотом большая темно-коричневая птица с изогнутым, как у орла, клювом и медленно складывает широкие крылья, косясь на нас недобрым черным глазом в желтом обрамлении.

Посмотрев на нее, мы решаем, что это недобрый знак, и лучше отложить изучение этого дерева до завтра. Мы аккуратно складываем свои находки из светлого металла в широкие дощатые ящики и несем их в наш палаточный лагерь.

Там нас встречает группа наших коллег, которые радостно поздравляют нас с удивительным научным открытием и приглашают за уже накрытый в тени полотняного, хлопающего на ветру серого навеса, длинный стол под белой скатертью, отпраздновать это событие.

Мы относим и складываем ящики с артефактами в большую светлую палатку и садимся за уставленный блюдами с зеленью, фруктами и жареным мясом стол, где нам наливают из расписных глиняных кувшинов вино ярко-рубинового цвета.

Я вижу, что женщина из нашей группы, сидящая напротив, подносит ко рту полный стакан вина, и говорю ей, чтобы она была осторожна – это местное молодое вино очень коварно, пьешь его как сок и не замечаешь, что ноги отказывают, а потом разом, как удар, приходит опьянение. Она весело смеется и встряхивает черной гривой волос.

…снова 19 июля, пятница, утро

Всплыл из глубин сна я со светлым и приятным чувством, с примесью легкой грусти, что не увидел, как выглядит этот не откопанный ствол с указующей рукой. Полежал, не открывая глаз, и вдруг почувствовал, что я в постели не один. Слышалось легкое ровное дыхание рядом. На секунду сердце замерло, я приоткрыл веки и увидел привычный оклеенный белой бумагой потолок и распахнутые окна, в которые вплывало промытое ночным ливнем чистое, легкое тепло позднего утра и чириканье птичек.

Я скосил взгляд влево и вздрогнул. Опа! Дежавю? «День сурка»? А может быть, мне только снится, что я проснулся. Со мной такое частенько бывает. Я повернул голову – нет, пожалуй, правда проснулся, но тогда как это понять? Слева от меня, разметав свои черные волосы по подушке, мирно посапывала Ирина.

Так, спокойно, не нервничаем, не пугаемся, считаем до десяти и думаем, как это могло произойти и как она сюда попала после такого недвусмысленного расставания на станции.

Первое – вчера вечером я был трезв как стекло и вряд ли мог пропустить что-то важное. Настолько важное, как приезд девушки, которая меня вчера же днем в недвусмысленной форме послала… «спать дальше»!

Второе – лег я довольно поздно, поэтому вечером она приехать не могла никак. Представить, что она вдруг почему-то примчалась с утра пораньше, влезла в открытое окно (хотел бы я посмотреть, как она это проделала, ибо дверь я на ночь запираю), тихонько разделась и юркнула ко мне под одеяло, конечно, можно, но уж больно несуразная получается картина. Прямо абстракционизм какой-то! Несуразная и нелогичная.

Правда, искать логику в женских поступках — дело неблагодарное и просто глупое. Ну хорошо, допустим, примем это как рабочую версию, требующую проработки. Сейчас главное — успокоиться самому и не пугать ее лишними неуместными вопросами, и, глядишь, все прояснится само собой. Осторожная, робкая надежда или даосский подход? Неважно.

Я приподнялся на локте и, чтобы успокоиться и отвлечься, стал рассматривать ее смуглое лицо, высокий чистый лоб, прямой короткий чуть вздернутый носик, черные дуги бровей и длинные ресницы, которые начали подрагивать, затем в щелках приоткрывшихся век показались темные сонные глаза, потом она повернула голову, увидела меня, растянула свои пухлые губы в короткой улыбке и протянула ко мне руки. Одеяло соскользнуло с ее груди, открыв ее во всей красе, и я подался навстречу этим рукам, осторожно прилег на что-то мягкое и теплое и уткнулся носом в ароматные завитки волос в уютной ямке под ухом.

В этот раз все было спокойнее и дольше, чем в первый раз. Когда мы, наконец, оторвались друг от друга и откинули свои потные тела на взбитые, как раздавленный зефир, простыни, в открытые окна уже вползала липкая дневная жара.

