Двор Опалённых Сердец

Жар разлился по телу – предательский, опасный, совершенно неуместный.

Но я не дала ему увидеть это. Вместо этого я развернулась на пятках и шагнула в номер, бросив через плечо:

– Жду доказательств, ваше величество. Пока что счёт не в твою пользу.

Его тихий смех последовал за мной в темноту – низкий, обещающий, полный вещей, о которых я старалась не думать.

Чёртов. Самоуверенный. Невыносимый. Фейри.

***

Номер семнадцать встретил нас запахом затхлости и дешёвого моющего средства, который въелся в стены так глубоко, что никакое проветривание не помогло бы.

Комната была крошечная. Одна двуспальная кровать с покрывалом цвета увядшей розы. Тумбочка с облупившейся краской. Стул с треснувшей спинкой. Окно с грязными шторами, сквозь которые просачивался розовый неоновый свет – мигающий, тревожный, бьющий по нервам.

Я бросила рюкзак на кровать – он упал с глухим стуком, взметнув облако пыли, которая закружилась в тусклом свете из окна.

Оберон замер на пороге.

Его взгляд скользнул по комнате – кровать, стул, пространство между ними размером с почтовую марку – и что-то дрогнуло в золотых глазах.

– Одна кровать, – констатировал он.

– Поздравляю, ты умеешь считать. – Я стянула куртку, и холодный воздух обжёг разгорячённую кожу. – Спишь на полу. Или на стуле. Выбирай.

Он посмотрел на пол – на ковёр с пятнами неопределённого происхождения, на котором, вероятно, обитали формы жизни, ещё не открытые наукой.

– Ты серьёзно.

– Абсолютно. – Я повернулась к нему, скрестив руки на груди. – Я девушка. У меня до недавнего времени была сломана нога. Я спасла тебя от мафии, от диких фейри. И я единственная, кто сейчас работает над тем, чтобы найти твой чёртов Осколок. – Пауза. – Так что кровать – моя. А твои проблемы со сном – твои.

Золотые глаза сузились.

– У меня разбито лицо.

– У тебя синяк на лице. Разница. – Я села на край кровати, и пружины жалобно скрипнули. – И кстати, я тоже выгляжу как дерьмо. Не спала нормально дня три. Так что нет, аргумент не принимается.

Тишина натянулась – упругая, звенящая.

Потом его плечи расслабились. Чуть-чуть. Едва заметно.

Он шагнул внутрь, закрыл дверь.

– Ты невозможна, – пробормотал он, проходя к стулу.

– Уже слышала. – Я потянулась к рюкзаку, начала вытаскивать ноутбук. – Теперь заткнись. Мне нужно работать.

Он опустился на стул – медленно, с осторожностью человека, чьи мышцы всё ещё помнят боль – и откинулся на спинку. Скрестил руки на груди и уставился на меня.

Я почувствовала его взгляд на коже – тяжёлый, жгучий, как прикосновение.

– Перестань пялиться, – буркнула я, открывая ноутбук.

– Я не пялюсь.

– Пялишься.

– Наблюдаю. – В голосе прозвучало что-то тёплое. – Есть разница.

– Нет, разницы нет. – Я подняла взгляд, и наши глаза встретились. Золото в полумраке. Неоновый свет мигал за окном, отбрасывая тени на его лицо – резкие скулы, сильная челюсть, губы, изогнутые в почти-улыбке. – Это буквально одно и то же.

– Мне интересно, – произнёс он просто.

– Что интересно?

– Ты. – Пауза. – То, как ты работаешь. Как твои пальцы двигаются по клавишам – быстро, уверенно, будто танцуют. Как ты хмуришься, когда что-то не получается. Как прикусываешь губу, когда сосредотачиваешься.

Воздух застрял в горле.

– Я не прикусываю губу.

Его губы дрогнули. Улыбка стала шире – хищная, довольная.

– Прикусываешь. Вот прямо сейчас.

