Мотыльки Психеи

«Ну вот теперь я покажу тебе, для чего я взял с собой фотоаппарат», — сказал я Ирине после того, как она оценила это чудо природы и камерную красоту пейзажа с маленьким тихим озерком и привалилась плечом к толстому стволу с рассеянной улыбкой, постукивая себя по носу колокольчиком, устремив взгляд на причудливое сплетение теней на неподвижной поверхности прудовой воды, подернутой у берега светло-зеленой ряской, среди которой яркими желтыми шарами светилось несколько головок кувшинок.

Ирина подняла на меня отсутствующий взгляд и спросила: «Что?» Я подошел поближе к стволу и к ней, немного присел и сложил ладони лодочкой, оперев их на бедра: «Давай ногу!» «Какую ногу?» — не поняла Ирина. «Ну, наступи, я тебя подсажу на сосну. Будешь сидеть как на троне!» «А-а-а!» — просияла Ирина. Она, похоже, легко шла на участие во всяких шалостях и безумствах: «А удержишь?» «Ну, постараюсь», — ответил я и напряг ноги.

Ирина сбросила плетеные босоножки и осторожно поставила свою теплую ступню на мою «лодочку» из ладоней, одновременно прихватив руками меня за голову. «Раз, два, три!» — бодро отсчитал я, с натугой распрямился и приподнял Ирину в тот момент, когда она оттолкнулась второй ногой от земли. Несмотря на ее комплекцию, все прошло довольно удачно — она ловко вознеслась на нужные полтора метра и приземлила свою попу точно в развилку сосны.

«Ну как там? Все в порядке? — поинтересовался я, пока она усаживалась поудобнее и поправляла юбку. — Теперь можешь загадать желание. Даже три. Говорят, сосна выполняет три заветных желания всякого, кто сядет на ее трон. Видишь, у нее три ствола, устремленные вверх, три свечи, отправляющие огонь каждого желания к небесам, три канала, соединяющих миры. Только желания должны быть настоящими, важными, главными. И никому не говори, что загадала, а то не исполнится!»

Я отошел на несколько шагов, насколько это позволяла ширина запруды, и расчехлил фотоаппарат. «Немного повернись на меня, прислонись спиной к центральному стволу и положи руки на два других ствола — слева и справа. Нет, пониже, а то уж больно на распятие похоже», — выстраивал я кадр.

Ирина сидела с серьезным видом, прикрыв глаза, видимо, загадывая желания. «Ну что, загадала? А теперь – улыбочку!» — я пару раз щелкнул затвором, потом поменял ракурс и щелкнул еще. «Отлично!» Я закрыл объектив крышечкой.

«Ну а как я здесь смотрюсь?» — приосанилась Ирина. «Царственно! Божественно! Весьма органично. Это просто твое место. Корону бы еще! Впрочем, — я внимательно посмотрел на нее, воцарившуюся на этом устремленном к небу троне, — на мой взгляд, на тебе и так слишком много надето…»

Я помог ей спуститься на землю, мы немного прошлись вокруг озерца и прилегли на высоком берегу на краю живописной полянки на мягкую траву, в тени у толстого ствола большой старой развесистой ивы, низко свесившей к земле свои ветви, образовав ими нечто вроде беседки. От идиллической картины, безмятежности, легкого шороха острых серебристых листьев ивы и пьянящего лесного духа нас снова потянуло друг к другу, и, хотя вокруг было совершенно безлюдно, но место было высокое, а листва ивы не очень-то густой, поэтому я решил, что мы будем вести себя сдержанно, поелику это возможно, и не пойдем дальше поцелуев и легких шалостей.

Но… не вышло. Всё-таки в какой-то момент контроль был утерян, и шаловливые руки проскользнули под голубую юбку и дальше под изделие из тонкого сатина. Через пару минут Ирина жарко выдохнула мне в ухо: «Теперь придется довести дело до конца…» Признаться, мне уже тоже стало все равно, увидит нас кто-то или нет, и я, стягивая с нее трусики, скомандовал: «Только быстро!» В памяти еще успело пронестись, как мы здесь в деревне пацанами с грязненьким смехом делились рассказами о подсмотренных в лесу парочках…

По дороге обратно я снова осторожно попытался выяснить, как же все-таки случилось, что она оказалась утром у меня в постели, после ее вчерашнего категорического прощания на станции, и стал спрашивать: довольна ли она тем, как у нее вчера прошел день, что делала с утра, когда приехала в «Раздоры» и всё такое. Но то, что я услышал, не лезло ни в какие ворота логики и здравого смысла.

