Фейри и Гламур

Глава 3. Аэторни. Падение небес

Этот мир был кошмарен. Серый, мрачный и холодный. Не зря его называли «Ужасность». Не было здесь покоя, он создан для того, чтобы мучить, причинять страдания и боль.

Сколько времени провёл здесь Аэторни? Сколько Небесных Кругов?

Сколько раз он уже сходил с ума, и терял память, и забывал себя самого? А потом вновь возвращался к своему разуму, и в ужасе осознавал, как много времени провёл здесь, и ничего вокруг не изменилось, и он всё ещё находился в этой тюрьме. В мире бесконечных страданий, вечной агонии.

Ужасность. Это место сведёт с ума любого.

Аэторни сидел голый на корточках, обхватив колени, и дрожал, так как воздух был холоден, а тело хлестали порывы ледяного ветра. Вокруг – лишь серая земля и валуны. Негде спрятаться, негде укрыться, и не за что зацепиться глазу. Унылый мир.

Сколько циклов прошло с момента Падения Небес? Аэторни не помнил. Обнимая себя за плечи и дрожа от холода, он выпрямился в полный рост.

В нескольких десятках шагов он увидел ещё одного бедолагу, такого же как он: нагого, дрожащего, измождённого. Заключённого. Заключённого, которого осудили и бросили в Ужасность.

Аэторни, конечно же, не считал, что с ним самим поступили несправедливо – он признавал вину и понимал, что всё это было им заслужено. Он был преступником: убивал, грабил, даже насиловал, и возглавлял целую банду подобных себе. И, когда их поймали, всех наказали. Аэторни стоило благодарить судей за то, что они заточили его здесь, а не казнили – как других членов банды. Ему повезло оказаться «истинным родичем», настоящим членом клана Лотари А’Лор, в отличие от «сорняков», «чужих» – которыми были остальные члены шайки. Клан поступал снисходительней, когда обвиняемый оказывался истинным родичем.

Несмотря на то, что Аэторни понимал справедливость своего наказания – это не избавляло его от страданий, боли, и страха, которыми полнилась жизнь заключённого в Ужасности.

– Э-эй! – хрипло, почти бессильно, крикнул он товарищу по несчастью.

– Да? – тоже обессиленно ответил незнакомец.

– Сколько циклов? – кое-как выдавил из себя Аэторни и показал пальцем на небо.

Собеседник отрицательно покачал головой. Похоже, он тоже не вёл счёт прошедшим циклам.

– Пятнадцать! – прозвучал откуда-то сзади слабый голос.

Аэторни обернулся – и увидели женщину.

Женщина?! В Ужасности?? Что же такого страшного она могла совершить, что её забросили сюда?! Аэторни впервые в жизни встретил женщину в Ужасности – да и вообще женщину-преступника. Прежде он никогда бы не подумал, что женщины тоже могут стать преступниками и быть осуждены.

Она была голой и такой же обессилевшей и измождённой, как и все здесь, и сидела на корточках, обхватив колени руками, и печально глядела на Аэторни глазами, в которых отсутствовала воля к жизни и интерес к чему-либо. Он кивнул ей и махнул рукой.

– Спасибо!

Она махнула в ответ и потупилась.

Вдали можно было увидеть и других заключённых – так же одиноко стоявших или сидевших посреди пустыря, голых, затравленно и измученно озирающихся, дрожащих, стонущих, хнычущих. То и дело они поднимали головы к небу и испуганно смотрели наверх, ожидая своей участи.

Пятнадцать. Падение Небес происходило примерно каждые сто восемьдесят циклов. Раз прошло лишь пятнадцать – значит, время ещё было. Время чтобы жить. Время на передышку. Время, свободное от ужаса. Аэторни почувствовал себя спокойней и вздохнул.

– Woer Yanaielyaya («Я – Янаиэляя»)! – прокричала женщина, когда Аэторни уже отвернулся от неё и опустился на корточки – сидя можно было сохранить больше тепла.

Он ничего ей не ответил – не хотел тратить силы и драгоценное время на разговоры с незнакомцами.

– Ho di? – прокричала женщина.

«Отстань от меня», – раздражённо подумал Аэторни.

– Haa! Ho di? – ещё раз крикнула она. Голос её прозвучал хрипло, и в нём чувствовались мучения и боль.

– Aetorni! – бросил он, так и не повернувшись к незнакомке.

Он надеялся, что на этом беседа закончится, и женщина не будет дальше ему надоедать.