Я осознала, что зубы впились в нижнюю губу. Мышцы челюсти напряглись. Вкус крови – солёный, металлический – на языке.

Резко разжала челюсть.

– Заткнись.

Он засмеялся – тихо, низко, и звук прокатился по комнате, заполняя пространство между нами. Тёплый. Опасный. Обволакивающий, как дым.

Моё сердце пропустило удар.

Чёрт.

Я уставилась в экран, заставляя пальцы двигаться. Печатать. Работать. Игнорировать то, как его взгляд ощущается на коже. Игнорировать то, как мои щёки горят. Игнорировать то, как что-то сжимается в груди – горячее, пульсирующее, невозможное.

Я потеряла счёт времени – может, прошёл час, может, больше. Пальцы летали по клавишам. Вкладки множились. Коды. Взломы. Обходные пути через защиту Холлоуэя.

Я нашла список гостей – защищённый трёхуровневым шифрованием, который сломался за двадцать минут. Скопировала. Изучила.

Лорд Эштон. Леди Виктория Крайк. Сэр Николас Вильсон.

Старые деньги. Старые семьи. Имена, которые встречались в хрониках Таймс и на благотворительных вечерах.

Мне нужна была легенда. Убедительная. С прошлым, которое можно проверить, и биографией, которая выдержит поверхностное расследование.

Я переключилась на генератор поддельных документов – старый инструмент, которым пользовалась года три назад для другой работы. Ввела данные.

Имя: Катарина Стерлинг

Статус: Наследница благотворительного фонда

Компания: Sterling Heritage Trust

Сопровождающий: …

Пальцы замерли.

Сопровождающий.

Оберон.

Ему нужно имя. Личность. История.

Я подняла взгляд.

Он всё ещё сидел на стуле, но поза изменилась – не напряжённая, как раньше. Расслабленная. Почти ленивая. Одна нога закинута на другую, руки скрещены, голова слегка наклонена, золотые глаза полузакрыты.

Но он не спал.

Я видела, как его взгляд скользнул ко мне – быстро, украдкой – и тут же вернулся к окну.

Свет неона мигал. Падал на его лицо – розовый, тревожный, отбрасывая тени в углублениях под скулами, в изгибе губ.

Красивый. Даже с синяком. Может, особенно с синяком. Он делал его… реальнее. Опаснее. Человечнее.

Хватит, Кейт.

– Как тебя будут звать? – спросила я, и голос прозвучал хрипло.

Он открыл глаза. Полностью. Золото в полумраке.

– Что?

– На балу. Тебе нужно имя. – Я повернула ноутбук к нему. – Что-то аристократическое. Британское. Убедительное.

Он задумался. Пальцы постучали по локтю – медленно, ритмично, как счёт секунд.

– Феликс, – произнёс он.

Я подняла бровь.

– Феликс?

– Значит "удачливый". – Краешек губ дрогнул. – Ирония.

Усмешка сорвалась с моих губ прежде, чем я успела её остановить.

– Феликс… что? Нужна фамилия.

Пауза.

– Торнхилл. – Он пожал плечами. – Звучит достаточно напыщенно?

Я проговорила имя вслух, проверяя звучание.

– Феликс Торнхилл. – Перекатила слова на языке. – Да. Подходит. – Пальцы вернулись к клавишам. – Значит, ты мой… что? Консультант? Партнёр по фонду?

– Любовник.

Пальцы замерли.

Сердце ударило в рёбра – один раз, сильно, болезненно.

– Что? – выдохнула я.

– Мы пара. – Он наклонился вперёд, локти на коленях, золотые глаза прикованы ко мне. – Молодая наследница и её спутник. Это объяснит, почему мы вместе. Почему держимся близко. Почему ты мне доверяешь.

Воздух в комнате стал гуще. Тяжелее.

– Мы уже притворялись, – пробормотала я. – В кафе.