Она приехала с утра, я встретил ее у реки на пляже, потом мы пошли ко мне домой, ужинали, мылись в душе, танцевали под дождем, лазили в окно. Я осторожно вытягивал из нее впечатления о вчерашнем дне, и у меня крепло ощущение, что она рассказывает не про меня, а про кого-то другого, моего двойника, что ли, ведь со мной вчера решительно ничего такого не происходило.

Чтобы не впасть в тупой ступор или того хуже — в панику, я решил поставить осмысление услышанного на паузу и перевел разговор на нее саму. Она с удовольствием переключилась и поведала, что работает в школе, преподает математику в старших классах, сейчас, летом, в школе надо появляться редко — один-два раза в неделю, поэтому она так свободно распоряжается своим временем.

Рассказала, что была замужем, сейчас в разводе, детей нет. (Тут она сделала небольшую паузу.) После развода вернулась домой к матери, где они теперь опять живут втроем: мать, Ирина и ее младшая сестра. Отец уже десять лет как разошелся с матерью и женился снова. Там у него тоже есть дочь.

В тот день, когда я встретил их со Светой в барвихинском лесу в первый раз, с ними должна была поехать и ее младшая сестра, но накануне ей позвонили подружки, и она отправилась с компанией на пару дней в Малаховку. Сестра недавно закончила финансово-экономический институт, и отец устроил ее на работу в банк, в «СБС-Агро» на проспекте Сахарова. «Так что наша младшенькая теперь зарабатывает в три раза больше, чем мы с мамой вместе взятые!» — засмеялась Ирина.

Когда мы уже подходили к дому, я увидел Витальку, сидевшего на мостике через канаву у своего дома и бренчавшего что-то на гитаре. Правда, гитарой это можно было назвать с большой натяжкой, она была так ободрана и потерта, что было ясно — она явно повидала немало за свой долгий век, а отсутствующую переднюю деку заменял приклеенный, грубо выпиленный лобзиком лист фанеры.

Виталька с молодых ногтей носил кличку «Хиппончик». Приклеилась к нему эта кликуха в те давние времена, в конце шестидесятых, когда он был еще подростком, увлекался «Битлз», пытался играть на гитаре их песенки и косил под хиппи. Свои густые каштановые волосы он отпустил почти до плеч, а челка закрывала лоб и глаза.

Он вообще от природы был смугл, невысок ростом, хорошо сложен, подвижен, поджар и спортивен, впрочем, как и мы все в то время. Все тогда были худые, поджарые и спортивные – и мальчики, и девочки. Полнота была редкостью, не то что теперь – каждый второй подросток заплыл салом, а каждый первый не может подтянуться на перекладине хоть пару раз.

Тогда у нас на всю деревню был только один полный паренек, да и то, надо думать, имел проблемы с обменом веществ. Всего один! Мы его звали «сосиска» и «босс», подразумевая его солидную стать. На «сосиску» он обижался, а «босс» - ничего, терпел, все-таки как-то звучало благозвучнее, да еще и на американский лад. Как в ковбойских фильмах с Гойко Митичем.

А наш Виталька, кроме ладной фигуры, имел еще и обезоруживающую обаятельную белозубую улыбку, и казался пацаном открытым и искренним, хотя мог и слукавить, если надо, конечно. Но в целом был парнем добрым и честным, правда, иногда приворовывал у отца брагу из огромной мутной стеклянной бутыли, выстаивавшейся под покрывалом в сарайчике. Так эта страсть к бодрящим напиткам его и не отпустила.

А «Хиппончиком» его стали называть после того, как он сварганил себе расклешённые штаны, имевшие ширину брючины внизу сантиметров сорок. Он взял свои единственные выходные тёмные брюки, распорол штанины по швам с обеих сторон от колена до низу и встрочил на маминой швейной машинке широченные клинья из подходящего по цвету материала.

А для укрепления конструкции и придания ей дополнительной жёсткости, чтобы лучше держали сплющенно-конусную форму, по низу брючин пришил широкие чёрные резиновые полосы высотой сантиметров восемь, вырезанные из старой автомобильной камеры. И когда он шёл по улице, эти резинки, встречаясь с его пятками, издавали характерный гулкий булькающий звук.