…но у неё было другое мнение на этот счёт. Она крикнула:

– Aetorni? Lotari A’lorin trei rodz??

Он мрачно пробормотал себе под нос:

– La… Trei rodz…

Trei rodz – и что с того? То, что он был «истинным родичем» не уберегло его от того, чтобы пойти по кривой дорожке и стать engevert, «преступником» – и окончить свой путь здесь, в мире бесконечного кошмара и страданий.

Он просидел какое-то время, мысленно считая прошедшие циклы, и глядя на свою тень, падающую на каменистую сухую почву, которой была покрыта вся земля Ужасности. В этом месте всё было создано так, чтобы причинять как можно больше страданий. Холодный ветер, болезненно овевающий нагие тела, каменистая почва, колющая босые ступни, мрачный серый мир, вызывающий тоску и уныние, отсутствие пищи, порождающее вечный ужасный голод. И Падение Небес, наступающее каждые сто восемьдесят циклов.

Аэторни дрожал от холода, обнимая себя, и продолжал считать. Он пытался хоть немного отвлечься от мыслей о Падении Небес. Найти хоть какое-то спасение для своего разума. Подбодрить себя хоть чем-то.

Да, заключённые ничего не едят – но и помереть без еды и воды они в этом искусственном мире не могут. Разве это не повод для радости? Да, ветер, обдувающий их голые тела – ледяной. Но зато это свежий воздух, и разве не приятно им дышать? Как же это прекрасно – дышать! И чувствовать, и жить!

Аэторни глубоко втянул ноздрями холодный воздух и попытался заставить себя получить от этого удовольствие.

Да, он в Ужасности – но зато он жив. Жить – лучше чем не жить, не так ли? Его товарищи по банде все казнены – а он жив. Есть повод порадоваться, поблагодарить судьбу…

Несмотря на то, насколько реальным и жутким казался окружающий мир, насколько много боли и страданий он причинял своим обитателям – он всё же был ненастоящим. Аэторни время от времени возвращался и к этой спасительной мысли тоже. Напоминал себе, что на самом деле прямо сейчас он не находится на этом бесконечном пустыре с каменистой сухой почвой и торчащими из неё валунами, полными острых граней и шипов, под вечно пасмурным небом, на ледяном ветру. На самом деле, сейчас он находится в Янтарном Плоде, на одной из ветвей Тюремного Древа. Иллюзия, в которой обитали все здешние заключённые – создана соками Янтарного Плода и Meamesa («магией»), насланной melgvinsi («жрицами»), ответственными за уход за Тюремным Древом.

Вдруг кто-то тихо вздохнул позади него и тронул за плечо.

От неожиданности Аэторни вздрогнул. Он так глубоко ушёл в свои мысли, что даже не услышал, как кто-то подкрался к нему!

Он резко обернулся и приготовился к бою. Стычки время от времени случались в мире Ужасности. Иногда сошедшие с ума от царящего тут кошмара, или неспособные и дальше терпеть вечный жуткий голод, фаэрины набрасывались друг на друга. Обезумевшие, озверевшие – они наносили друг другу увечья, и даже убивали. А сломленные жутким голодом – пытались сожрать своих жертв, разрывая тела на куски и спешно запихивая их в рот. Поскольку в Ужасности невозможно было умереть – такие стычки лишь причиняли страдания и боль, но не оканчивались чьей-либо смертью, «настоящей» смертью. После очередного Падения Небес все увечные восстанавливались, а все погибшие «воскресали». Никто в этой тюрьме не умрёт – ни от руки другого, ни от своей собственной, не от опасностей окружающего мира.

Когда Аэторни впервые оказался в Ужасности, несколько раз он становился жертвой нападений обезумевших, и даже «пищей» для каннибалов. Ему, разумеется, не понравился тот опыт, и те страдания, что он тогда пережил, поэтому с тех пор он всегда был настороже и всегда готов вступить в бой. Он не позволит никому причинить себе боль.

В отличие от большинства фаэринов, Аэторни имел особый талант – он быстро и легко преображался, входя в состояние Megeversa – «Чудовищности». Все фаэрины, особенно мужского пола, могли активировать у себя Чудовищность, но большинство никогда за всю жизнь этого не делали. Чудовищность была опасна – у вошедшего в это состояние постепенно появлялась зависимость от него, и, кроме того, каждое преображение потихоньку влияло на разум, делая фаэрина всё более безумным, всё более жестоким, превращая его в зверя. Не зря слова «преступник» – engevert, и «Чудовщиность» – Megeversa – имели в себе корень, означающий «зверь, хищник».