– Именно. – Он не отводил взгляда. – И это сработало. Люди поверили. Потому что любовь – это прикрытие, которое не требует объяснений. – Пауза. – Никто не задаст вопросы паре. Никто не усомнится.

Логика была… правильной.

Идеальной.

Но мысль о том, чтобы стоять рядом с ним в вечернем платье, притворяться, что я его, что мы…

Желудок скрутило узлом.

– Ладно, – выдавила я. – Пара. Но никакого… – Я махнула рукой расплывчато. – …лишнего.

Его губы изогнулись в улыбке – медленной, хищной, обещающей.

– Конечно, – пробормотал он мягко. – Никакого лишнего.

Я не поверила ни на секунду.

***

Два часа спустя.

Глаза горели – сухие, воспалённые, будто в них насыпали песка. Спина ныла. Шея затекла. Но работа была сделана.

Я создала нам цифровые следы – банковские счета с историей транзакций на сотни тысяч фунтов, профили в социальных сетях с фотографиями с благотворительных вечеров (украденные с чужих страниц, отфотошопленные так, чтобы лица были размыты, но узнаваемы), упоминания в светских хрониках. Катарина Стерлинг существовала уже три года, спонсировала реставрацию викторианских особняков и коллекционировала редкие артефакты. Её спутник, Феликс Торнхилл, был консультантом по античному искусству с безупречной родословной и склонностью к закрытым аукционам.

Идеальная пара для маскарадного бала.

Осталось последнее – приглашения.

Я взломала систему рассылки Холлоуэя, скопировала шаблон, внесла наши имена в список гостей в самый конец, где их вряд ли проверят. Один клик – и два приглашения ушли на печать в ближайшую типографию, работающую круглосуточно.

Я откинулась на подушки, и кровать заскрипела – жалобно, протяжно. Закрыла ноутбук. Выдохнула – долго, медленно, чувствуя, как напряжение уходит из плеч, из шеи, оседает где-то внизу живота тяжёлым грузом усталости.

– Готово, – пробормотала я в тишину, закрывая глаза. – Мы в списке. Завтра заберём приглашения.

Тишина.

Слишком долгая тишина.

Я открыла один глаз.

Оберон всё ещё сидел на стуле, но тело его обмякло. Голова склонилась набок, прислонившись к стене. Глаза закрыты. Ресницы – длинные, тёмные – веером лежали на скулах. Дыхание ровное, глубокое, грудь поднималась и опускалась в медленном, гипнотическом ритме.

Он спал.

Я застыла, наблюдая.

В полумраке, под мигающим неоном, он выглядел… другим. Моложе. Уязвимее. Линии напряжения, которые обычно были вырезаны на его лбу, между бровями, разгладились. Губы слегка приоткрыты. Дыхание мягкое, почти беззвучное.

Он выглядел как человек. Не как король. Не как бессмертный фейри, правивший Летним двором сотни лет.

Просто… измученный мужчина, который слишком долго держался. Который забыл, как отпускать.

Что-то сжалось в груди – тугое, болезненное, словно кто-то намотал проволоку вокруг сердца и медленно затягивал.

Не смотри на него так, Кейт.

Но я не могла оторвать взгляд.

Чёрт.

Я не должна была этого чувствовать.

Не должна была замечать, как его ресницы дрожат во сне. Как губы расслабились. Как руки, обычно напряжённые, готовые к драке, лежат безвольно на коленях.

Не должна была хотеть… что? Коснуться? Убрать прядь волос, упавшую на лоб? Проверить, тёплый ли он?

Это опасно, Кейт. Опасно и глупо.

Но я всё равно сделала это.

Я тихо сползла с кровати, осторожно перенося вес на исцелённую ногу. Лёгкое покалывание в лодыжке – будто отсидела, – но не боль. Зелье Морриган сделало своё дело. Подошла к шкафу на носках, стараясь не скрипеть половицами.

Вытащила единственное тонкое одеяло – серое, с запахом нафталина и старости, грубое на ощупь, но тёплое.