Ирина лежала, закрыв глаза, с благостным выражением лица, и на ее лбу и подбородке дрожали, как росинки, прозрачные капельки пота. Как красива может быть женщина в своем естестве, особенно лежащая. Когда она не озабочена тем, как она выглядит в данную секунду. Просто лежит расслабленно, естественно, и поэтому полна природной грации и изящества, как кошка. Художники всех времен это отлично понимали и поделились с нами своими восторгами.

Я собрал разбежавшиеся бог знает куда мысли, положил ладонь на ее упругое горячее бедро и негромко задал наводящий и, как мне казалось, хитрый вопрос: «Ир, а ты умеешь лазить в окна?» Она открыла влажные глаза и повернула лицо в мою сторону: «А ты с какой целью интересуешься? Есть идеи?» — ответила она вопросом на вопрос, лукаво заулыбавшись.

Ловушка не сработала, надо было как-то выкручиваться: «Да я так… Вспомнил, что мы здесь в деревне в детстве лазили туда-сюда в окна, как кошки — жалко было терять время на то, чтобы обежать полдома до входной двери». «Ага, я в детстве тоже лазила в окна, я тебе уже об этом говорила. А последний раз, между прочим, лазила сегодня ночью», — она засмеялась и игриво посмотрела на меня.

Так-так, вот кое-что и проясняется! Я принял охотничью стойку и приготовился… «И знаешь, мне даже очень понравилось! Особенно как ты мне помогал — я прямо взлетела на подоконник! Хочешь повторить? Сейчас, днем, или дождемся темноты и дождя?»

Меня прошиб холодный пот – господи, опять! Я кашлянул и спросил: «Слушай, а сегодня какое число?» «Девятнадцатое июля, пятница. А что, ты лазишь в окна только по четным числам?» Я глупо и нервно захихикал. Значит, всё-таки не «день сурка»! Даже не знаю, радоваться этому или нет. Это было бы, по крайней мере, понятно, а тут, похоже, все еще хуже.

«Да нет, почему, для шалостей годится любой день. Вернее, ночь! Да?» - я с тревогой и надеждой воззрился на Ирину. «Думаешь, сегодня ночью опять будет дождь? И танцы?» - она ласково провела теплыми пальцами по моей щеке, шее и груди. Надеюсь, она не заметила, что я стал покрываться мурашками. Не от ее прикосновения, конечно, а от уже знакомого тоскливого ужаса, который быстро поднялся от живота до макушки. Вот так, готовил девушке ловушку, а вырыл себе глубокую яму с холодной черной водой!

И меня уже нисколько не удивило, что потом на спинке стула у окна я обнаружил два влажных полотенца.

Мы шли по тропинке через лес. Я держал Ирину за теплую ладошку и вёл её к «лесному озеру». Было в лесу такое очаровательное место, где в небольшом распадке давным-давно соорудили зачем-то запруду, и текший там ручеек разлился в маленькое живописное озерцо, заросшее по берегам камышом, тростником и осокой.

На одном берегу были посадки сосны, на другом, высоком, обычный наш смешанный лес с обширной поляной, открывавшейся ближе к запруде, а на самой запруде выросла огромная кряжистая сосна с удивительным стволом, который когда-то в пору своей юности по какой-то прихоти природы на уровне полутора метров от земли разошелся на три примерно одинаковых по толщине ствола, и сосна превратилась в высоченный оранжевый трезубец или огромный трехсвечник.

«Вот смотри, Ир, в этих местах прошло мое детство», — рассказывал я вдохновенно, омытый ностальгическим теплом воспоминаний. Тропинка петляла через березнячок, между густыми кустами орешника, на которых уже появились светло-зеленые шарики молодого фундука. «Правда, тридцать лет назад лес выглядел не так, как теперь. Подлесок был гуще и выше — сплошной орешник, бузина, мы тут играли в индейцев — строили шалаши и вигвамы, которые и с двух метров нельзя было заметить в зарослях, и трава стояла выше колена, а в ней было полно ягод, цветов и грибов, а мусора не было совсем», — с этими словами я сорвал высокий синий колокольчик, ставший уже редкостью в нашем лесу, и протянул его Ирине.