Но Чудовищность была и полезна – это состояние существенно увеличивало силы, скорость, боевые способности фаэрина – поэтому во время военных стычек кланов многие воины обращались к Чудовищности. Аэторни никогда не участвовал в военных стычках, он использовал Чудовищность, чтобы совершать преступные поступки вместе со своей шайкой ograsi. Все члены его банды тоже были с Чудовищностью на «ты» и легко и без раздумий вызывали её у себя, когда требовалось. Вероятно, это состояние всё сильней влияло на разум Аэторни и его приятелей, сводило их с ума и превращало в бешеных, и поэтому они в итоге и стали настолько агрессивными и опасными преступниками, что клан уже не мог терпеть их выходки, и быстро разобрался с ними.

Во внешнем мире Чудовищность почти никто не использовал вне сражений в клановых войнах или битв с опасными зверями на диких просторах, все боялись лишний раз прибегать к этому состоянию. Все здравомыслящие фаэрины опасались последствий, которые наступают из-за частого использования Чудовищности. Но не только во внешнем мире было так – даже и здесь, в мире-тюрьме, мало кто отваживался впадать в Чудовищность или был знаком с этим состоянием так же хорошо, как Аэторни. Именно благодаря своему умению легко и быстро вызывать у себя это состояние и пользоваться всеми его преимуществами он смог в итоге упрочнить своё положение в этом месте, смог почувствовать себя уверенно. Он ничего не может сделать против сил этого мира-тюрьмы – но уж от других заключённых он всегда сможет отбиться.

Вот и сейчас он был готов мгновенно преобразиться и стать чудовищем, предполагая, что подкравшийся к нему фаэрин намерен причинить ему вред. Однако, обернувшись, Аэторни увидел ту самую женщину, которая ранее сообщила ему сколько циклов прошло с момента Падения Небес.

В мире Ужасности почти у всех заключённых со временем вырабатывается автоматическая привычка – мысленно вести счёт циклам после последнего Падения Небес. Даже когда они разговаривают друг с другом – что случается крайне редко, даже когда они блуждают где-то в своих мыслях, даже когда они бродят по территории Ужасности – почти все заключённые мысленно продолжают вести счёт. Этот голос в голове – свой голос – никогда не замолкает, отсчитывая мгновения до того, как снова наступит… кошмар. Когда великий враг обрушит на них свою ярость и ввергнет в агонию. Когда сами небеса рухнут на них, и начнут кромсать их на куски. «Раз, два, три… Десять, одиннадцать, двенадцать… Сто, сто один, сто два…»

Когда прозвучит «Сто восемьдесят» – небо упадёт. И ужас начнётся…

Так что даже сейчас, удивлённо уставившись на женщину – кажется, она сказала, что её зовут Янаиэляя? – Аэторни продолжал мысленный счёт. И он был уверен, что и она сейчас делает то же самое.

Женщина вздрогнула после того, как Аэторни резко развернулся к ней. В её глазах промелькнул страх – и Аэторни догадался, что он был вызван тем, что она ожидала, что сейчас Аэторни мгновенно преобразится в чудовище и нападёт. Однако капли мгновений падали одна за другой, а Аэторни так и не входил в состояние Чудовищности. И женщина успокоилась.

– Простите, trei rodz, что без вашего благородного дозволения прикоснулась к вам и заговорила с вами, – тихо сказала женщина и потупилась.

Аэторни поморщился и ответил:

– Ты ograz («сорняк»), да?

– Да, уважаемый trei rodz…

– Чего ты хотела?

– Я слышала о вас, уважаемый trei rodz Аэторни, когда ещё была… ну, снаружи. Ваш досточтимый дедушка является сотенным в войске mezerr Илотари Энвара. Ваша благородная бабушка входила в Круг Старших Жриц, а ваша матушка состояла в круге жриц полей и лугов клана. Верно? Это же ваша семья? Вы и есть тот самый Аэторни?

– La, – ответил он и отвернулся от женщины. – Saa, что тебе надо?

– Я… я не знаю… – смущённо проговорила она. – Я… давно ни с кем не общалась. Я гнусь на ветру стыда. Уважаемый trei rodz, могу ли я некоторое время произрастать в вашем свету?