Подошла к нему. Осторожно. Беззвучно. Каждый шаг – как шаг по минному полю.

Накинула одеяло на его плечи.

Мир взорвался движением.

Он дёрнулся. Инстинкт сработал раньше, чем сознание. Мышечная память хищника, который никогда не спит по-настоящему. Золотые глаза распахнулись, дикие и спутанные, полные остатков сна и чего-то первобытного.

Его рука метнулась вверх молниеносно, и пальцы сомкнулись на моём запястье раньше, чем я успела вдохнуть. Раньше, чем успела отпрыгнуть.

Захват был железным. Пальцы обхватили кость крепко, неумолимо, как тиски. Не больно, но я не могла вырваться. Тепло его кожи просочилось сквозь мою, жгучее и пульсирующее, слишком реальное. Я почувствовала его пульс под пальцами. Быстрый. Сильный. Ударяющий в ритме моего собственного.

Мы замерли.

Его взгляд встретился с моим. Всё ещё дикий, полный остатков сна и инстинкта, который шептал: угроза, опасность, защищайся.

Секунда.

Две.

Вечность.

Его взгляд упал на моё лицо – близко, слишком близко – и что-то изменилось в золотых глазах. Потемнело. Смягчилось.

Я видела момент, когда он понял, что это я. Что я не угроза.

Что я… помогала.

Пальцы разжались. Медленно. Неохотно.

– Кейт, – выдохнул он хрипло, и голос прозвучал ниже, чем обычно. Сонный. Опасный. Сырой. – Прости. Я…

– Всё нормально, – перебила я, потирая запястье. Кожа горела там, где он касался – жгучая, пульсирующая, будто его пальцы оставили ожоги. – Рефлекс. Я понимаю.

Он посмотрел на одеяло на плечах. Потом на меня. Что-то мелькнуло в золотых глазах – удивление? непонимание? – и я не смогла расшифровать.

– Зачем? – спросил он тихо.

– Потому что ты идиот, который заснул на стуле, – буркнула я, отступая на шаг. Нужна была дистанция. Пространство между нами. – И я не хочу, чтобы ты замёрз и умер до того, как мы найдём твой Осколок. Чисто практические соображения.

Его губы дрогнули. Улыбка – медленная, тёплая, разрушительная.

– Конечно. Практические.

– Именно.

Он потянул одеяло выше, укутываясь, и выдохнул что-то неразборчивое в ткань. Голос прозвучал мягко. Интимно.

– Маленькая дерзость.

Моё сердце пропустило удар.

Я вернулась к кровати, чувствуя, как щёки горят в темноте.

Идиот. Он идиот.

А я…

Я закрыла глаза, чувствуя, как его голос – мягкий, тёплый, интимный – эхом отзывается в груди.

Я ещё большая идиотка.

***

Я проснулась от холода.

Комната была погружена в темноту – неон за окном погас, оставив только слабый, призрачный свет уличного фонаря, просачивающийся сквозь щели в шторах. Тишина. Глубокая. Густая. Давящая.

Я лежала на кровати, свернувшись калачиком, обхватив себя руками. Зуб на зуб не попадал. Дрожь сотрясала тело – мелкая, неконтролируемая, идущая изнутри, из костей, из самой сути.

Чёрт. Когда стало так холодно?

Я отдала ему единственное одеяло.

Гениально, Кейт. Просто охренительно.

Я попыталась заснуть снова. Зажмурилась. Стиснула зубы до боли в челюсти. Натянула куртку поверх себя – бесполезно, слишком тонкая, ткань не держала тепло.

Холод пробирался сквозь одежду, сквозь кожу, добирался до костей – ледяной, пронизывающий, безжалостный.

– Кейт.

Я замерла.

Его голос в темноте – низкий, хриплый от сна, обволакивающий.

– Ты дрожишь.

– Нет, – солгала я, и зубы предательски клацнули, разрушая ложь.

Тишина. Я почувствовала его взгляд в темноте – тяжёлый, оценивающий.