Сидел Виталька на мостике у своего дома не для того, конечно, чтобы услаждать слух случайных прохожих своими музыкальными экзерсисами, а для того, чтобы не пропустить что-нибудь важное для себя. А важным для него было не наблюдение или, избави бог, участие в какой-нибудь выкатившейся на улицу семейной или соседской сваре, а возможность получить предложение, которое могло закончиться маленьким праздником для его страждущей творческой души.

Лучше всего было получить предложение составить кому-нибудь компанию, выпить на халяву, это был прямой путь к празднику, ну или, на худой конец, получить предложение поучаствовать в каких-нибудь хозяйственных работах, типа разгрузки-погрузки стройматериалов, или в земляных работах, или ухода за садом-огородом. Да мало ли. Полученные за работу деньги тут же, конечно, шли на организацию маленького праздника для души.

Когда мы с ним поравнялись, Виталька мотнул своей неизменной длинной челкой, посмотрел в нашу сторону и одарил нас неизменной белозубой обаятельной улыбкой. Потом ударил по струнам и весело выдал на пол улицы: «Кант бай ми ла-а-ав, эврибади тел ми соу».

Пришлось остановиться, поздороваться, проявляя радость от неожиданной встречи, и задать вежливый вопрос о его делах и тяжелой судьбе его музыкального инструмента. К слову сказать, играл Виталька на гитаре вполне профессионально и даже из этой старушки-инвалида ухитрялся извлекать вполне стройную мелодию.

Очень быстро разговор перетёк в русло: «…а не плохо бы отметить столь неожиданную и радостную встречу после целого года нахождения врозь». На что я недвусмысленно заметил, что сегодня несколько занят и лучше перенести отмечание на другой день, но, заметив искреннее разочарование Витальки, загрустившего от крушения его розовых надежд, немедленно выдал ему небольшую сумму на покупку пары-тройки бутылок пива, дабы он пока размялся перед предстоящим нам в недалёком будущем маленьким праздником и скрасил свой одинокий вечер бодрящим холодным напитком, призванным поддержать его музыкальное вдохновение.

Обрадованный Виталька мгновенно подхватился, закинул жалобно звякнувшую гитару за свой забор в заросли сирени и, дабы не тратить время на изнурительный пеший поход на тот конец деревни до магазина, тут же в дополнение выпросил у меня велосипед, который обязался вернуть буквально через двадцать минут. Получив велосипед, он мигом умчался в сторону магазина, а мы с Ириной зашли в дом и занялись приготовлением ужина.

К концу ужина у меня опять зазудел поставленный на паузу вопрос о причинах ее чудесного изменения отношения ко мне и о ее не менее чудесном и таинственном появлении в моей постели утром. Историю, уже рассказанную ею про пляж, совместный ужин, душ и танцы под дождем, я пока все еще решил оставить там, на заднем плане сознания, чтобы не сойти с ума и не скатиться в шизофрению прямо на глазах у милой женщины.

«Ир, скажи, а домой тебе не надо позвонить? Мама не будет беспокоиться?» — спросил я как бы так, между прочим. «А мамы нет дома, она уехала в отпуск к нашей тетке в Темрюк, а Катька, сестра, за меня не беспокоится. Да она и сама, наверное, куда-нибудь усвистала — сегодня же пятница. Она у нас девушка свободная!» «В каком смысле — свободная?» — поинтересовался я. «А во всех! — засмеялась Ирина. — Как ветер — куда хочет, туда и летит. Что хочет, то и делает! Ты вот лучше скажи — где ты все-таки взял мой телефон? Ты ведь так и не сознался. Ну, правда? Светка дала?»

Я весь подобрался — теперь главное не испугать её и постараться разобраться, почему она не помнит про свою бумажку и, как следствие, вероятно, не помнит, что порвала ее на станции. Да и не было в её рассказе о вчерашнем дне такого эпизода. «Ну да, Светка мне его сунула, когда прощались у магазина. Похоже, она у тебя хорошая подруга, даже выступает в качестве сводни. Ну, если только ты сама её не подучила. А?» — я засмеялся, увидев, как глаза Ирины расширились от удивления и возмущения.