Сейчас вся эта высокопарная речь, принятая в обычной жизни в клане, вызывала у Аэторни лишь усмешку и отвращение.

– Мы в Ужасности, а не в клане, – сказал он. – Здесь все – engeversi, мы здесь равны, нет истинных родичей и сорняков, старших и низших.

– La, как скажете. Склоняюсь к вашему свету, – тихо ответила женщина.

На некоторое время воцарилось молчание, оба чувствовали себя неловко и не смотрели друг на друга.

Затем Аэторни прокашлялся и сказал:

– Знаешь, это небезопасно – приближаться вот так к кому-либо в этом месте…

– La, знаю…

– Тебя могут избить, разорвать на куски в припадке безумия, сожрать или изнасиловать.

– La, я уже сталкивалась со всем этим. Всё уже пережила. Но… это лишь временная боль, и на самом деле я не умру здесь, не так ли? Здесь никто не может умереть. И когда я это поняла, поняла по-настоящему, я… перестала бояться чего-либо.

Аэторни повернулся и удивлённо уставился на женщину. Та подняла свой взгляд от земли и посмотрела ему в глаза.

Она была чумазая, нагая, на коже выступали мурашки из-за холода. Ветер трепал её волосы, длиной не ниже плеч. Аэторни понял, что женщинам, вероятно, отрезали их длинные волосы перед заключением в Ужасность – в качестве наказания и унижения. Иметь обрезанные волосы – это позор для женщины-фаэрин.

В глазах её стояла тоска, печаль, чувство обречённости, опустошённость. Вероятно, его собственные глаза выражали то же самое. Так легко было сочувствовать другим в Ужасности – ведь ты сам прекрасно знаешь на собственном опыте всё, с чем они столкнулись и что они чувствуют…

– Ты… сильно произрастаешь, – через некоторое время странных молчаливых гляделок высказал комплимент Аэторни и отвернулся.

– Что вы, trei rodz. Ograza вроде меня не достойна таких слов.

Аэторни вдруг кое-что понял, и снова обернулся к женщине.

– Ты хочешь встретить Падение Небес с кем-то вместе? Ты опустошена одиночеством? Ты хочешь расти в чьём-то свету?

– La, – сказала женщина и потупилась, будто устыдившись. – Простите. Если вам не трудно…

– Пускай, – сказал Аэторни. – Кажется, я тебя понимаю.

Она быстро подняла на него глаза, взглянув с удивлением и надеждой.

– Давай попробуем встретить Падение Небес вместе.

Глаза у женщины вдруг заблестели, лицо начало кривиться в гримасе печали, она вот-вот готова была заплакать.

– La, – с трудом выдавила она из себя, сдерживая плач. – La!

И после этого они продолжили сидеть вдвоём, рядом друг с другом, в молчании, считать в мыслях сколько Циклов Дыхания уже прошло, и ожидать Падения Небес.

…и оно наступило.

Раздался гул, зловещий рокот. Сначала он был тихий, но постепенно начал нарастать. Он приходил, казалось, сразу отовсюду. Из недр земли, с небес, со всех сторон вместе с ветром. Ветер усиливался, стало холоднее. Порывы ветра стали как клинки, будто режущие обнажённую кожу. На небе зловеще заклубились тёмные облака.

Каждый фаэрин в Ужасности почувствовал прилив страха.

Небо начало опускаться.

Давление на всех, кто находился внизу, усилилось. Многих прижало к земле.

Женщина тревожно простонала и испуганно посмотрела на Аэторни.

– Мне страшно, – прошептала она.

– La, – кивнул он. – Мне тоже. Всем страшно…

Дышать было тяжело, мысли путались. Тревога внутри нарастала, переходила в страх, в панику. Тело дрожало. Хотелось вскочить и побежать куда-то. Сбежать отсюда, умчаться подальше от того, что грядёт.

Но бежать некуда. Никому не сбежать из Ужасности. И никому не спастись от Падения.

Небо опускалось всё ниже. Неспешно – но неумолимо.

Женщина упала на спину и принялась кататься по земле. Аэторни тоже свалился. Его трясло. Он корчился на острых камнях, врезающихся в кожу до крови. Он стонал. Он чувствовал отвращение, стыд, вину. За всё то, что совершил. Чувствовал панику, ужас, обречённость.

– En! En! – кричала женщина и мотала головой.

Гул нарастал, он перешёл в рёв. Земля дрожала, всё тряслось. Рёв звучал всюду, врывался в уши, в голову, в разум – и негде не было от него спасения. Затыкай уши-не затыкай – а рёв продолжит звучать в твоей голове.