Потом – шорох ткани. Скрип стула. Шаги по полу – босые ноги по грязному ковру, мягкие, почти беззвучные.

Кровать прогнулась под его весом.

Матрас накренился в его сторону, и я почувствовала его тепло – волной, обещанием, спасением.

Я открыла глаза.

Оберон лёг рядом – на краю, оставляя между нами пространство в ладонь, невидимую границу – и накинул одеяло на нас обоих. Ткань упала мягко, укрывая, и его запах окутал меня – лес, дождь, что-то дикое и древнее.

– Что ты делаешь? – выдохнула я, не двигаясь, не смея пошевелиться.

– То, что должен был сделать час назад, – ответил он спокойно, и голос прозвучал так близко, что я почувствовала вибрацию в воздухе. – Делюсь одеялом.

– Я не просила…

– Ты отдала мне единственное одеяло. – Он лёг на спину, скрестив руки под головой, глядя в потолок, а не на меня. – И теперь замерзаешь. Это глупо.

– Я не замерзаю.

Он повернул голову. Посмотрел на меня – долго, оценивающе, и даже в темноте я видела золото глаз, отражающее слабый свет уличного фонаря. Жидкое. Горящее.

– Ты дрожишь, – повторил он тихо, и в голосе прозвучало что-то мягкое. Заботливое. – Твои губы посинели. Руки трясутся. – Пауза. Его взгляд не отпускал меня. – Перестань упрямиться и просто… ляг нормально. Нам обоим нужен сон. А для этого нужно тепло. Логика, Кейт. Чистая логика.

Логика. Снова чёртова логика.

Я стиснула зубы и повернулась на бок, спиной к нему. Натянула одеяло до подбородка, зарылась в него, впитывая остатки его тепла.

– Если ты попробуешь что-то ещё…

– Успокойся, – усмехнулся он в темноте, и я услышала улыбку в голосе. – Я слишком устал для "чего-то ещё".

Я фыркнула.

Тишина опустилась снова. Его дыхание – ровное, глубокое – за спиной. Тепло его тела просачивалось сквозь пространство между нами – медленно, постепенно, волнами, успокаивающе.

Дрожь начала утихать. Мышцы расслабились. Пальцы перестали дрожать.

Я закрыла глаза.

Это ничего не значит. Просто практичность. Выживание. Два человека, делящие тепло, чтобы не замёрзнуть.

Но когда сон начал утягивать меня вниз – в тёплую, тёмную, бархатную глубину – последней мыслью было то, как безопасно я себя чувствую.

Впервые за дни.

Впервые за… годы?

***

Утро.

Я проснулась от света – тёплого, золотого, просачивающегося сквозь щели в шторах полосами, отбрасывающими узоры на противоположную стену. Воздух был тяжёлым. Густым. Пахло чем-то… хорошим. Лесом после дождя. Мокрой землёй. Чем-то диким, древним, невозможным в этом грязном мотеле посреди Белфаста.

Я открыла глаза медленно, с трудом, будто веки налились свинцом.

И поняла три вещи одновременно.

Первое: я лежала не на краю кровати.

Второе: я лежала посередине, свернувшись калачиком, и моя голова покоилась на чём-то тёплом и твёрдом.

Третье: его рука обнимала меня за талию.

О нет.

Сердце остановилось – на удар, на вечность – потом взорвалось, колотясь так сильно, что я была уверена: он услышит. Он почувствует. Каждый удар отдавался в висках, в горле, в кончиках пальцев.

Я не двигалась. Не дышала.

Моя голова лежала на его плече – в углублении между плечом и грудью, идеально подходящем, будто создана для этого. Его рука лежала на моей талии – тяжёлая, расслабленная, пальцы слегка впились в ткань моей футболки, удерживая. Не насильно. Не грубо. Просто… удерживая. Как якорь.

Наши ноги переплелись под одеялом – его икра между моих, колено прижато к бедру. Тепло его тела окутывало меня, просачивалось сквозь одежду, оседало под кожей, в костях.