Но в следующую секунду она уже смотрела, лукаво прищурившись: «Ага, точно – домашняя заготовка. Ещё в Москве записала на случай, если встречу в лесу неженатого олигарха!» «Ну да, ну да, - рассмеялся я. – Ну конечно, это Светка проявила инициативу. Только ты уж её не ругай и не говори ей, что я её выдал!» «Да не буду я её ругать, вроде как даже и не за что, я не жалею, признаться, что все так вышло», - и она посмотрела на меня своими теплыми влажными глазами.

Я засмущался, наклонился к ней и поцеловал в щёку. Она улыбнулась и откусила кусочек от огурца: «Знаешь, твой вчерашний рассказ о тех странных вещах, которые с тобой происходят последние несколько дней, поначалу меня очень удивил, потом напугал, потом я решила, что ты просто любишь фантазировать и разыгрывать людей. Но вёл ты себя как вполне нормальный человек, и к вечеру я уже забыла обо всех твоих фантазиях. И всё же, что это было? Зачем? Ты что, писатель? Или правда, у тебя бывают провалы в памяти, и ты можешь спутать сон с реальностью? И, кстати, где эта записка с моим телефоном? Можно на нее взглянуть?»

Тут я испытал некоторое смятение и легкую панику. Это что – проверка? Главное – действовать осторожно и обдуманно. Про записку замылим и попробуем всё-таки аккуратно выяснить поподробнее – что там, якобы, я ей вчера наговорил, и что у нас там еще происходило, чего я не помню, и самое важное – почему я ничего не помню? А может быть, и правда это был не я? Тогда кто? И если не я, то почему я обнаружил Ирину у себя дома и в своей кровати этим утром? Черт, мысли снова понеслись панической круговертью!

Я сделал глоток пива из стакана и повел свои рассуждения вслух, но так, чтобы и самому обрести логическую почву под ногами, и её не шокировать и не пугать. «Да что записка, лежит где-то. Вот лучше скажи, Ир, ты же математик, верно? Значит, тебе должна быть известна и понятна теория о том, что в мире, в котором мы живем, может быть не три измерения, а больше – пять, восемь, десять?»

Она задумчиво кивнула: «Да, но одно дело математические абстракции, и другое дело реальный мир. Я как-то никогда не думала, что можно поставить знак равенства между отвлеченными математическими выкладками и реальным миром». «Ну, может быть, знак равенства ставить пока и не стоит, но представить себе множественность параллельных миров ведь можно, верно?» Ирина пожала плечами: «Ну, допустим».

«Тогда представь, что наше сознание может выходить за рамки наших трех измерений и попадать в какие-то другие пространства и миры, может быть, даже и очень схожие с нашим. Ну, например, во сне мы же можем путешествовать по другим мирам и думать, что всё, что происходит там с нами, — это вполне реально. А помнишь «город гномов»?» Ирина кивнула. «Когда я залез в тот сарайчик и прошел дальше в какой-то тоннель, я оказался не только в тоннеле, но еще и… в другом месте — на берегу пруда, у которого стоит замок Мейендорф. Ты помнишь замок?» Ирина опять кивнула.

«А потом тут же вернулся к вам в овраг, в «город гномов». Вот как это может быть? Как это объяснить? Галлюцинация от каких-нибудь тамошних испарений? Или… А если бы ты тогда пошла со мной, возможно, тебе было бы понятней, о чем я говорю. Смотри, есть такой известный психолог-философ Станислав Гроф, так он изобрел даже специальный термин «трансперсональный опыт» для того, чтобы описывать явления, в которых сознание выходит за обычные границы личности. Я понятно говорю? Тебе не скучно?»

«Да нет, пока понятно, да и про Грофа я слышала, про его холотропное дыхание, с помощью которого люди могут увидеть, что с ними происходило до их рождения и даже в предыдущих жизнях. Правильно?» «Ты моя умница, — я снова чмокнул её в щеку. — Так вот, Эрих Фромм, например, тоже утверждал, что нам только кажется, что мы находимся в состоянии ясного ума и способны воспринимать действительность в её истинном виде.

На самом деле, мы все пребываем как бы в полусне. То есть наше соприкосновение с реальностью является очень неполным, потому что большая часть того, что мы считаем реальностью, представляет собой набор образов, сформированных нашим умом. Мы воспринимаем реальность только в той ограниченной части, в какой это вызвано необходимостью ориентации в небольшом пространстве окружающего нас мира и выполнения наших социальных функций, и преобразования этого кусочка материального мира с целью выживания или улучшения условий жизни.