Аэторни понимал, что прямо сейчас он находился в Янтарном Плоде, и всё, что он испытывал, ощущал – было вызвано соками Плода. Но понимать умом – это одно, а ощущать органами чувств – совсем другое. И как ты ни пытайся уговаривать себя в мыслях – тело будет верить лишь тому, что чувствует. А потому и в десятый, и в сотый, и в тысячный раз переживая Падение Небес – Аэторни, и любой другой заключённый – переживал это по-настоящему, переживал остро, реально, верил в происходящее, и не мог спастись от него – ни телом, ни даже разумом.

– En! En! – кричала женщина, что-то отрицая. – Мне стыдно! Стыдно! Я виновата! О Вечное Древо, я тааааак виновааааа-тааааа!

Она корчилась на острых камнях, извивалась, визжала в истерике. Она билась в агонии, впивалась ногтями себе в лицо и расцарапывала его.

Все фаэрины в округе тоже вопили, орали, визжали, рыдали, выкрикивали что-то. Аэторни принялся биться затылком об острые камни, на которых лежал, желая раскроить себе череп и покончить со всем, избавить себя от того, что чувствовал.

– Я тоже! – прокричал Аэторни. – Я тоже виноват! Мне стыдно! Я не хочу! Я не знаю! Как быть! Что я наделал!

– Что я наделала! О, что я наделала! – визжала женщина. – Простите меня! Нет, не прощайте! Убейте, убейте меняяяяя! Я тааааак виноваааа-таааа! Ааааааааа!

– Аааааааааа!!! – вопил Аэторни.

– Аааааааааа!!! – вопили другие заключённые повсюду.

Небо опускалось всё ниже и ниже, как приговор, как судьба, от которой не уйти. И, чем ближе оно становилось к корчащимся на земле преступникам, тем больший ужас и агонию испытывали они.

– Trei rodz! Trei rodz! – закричала женщина.

Она протянула руку к Аэторни.

– Спасите меня! Trei rodz! Спасите меня! Дайте… дайте опору! Дайте свет! В котором расти! Дейте стебель! О который опереться!

– Я не могууууу!!!! – заорал истошно Аэторни. – Неееет спасееее-нияяяя! Неееет! Для наааас! Для меняяяяя! Неееет!

В моменты припадков иногда наступали проблески разума, длящиеся лишь мгновения, но одного такого хватило Аэторни, чтобы потянуться и всё же взять руку женщины в свою.

– Trei rodz! Спасибо! Держите меняяяя! Держите меняяя!

– Аааааааааа!!!! – лишь вопил в ужасе и агонии Аэторни, не способный сказать ничего в ответ.

Вдруг он подскочил к женщине и со всей силы обрушил удар кулаком ей на голову. Затылок женщины впечатался в камни позади, и прозвучал глухой стук. А когда она убрала голову в сторону, на камнях остался кровавый след.

Вновь мимолётный проблеск разума, и Аэторни сдержал себя от того, чтобы врезать женщине ещё раз (и начать лупить, лупить её, лупить со всей силы, всё больше и больше, и забить её насмерть, и разорвать на куски – всё, что угодно, лишь бы сбежать от этого чувства ужаса и боли, истерики и агонии, наполняющих его).

Он отполз от женщины. Она же, казалось, не заметила того удара, и лишь продолжала корчиться и выкрикивать всё то, что кричала прежде.

А небеса всё опускались и опускались. В зловеще клубящихся тучах вспыхивали молнии, рокот окружающего мира продолжал звучать, всё тряслось.

Из туч полезли щупальца. Чёрные, покрытые мерзкими щетинками-иглами, жутко извивающиеся, опасные, враждебные. Множество их полезло из неба и потянулось к фаэринам, корчащимся на земле.

Щупальца принялись хлестать фаэринов, словно кнуты, оставляя кровавые рассечения на их телах. А затем щупальца начали хватать фаэринов и поднимать в воздух.

С высоты они со всей силы ударяли фаэринами по земле, ломая их тела, дробя их кости. Другие щупальца тащили фаэринов ещё выше к тучам, к небу, и начали рвать тела заключённых на куски.

Щупальца отрывали руки, ноги, сдирали кожу, вытаскивали внутренние органы. Щетинки-иглы впивались в тела фаэринов и впрыскивали какой-то яд, от которого всё тело пронзала жуткая боль, и начинались корчи, трясучка, паралич, и агония и страх становились совсем нестерпимыми.