Я чувствовала каждый вдох его груди под моей щекой – медленный, ровный, гипнотический. Подъём. Опускание. Подъём. Опускание. Сердцебиение гулко стучало у меня под ухом – сильное, размеренное, живое.

Запах его окутывал – дождь, лес, что-то дикое, что не должно было существовать в человеческом теле, но существовало. Пьянящее. Опасное.

Как мы… когда…

Воспоминания были расплывчатыми. Холод. Он лёг на край кровати. Пространство между нами. Но потом… сон. Темнота. Инстинкт искать тепло.

Мы заснули. И наши тела… притянулись друг к другу.

Паника поднялась волной – холодная, острая, сдавливающая горло.

Отодвинься. Сейчас же. Пока он не проснулся. Пока не понял.

Я осторожно – мучительно медленно – начала поднимать голову.

Рука на моей талии напряглась. Пальцы впились сильнее, останавливая движение.

– Не уходи, – пробормотал он сонно, и голос прозвучал как тёплый мёд, стекающий по коже. Густой. Низкий. Обволакивающий, забирающийся под кожу, оседающий в лёгких.

Воздух застрял в горле.

Я застыла.

– Оберон…

– Ещё пять минут, – прошептал он, не открывая глаз. Его рука притянула меня ближе лёгким движением, устраняя последние сантиметры между нами. Ладонь скользнула ниже по талии и там замерла. Не хватая. Не требуя. Просто держа, как будто я была единственным, что не давало ему раствориться. Моя грудь прижалась к его боку, нога скользнула выше по его бедру, подбородок коснулся моей макушки. – Здесь тепло.

Моё сердце билось так громко, что я слышала пульс в ушах – оглушающий, пугающий.

– Ты… ты проснулся? – Голос прозвучал хрипло, слабо, предательски.

– Мм, – неопределённый звук. Не подтверждение. Не отрицание. Что-то среднее.

– Оберон, – повторила я тверже, собирая остатки воли в кулак. – Отпусти.

Секунда. Две. Три.

Потом золотые глаза открылись – медленно, лениво, как кот, просыпающийся после долгого сна на солнце – и встретились с моими.

Осознание пришло.

Я видела, как оно накатило волной – туман рассеялся, сон ушёл, реальность вернулась. Его взгляд метнулся вниз – к его руке на моей талии, к тому, как мои пальцы сжимали его футболку, к переплетённым ногам, к тому, как мы лежали, свернувшись вместе, как…

Как любовники.

Его тело напряглось. Мышцы под моей щекой превратились в камень.

Рука отпустила меня так резко, будто моё прикосновение обожгло. Будто я была огнём, который он не смел касаться. Он отодвинулся к самому краю кровати – быстро, почти неуклюже, совершенно не по-королевски – и сел, отворачиваясь, пряча лицо.

Молчание. Тяжёлое. Напряжённое.

– Инстинкт, – произнёс он наконец, и голос прозвучал ровно. Слишком ровно. – Тела ищут тепло. Ничего больше.

Я села, натягивая одеяло до подбородка. Прикрытие. Защита. Что-то, за чем можно спрятаться. Сердце колотилось так громко, что я была уверена – весь мотель слышит.

– Именно, – выдавила я. – Ночью было холодно. Мы искали тепло. Обычная физиология.

– Обычная, – эхом повторил он, всё ещё не оборачиваясь. Плечи напряжены. Спина прямая. Руки сжаты в кулаки на коленях.

Ничего больше.

Ложь. Такая очевидная, что я почти задохнулась от неё.

Но я не могла… Не сейчас. Не когда всё было так запутано.

Тишина натянулась между нами – упругая, звенящая, как струна перед разрывом.

Я видела, как мышцы его спины двигаются под тонкой футболкой. Как он дышит – глубоко, медленно, контролируя каждый вдох. Считая. Успокаиваясь.