Она взяла цветок двумя пальцами за тонкий стебелек и поднесла его к лицу. И было в этом движении столько естественной природной женственности, что у меня замерло сердце, и я притянул ее к себе, отвел цветок от ее губ и прильнул к ним своими губами. Мы застыли, закрыв глаза, и на пару минут уплыли в покой и тишину леса, нарушаемую только тихим шепотом листьев над головой и песней какой-то птички из куста. К запахам леса примешался волнующий запах ее волос и кожи, нагретых почти неподвижным летним воздухом.

«А ведь тут прежде водились лоси, и мы их часто видели, и боялись их ужасно. Они были огромные, с большими носатыми головами и тяжелыми разлапистыми рогами. Как-то однажды моя бабушка, гуляя в лесу с тетей Полей, хозяйкой дачи, которую мы здесь тогда снимали, натолкнулась на семью лосей, спокойно пересекавших дорожку, по которой женщины шли.

Это было примерно здесь, где мы сейчас с тобой идем. Глава семейства, заметив людей, недовольно фыркнул и, набычив рогатую голову, угрожающе двинулся в их сторону. Тётя Поля, со слов бабушки, с диким криком: «У-а-а, бежи-и-им, у-а-а!», переходящим в истошный трубный вой, кинулась прочь по дорожке, невероятным образом вывернув назад голову при этом, чуть ли не на сто восемьдесят градусов, чтобы не терять из виду грозного сохатого, и, надо сказать, проявила изрядную прыть, развив поразительную скорость для сорокалетней женщины ее комплекции, да еще и в больших резиновых ботах.

Бабушка же, сразу поняв, что ей на своих больных ногах ну никак не убежать от лося, от которого и на здоровых-то ногах не убежишь, осталась спокойно, насколько это было возможно в ее положении, стоять неподвижно на дорожке, опираясь на ореховый прут, который она подобрала, чтобы разгребать опавшие листья при поиске грибов.

Лось сделал ещё несколько шагов в её сторону, остановился, не дойдя метров трех, мотнул тяжелой рогатой головой назад, убедился, что его жена и лосенок благополучно перешли тропинку и скрылись в кустах, ещё раз фыркнул на окаменевшую от ужаса бабушку, качнул рогами, развернулся всей своей громадной чёрной тушей и скрылся в кустах, последовав за своим семейством.

Когда бабушку отпустил спазм всего тела, вернулось застрявшее в горле дыхание, и она снова смогла говорить, шевелиться и двигаться, ей пришлось потратить немало времени, чтобы разыскать в лесу тетю Полю, умчавшуюся как метеор по этой дорожке и дальше по зарослям подлеска.

Ирина остановилась и покрутила головой из стороны в сторону, то ли пытаясь лучше представить себе эту картину, то ли посмотреть на всякий случай — нет ли кого в кустах. Я засмеялся: «Это было тридцать лет назад! Теперь здесь лося не встретишь. Всех разогнали строители новых имений. Они даже полянку лесника в глубине леса застроили хоромами, а саму поляну обнесли высоким глухим забором. А полянка была живописная — вся в цветах! Вот такая подмосковная история!»

Тропинка вывернула из березнячка, и мы вошли в сосновую посадку. Меж стволов молодых сосен блеснуло солнечным отблеском темное зеркальце маленького озерка, заросшего по берегам осокой и камышом. Мы прошли вдоль берега и поднялись к трехствольной сосне, росшей прямо на середине запруды.

Я приложил ладони к теплому шершавому стволу в три обхвата, а Ирина задрала голову, чтобы оценить высоту величественного дерева. Там наверху три ствола слегка расходились в стороны, но их ветви, отягощенные густой темной хвоей, переплетались, создавая нечто вроде широкого кудрявого полога, отбрасывавшего на озерцо прозрачную ажурную тень. А в том месте, где ствол расходился на три, получалось нечто очень похожее на гигантский трон.