Щупальца тащили схваченных заключённых дальше, в тучи – и там, в клубящейся тьме и среди вспышек молний, появлялись огромные зловещие рты, пасти. Щупальца забрасывали разорванных на куски фаэринов в пасти неба. Плотоядные, голодные, алчущие, истекающие слюной, со множеством рядов острых клыков – пасти начинали перемалывать попавшие в них тела и жадно проглатывать их.

В этом мире никто не мог умереть – а потому, даже когда щупальца разрывали какого фаэрина на куски – он продолжал ощущать свои оторванные части тела и всё, что с ними происходило, и продолжал оставаться в сознании, живой. Иных фаэринов щупальца расчленяли так зверски, что оставалась только голова – и эта голова продолжала быть живой, всё сознающей, всё понимающей. Голова вопила, бесконечно вопила, агонизировала. И, вслед за своими руками, ногами и истерзанным туловищем, тоже отправлялась в небесную пасть. И её заживо перемалывали миллионы острых клыков, и она продолжала оставаться живой, всё чувствовать… и орать от ужаса и боли.

– Trei rodz! – кричала женщина.

До них с Аэторни щупальца ещё не добрались – но это было лишь вопросом времени, когда и их постигнет эта участь.

– Янаиэляя! – прокричал он, назвав её по имени.

– Зовите меня! Зовите меня ещё! Прошу! Trei rodz!

– Янаиэляя! Янаиэляя!

– Спасибо! – она снова протянула к нему руку, корчась на острых камнях. Он протянул свою в ответ, их пальцы соприкоснулись. – Спасибо, что были со мной! В этот раз! Спасибо!

– Янаиэляя!

– Я так хочу… покинуть это место! Я хочу выйти отсюдааааа!!!

– Янаиэляя! Спасибо и тебе!

– Trei rodz!

Из неба вылетела щупальца. Быстро опутала ногу девушки и резко потащила вверх.

– Янаэляя!!! – прокричал Аэторни, провожая её взглядом. Женщина вопила, извивалась в истерике и ужасе, а щупальца на огромной скорости утаскивала её в зловещее небо.

Через мгновение и по нему самому вдруг со всей силы ударило другое щупальце, впечатав его в землю, в россыпь острых камней, и сломав несколько рёбер – а, возможно, и позвоночник.

Щупальце быстро обвилось вокруг его талии и резко дёрнуло вверх, потащив в тёмные тучи.

– Аааааааааааа!!!!! – в ужасе заорал Аэторни, видя как несколько щупалец из неба стремятся к нему, готовясь начать разрывать его на части.

Любые остатки разумности покинули его, остался лишь бесконечный ужас.

Глава 4. Ло’Грин. Столица

Когда Эйтан Ло’Грин покинул вагон и сошёл на перрон столичного вокзала, то тут же оказался под обильным снегопадом. Снежинки крупные – настоящие хлопья, и валило очень густо. Однако день не был слишком холодным, поэтому снег быстро таял, образуя слякоть.

Ло’Грин окинул взглядом здания вокзала и с наслаждением втянул носом воздух.

– Столица… – тихо и с удовлетворением произнёс он.

Стоял полдень. Несмотря на сильный снегопад, вокруг сновало много людей. Кто-то спешил на поезд, кто-то сошёл с прибывшего и стремился к зданиям вокзала. Большинство были столичными жителями – а потому столичный шарм, лоск и стиль явно прослеживались в их одежде и манерах.

Ло’Грин был столичным человеком, что называется, «до мозга костей». Из-за работы в Тайной Службе ему приходилось путешествовать по всему королевству – но именно это в своей работе он любил меньше всего.

Можно сказать, Ло’Грин относился с некоторым пренебрежением и снобизмом к жителям провинции. А уж если речь шла не о крупном городе, а о каком-нибудь маленьком поселении или деревушке в невесть каком захолустье – Ло’Грину и вовсе становилось дурно в таких местах. Вслух он не говорил, но в мыслях у него постоянно витали формулировки типа «деревенщины», «недалёкие провинциалы», «бескультурье», «дремучая глухомань».

Поэтому ему всегда было радостно возвращаться после дел на стороне обратно в столицу. Всегда радостно, когда, сойдя с поезда, Ло’Грин бросал первый взгляд на главное здание столичного вокзала – и не какого попало, а самого Королевского Вокзала!