Скажи что-нибудь. Разрушь эту тишину.

Я сползла с кровати, босыми ногами коснувшись холодного пола, и схватила куртку со стула. Натянула её, занимая руки, давая себе задачу.

– Мне нужно забрать приглашения, – пробормотала я, застёгивая молнию. Металл холодный под пальцами. – И забрать костюмы для бала у моего контакта. – Я рискнула взглянуть на него.

Он наконец обернулся. Посмотрел на меня – долго, изучающе, золотые глаза искали ложь, искали правду, искали что-то, чего я не хотела показывать.

– Ты всё устроила?

– Ещё вчера, – ответила я, встречая его взгляд. – Пока ты спал на стуле.

Что-то мелькнуло в его глазах – уважение? признание? – и краешек губ дрогнул. Не улыбка. Что-то более глубокое.

– Тогда пошли, – он встал, потянулся, и позвонки хрустнули. Футболка задралась, обнажая полоску кожи над поясом джинсов – плоский живот, чётко очерченные мышцы, синяк на боку, желтовато-зелёный по краям.

Я отвела взгляд, но слишком поздно.

Образ выжегся в памяти – мышцы, кожа, синяк на боку, который я хотела коснуться, проверить, болит ли ещё.

Не смотри. Не думай. Работай.

Но я уже смотрела. И уже думала.

И это было проблемой.

***

Час спустя в типографии на окраине мы забрали приглашения – два плотных конверта кремового цвета с золотым тиснением и восковой печатью цвета бургундского вина. Идеальные. Неотличимые от настоящих, если не присмотреться слишком близко.

Если не проверить код на обратной стороне – магнитную полосу, встроенную в тиснение, которую считывают на входе.

Проблема на потом.

Печатник – пожилой мужчина с дрожащими руками и острым взглядом – не задал ни одного вопроса. Взял деньги. Отдал конверты.

Мы вышли на улицу, и холодный мартовский ветер ударил в лицо, трепля волосы, принося запах выхлопных газов и жареной еды из кафе за углом.

Оберон прищурился, глядя на поток машин, на толпу людей, снующих мимо, погружённых в свои телефоны, в свои жизни. Его челюсть напряглась.

– Как вы это выносите? – пробормотал он, почти себе под нос.

– Что? – я обернулась.

– Весь этот… шум. – Он провёл рукой по лицу. – Металл. Дым. Всё мёртвое. Даже воздух пахнет смертью.

Я посмотрела на город глазами того, кто помнил леса, дворцы под открытым небом, мир, где магия текла в каждом листе.

– Привыкаешь, – сказала я тихо. – Или умираешь.

Его взгляд метнулся ко мне. Золотые глаза потемнели.

– Я не собираюсь умирать здесь.

– Я тоже.

Я держала конверты в руках, чувствуя вес бумаги, вес лжи, вес всего, что могло пойти не так.

– Один шаг сделан, – пробормотала я, разглядывая тиснение – вензель Холлоуэя, идеально скопированный.

– Теперь одежда, – Оберон стоял рядом, руки в карманах, взгляд устремлён на оживлённую улицу. – Ты сказала, у тебя есть контакт.

– Да. – Я убрала конверты в рюкзак. – Её зовут Лекси. Она… занимается определёнными вещами. Достаёт то, что трудно достать. Без вопросов.

– Звучит как преступница.

– Она и есть преступница, – усмехнулась я. – Но надёжная. Когда у тебя нет семьи, нет дома, нет никого, кто прикроет спину… ты учишься ценить людей, которые платят долги. – Я встретила его взгляд. – Лекси платит долги.

Что-то изменилось в его лице. Смягчилось.

– У тебя нет семьи?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, острый.

Я отвела взгляд.

– Не той, что имеет значение.

Он не ответил. Но я почувствовала его взгляд – долгий, оценивающий, полный чего-то, что я не хотела расшифровывать.

Не спрашивай. Пожалуйста, не спрашивай.

Он не спросил.