И наше сознание является, главным образом, «ложным сознанием», ибо составлено из вымыслов и иллюзий. И самая важная мысль — мы просто не в силах отличить, где реальная реальность, где вымышленная нами, существующая только в наших образах и представлениях, а где просто сон». Ирина сидела задумавшись, опустив взгляд в полупустой стакан, который держала в руках.

И тут я рискнул тонко запустить пробный шар в ответ на ее заход насчет записки с телефоном и повторил фразу, произнесенную мной тогда на станции: «Знаешь, один бушмен из пустыни Калахари сказал: «Мир — это сон, который видит себя во сне». Я замолчал и внимательно следил за реакцией Ирины. Но она сидела спокойно, молча, только перевела взгляд с промелькнувшей в нем грустинкой на торчащий из горлышка пивной бутылки, стоявшей посреди стола, тонкий стебелек уже подвядшего и поникшего головкой лесного колокольчика, который казался не синим, а фиолетовым в теплом желтом свете старого абажура. Бедная девочка, что сейчас творилось в ее хорошенькой головушке? Смешанное чувство жалости и нежности всколыхнулось в моей груди, я обнял ее, прижал к себе и прильнул губами к теплой живой шелковистой впадинке под ухом.

Ночь была жаркой, длинной, но более спокойной, по понятным предшествовавшим причинам, поэтому и более прочувствованной. А вот дождя этой ночью не было. Поэтому нам с Ириной пришлось сходить к душу, чтобы освежиться. Когда после душа мы вернулись в постель, уже начинало светать. Вода в черной бочке над душем к утру уже успела остыть, и когда Ирина легла на левый бочок, я с удовольствием плотно прижался к её теплой спине, прихватил рукой её тяжелую грудь и погрузил нос в копну её влажных волос. Она что-то мурлыкнула и, уже засыпая, пару раз дернула попой – очевидно, я щекотал её там своими кудрями.

Но я решил не спать в эту ночь и проследить, не улизнет ли она через окно так же, как и проникла сюда прошлой ночью. Чтобы не заснуть, я сел в постели, откинулся на подушки и стал наблюдать, как за распахнутыми окнами занимался рассвет и как светлела листва на высоких старых березах в палисаднике.

Вдруг Ирина проснулась и повернулась ко мне. «Ты чего не спишь?» — спросила она тихо. Потом встала с кровати, обошла ее и подошла с моей стороны. Улыбнулась, посмотрела на меня своими бархатными темными глазами, погладила по щеке и сказала: «Что-то приснилось?» Я помотал головой и с легким удивлением отметил, что она как будто немного похудела, грудь стала намного меньше, просто какая-то девичья грудь, а волосы посветлели и были подстрижены покороче. Кажется, такая стрижка называется «каре».

«Знаешь, — произнес я, — ты с этой стрижкой стала похожа на Шурочку, которая живет на том краю деревни!» Ирина засмеялась, легко оторвалась от пола и изящно вылетела в раскрытое окно. «Куда ты? — крикнул я ей вслед, — подожди, я с тобой!» Вскочил на ноги, но, не коснувшись ковра, оттолкнулся от уплотнившегося под ступнями воздуха и устремился за нею в окно.

Когда я вылетел в сад, ее там уже не было. Я стал подниматься к вершинам деревьев и, оказавшись над ними и над красно-коричневой крышей дома, огляделся по сторонам. Я чувствовал удивительную легкость и восторг! На востоке над лесом, расплескав по полупрозрачным облачкам розоватую краску, разгоралась заря, но Ирины нигде не было. Я взглянул вниз и увидел, что поднялся довольно высоко, и вдруг понял, что если вдруг ослаблю то внутреннее напряжение в области солнечного сплетения, которое, как пузырь, расширяет грудь и плечи и удерживает меня в воздухе, то могу здорово грохнуться с этакой высоты.

На всякий случай я схватился руками за неподвижные, изогнутые книзу ветки березы. «Ну вот, — подумал я радостно, — я же говорю, что умею летать, а никто не верит. Сейчас-то я не сплю, я же летаю наяву!» Отпустил ветки и начал медленно опускаться вниз. Когда мои ступни коснулись теплого крашенного деревянного стола, вкопанного под березами, я вдруг очнулся в своей постели и посмотрел влево от себя. Ирины в постели не было. «Ну да, она же улетела. А куда? Домой? Наверное, в «Раздоры» на электричку. Но как же она поедет на электричке совершенно голой?»

