Алый рассвет будущего

Глава 9 Кассиан

Тишина в операционном зале была взвинчена до предела, как струна перед самым щипком. Воздух трещал от подавленного напряжения техников, от тихого гула машин, от моего собственного учащенного дыхания. На центральном экране, в высочайшем разрешении, застыла она. Моя Клара. В моем платье. Боже правый, как оно на ней сидело. Алый шелк облегал ее бедра подчеркивая каждую линию, каждый изгиб. Ткань была тоньше, чем я приказал – легкий намек на прозрачность при определенном освещении. И сейчас, под софитами, я видел смутный силуэт ее длинных, сильных ног, тень между ними, упругие очертания ягодиц. Она была закутана в мою милость, и это зрелище было слаще любого вина.

Я провел языком по сухим губам. Мое сердце забилось часто и громко, отдаваясь глухим стуком в висках. Я представил, как этот шелк шуршит под моими пальцами. Как он рвется. Как холодная ткань внезапно сменяется теплотой ее кожи, покрытой мурашками от страха и… чего -то еще. Я бы заставил ее испытать что -то еще. Я бы свел ее с ума между страхом и наслаждением, пока она не перестала бы понимать, где кончается одно и начинается другое.

И он… Этот грубый, неотесанный солдафон. Мое возбуждение, такое острое и сладкое, сменилось ледяной волной раздражения. Он посмел. Посмел встать и испортить момент своим примитивным жестом. Я наблюдал, как его мышцы напряглись под серой тканью, как сок яблока брызнул на его ладонь. Грубо. По -скотски. И… черт возьми, до невозможности сексуально. В этом была какая -то животная сила. Ненависть и вожделение – две стороны одной медали, и я ощущал их обе с одинаковой интенсивностью.

Он бросил ей этот смятый плод. Сказал свои ничтожные слова. И посмотрел на нее. Не так, как смотрят на женщину. Как смотрят на равного. На воина. Я громко выдохнул, заставив пару техников вздрогнуть.

– Увеличьте фокус на ней. Только на ней, – бросил я.

Камеры послушно приблизили ее лицо. Капли от яблока, словно слезы или капли крови, застыли на шелке у ее ног. Она смотрела на них, а я смотрел на нее. На ее губы, приоткрытые от испуга и волнения. На грудную клетку, вздымавшуюся под алым шелком учащенно, почти трепетно. Я представил, как мои пальцы скользят по этому шелку, чувствуя под ним бешеный стук ее сердца. Как мои губы прижимаются к ее шее, впиваясь в место, где пульсирует жилка. Как она замирает, затаив дыхание, не в силах пошевелиться, вся во власти смеси ужаса и пробуждающегося желания…

Она подняла на него глаза. И кивнула. Этот едва заметный кивок, молчаливое соглашение между ними, был для меня пощечиной. И самым сильным афродизиаком, который я когда -либо испытывал. Ревность, острая и обжигающая, пронзила меня, как ток. Моя игрушка. Мое произведение искусства. Мое.

Я хотел быть там. Не наблюдать через экран. Чувствовать напряжение между ними физически. Встать между ними, провести рукой по ее щеке, заставить ее смотреть на меня, а не на него. А его… его заставить наблюдать. Связать его, заставить смотреть, как я развязываю пояс этого платья, как шелк соскальзывает с ее плеч, обнажая грудь, как я прижимаю ее к холодной стене, а он бессилен сделать что -либо, кроме как наблюдать, как наливаются кровью ее соски, как ее тело выгибается под моими ладонями…

Я сжал ручки кресла так, что костяшки побелели. Мое собственное тело отозвалось на эту фантазию настойчивым, требовательным пульсом. Нужно было успокоиться. Контроль. Всегда контроль.

– Техник, – голос мой прозвучал как ледяная сталь. – Внесите коррективы в сценарий первого испытания. Я хочу, чтобы они оказались вместе. Дон и Клара. Изолируйте их. Создайте интимную обстановку.

Техник замер, удивленный.

– Но первоначальный план… – начал он.

– Первоначальный план – это то, что я говорю в данный момент! – я не повысил голос, но он прозвучал так, что техник съежился. – Создайте туннель с биологической угрозой. Не смертельной. Дезориентирующей. Вызывающей. Повышенную сенсорную восприимчивость. И киньте их туда. Вместе.

Он закивал и застучал по клавишам, торопясь исполнить. Да. Я хотел видеть их наедине. Хотел видеть, как они будут бороться с угрозой, друг с другом, с самими собой. Хотел видеть, как их тела будут соприкасаться в полумраке, в липком, душном страхе. Как ее шелк будет прилипать к потной коже. Как его грубые руки будут хватать ее, чтобы защитить или чтобы навредить. Я хотел посмотреть, выдержит ли их молчаливый союз испытание страхом и плотью. Или он рассыплется, превратившись в грубый, животный секс. А может быть, и то, и другое. Это было бы восхитительно.

Я снова посмотрел на экран. Они все еще стояли в зале, избегая взглядов друг друга, но связь между ними была уже как наэлектризованный воздух перед бурей. Я откинулся на спинку кресла, наконец позволив себе улыбнуться. Возбуждение медленно отступало, сменяясь сладким, томным предвкушением. Я провел рукой по паху, чувствуя под тканью костюма напряженную плоть. Скоро. Скоро я получу свое личное шоу.

– Принесите мне вина, – лениво бросил я ассистенту. – И отключите звук в зале. Мне не интересно слушать их жалкое бормотание. Я хочу просто смотреть.