Я посмотрел на стул, на который она вечером бросила свою одежду. Стул был пуст. Она взяла одежду с собой? На секунду мне почудилось, что до меня донесся запах ее духов. Или это был легкий аромат ландышей? Тут я окончательно проснулся.

Я был в комнате один. Она опять исчезла, так же внезапно и таинственно, как и появилась. А я ее проспал! Нет, решительно пора разобраться со всей этой паранойей! Я выскочил из постели и застыл перед зеркальной дверью шкафа. Что-то привлекло мое внимание. И вдруг я понял, что! Мое запястье было перебинтовано! Я поспешил размотать бинт и увидел под ним довольно глубокий свежий порез. Но как? Когда? Об ветки березы? Немыслимо! Я совершенно ничего не мог вспомнить про эту рану. В полном смятении духа и мыслей я завалился обратно на кровать, продолжая поворачивать перед глазами порезанную руку.

…19 июля, пятница, вечер

«Алло, Ирина, привет! Представляешь, я сейчас в одной из своих тетрадей нашел твой телефон. Наконец-то! Правда, он записан не твоей, а моей рукой почему-то, но это не важно. Главное, я теперь могу тебе звонить…» «А зачем мне звонить? – ответили на том конце провода. – По-моему, мы всё уже выяснили сегодня на станции, и, признаться, я очень удивлена, что ты звонишь и сообщаешь, что у тебя, оказывается, есть мой телефон, который ты записал взамен разорванного. Но это не имеет значения. Тебе надо либо лечиться, либо перестать прикалываться. Впрочем, это твоё дело, меня это не интересует. Пока. И не надо мне больше звонить!»

В трубке послышались короткие гудки отбоя. Я ничего не понимал. Так и застыл с трубкой у уха, будто считал гудки, и с открытым от изумления ртом.

Выйдя из магазина, я, придерживая велосипед за руль, побрел за деревню к оврагу, где был небольшой пруд, в котором мы мальчишками купались и катались на надутых резиновых баллонах от трактора «Беларусь». А на высоком старом засохшем тополе, чей мощный, давно лишенный коры, будто отполированный, серый мертвый ствол с остатками обломанных сучьев, торчащих в стороны, как раскинутые толстые корявые руки, висела тарзанка, с которой мы, разбегаясь и раскачавшись поперек запруды, улетали на середину пруда.

Но как-то раз одна полнотелая девица в цветастом купальнике, которой мальчишки помогли раскачаться от души, не удержалась и улетела в другую сторону – в овраг за запруду, в заросли кустов и стихийную свалку мусора. Ушиблась и ободралась она изрядно, высота-то была приличная, метра три, не меньше, но осталась жива, и даже все кости уцелели. Наверное, кусты самортизировали, смягчили удар. Правда, мы ее, плачущую, стонущую, ободранную и прихрамывающую, прямо в бикини все-таки отвели в больницу в санаторский поселок, где ей и сделали оптимистичный рентген.

В те времена пруд регулярно спускали и чистили экскаватором, а теперь он изрядно заглох, зарос осокой по берегам, но некоторые удобные входы в воду еще остались, и остались, главное, широкие травянистые пляжи. Теперь сюда ходили все реже, предпочитая чистую воду Москвы-реки или «санаторского озера». Но мальчишки продолжали здесь плескаться круглые дни.

Когда я подошел к пруду, купающихся не было, и пляжи, если можно их так назвать, были безлюдны. Впрочем, уже вечерело, спускались сумерки, и только на противоположном высоком берегу в кустах я заметил пару темных неподвижных фигур безумных любителей рыбалки, очевидно надеявшихся тут что-то выловить.

Я уселся на травку и под исступленное кваканье лягушек сдернул обухом ножа металлическую крышечку с бутылки с пивом. Настроение было мрачным, а в голове была полная мешанина. Пиво приятной прохладой растеклось по пищеводу.

«Так, давай попробуем разобраться во всем по порядку. Пойдем сначала. А когда и с чего началась вся эта неразбериха? Со встречи в лесу? С дождя? Нет, пожалуй, со странного видения замка и тоннеля. Или это было не видение? Уж больно все было реалистично. А потом пошли эти странные встречи с Ириной и ее рассказы о том, что я делал и говорил, а я об этом ничего не помню.