На экране Клара машинально поправляла прядь волос. Ее пальцы дрожали.

О, моя дорогая. Трепещи. Скоро ты узнаешь, что такое настоящая игра. И я буду там. В каждом твоем вздохе, в каждом прикосновении этого животного к тебе, в каждой капле пота на твоей коже. Я буду там, как бог, как любовник, как палач. И это будет прекрасно.

Глава 10 Клара

Алое платье жгло кожу, как клеймо. Каждый взгляд, брошенный в мою сторону, был уколом. Я стояла, пытаясь дышать ровно, впиваясь ногтями в ладони. Сжатые кулаки скрывались в складках шелка. Я не смотрела на Дона. Его поступок – тот смятый плод, эти слова – висели между нами тяжелым, невысказанным договором. Он меня не защитил. Он отметил. Как волк метит территорию, предупреждая других. И в этом был свой ужасный смысл.

Внезапно сладкая музыка сменилась пронзительным, тревожным гулом. Свет в зале погас, оставив нас в кромешной тьме. Кто-то вскрикнул от испуга. Послышались нервные движения, учащенное дыхание. Голос Кассиана прозвучал уже без насмешки, с холодной, металлической повелительностью.

– Первое испытание начинается. Проследуйте к мигающим указателям. Не отставайте. Отстающие будут немедленно деактивированы.

В стенах загорелись тусклые синие стрелки, пульсируя в такт моему бешеному сердцу. Они вели к одному из проходов – темному, зияющему пустотой. Движение началось сразу, хаотично и панически. Все ринулись к выходу, толкаясь, стараясь не оказаться последним. Меня оттолкнули в сторону, алый шелк зацепился за чью-то руку, раздался неприличный звук рвущейся ткани. Плечо оголилось, коснувшись холодного воздуха.

Я не видела Дона в давке. Я только старалась держаться на ногах, пропуская вперед самых испуганных, самых слабых. Инстинкт, выученный в Секторе: никогда не беги первым в неизвестность, но и не оставайся последним. Темный проход оказался узким туннелем. Стены были липкими и влажными на ощупь, от них исходил странный, сладковато-гнилостный запах. Воздух стал густым, трудно дышать. Сзади донесся резкий щелчок – выход захлопнулся. Мы были в ловушке. Идти пришлось гуськом, почти на ощупь. Я слышала тяжелое дыхание впереди идущего, сзади на меня наступали на пятки. Платье цеплялось за шершавые стены, с каждым шагом обнажая все больше кожи. Я чувствовала себя абсолютно голой, уязвимой. Взгляд ведущего, невидимый, но ощутимый, казалось, следил за каждым моим шагом, за каждым вздохом.

Внезапно туннель дрогнул. С потолка посыпалась мелкая, липкая пыль. Воздух наполнился странным, опьяняющим ароматом – смесью меда и горького миндаля. Я закашлялась, глаза начали слезиться. Впереди раздался крик, потом глухой удар. Шествие остановилось. «Ловушка!» – кто-то прокричал, и его голос прозвучал странно, замедленно, будто пьяный.

Паника, густая и слепая, прокатилась по туннелю. Кто-то рванулся назад, толкая других. Кто-то упал. Я прижалась к стене, пытаясь избежать давки. Сердце колотилось где-то в горле. Липкая пыль оседала на коже, вызывая легкое, покалывающее жжение. Тело стало ватным, мысли путались. Я чувствовала странную слабость, головокружение. И… жар. Разливающийся по жилам томный, опасный жар. Это был не яд. Это было что-то другое.

Внезапно сильная рука схватила меня за запястье. Грубо, почти больно. Я вскрикнула, пытаясь вырваться, но захват был как железные тиски.

– Не двигайся, дура, – просипел знакомый хриплый голос у самого уха. – Это пси-активный газ. Он бьет по мозгам. Двигаешься быстрее – вдыхаешь больше.

Дон. Он прижал меня к стене, своим телом прикрывая от бегущих в панике людей. Его грудь давила мне на спину, его дыхание обжигало шею. Он был огромным, твердым, реальным в этом опьяняющем хаосе. От него пахло потом, пылью и чем-то простым, мужским. Я замерла, ощущая каждый мускул его тела, каждое движение грудной клетки при дыхании. Жар внутри меня вспыхнул с новой силой. Это был не страх. Это было что-то древнее, животное, разбуженное вонючим газом и близостью этого грубого, опасного мужчины.

– Твое платье… черт, – он просипел с какой-то дикой злостью, и его рука скользнула по моей спине, где шелк был порван, обнажая кожу.

Его пальцы, шершавые и горячие, коснулись меня. Я вздрогнула, как от удара током. По коже побежали мурашки. Между ног предательски сжалось и стало тепло и влажно. Он тоже замер, почувствовав мою реакцию. Его дыхание стало еще более тяжелым. Мы стояли, прижатые друг к другу в липкой, душной тьме, и весь мир сузился до точки соприкосновения его руки с моей обнаженной кожей.

–Он… он это видит? – выдохнула я, и мой голос прозвучал чужим.

Дон хрипло рассмеялся прямо мне в ухо, и этот звук отозвался низким вибрационным эхом где-то глубоко внизу живота.

– Конечно, видит, красотка. Для него это и затеяно. Полюбуйся на свое шоу, ублюдок! – это он уже кричал в пустоту, в камеры, с силой сжимая мое запястье. – Нравится? Нравится, как мы тут пляшем?

Но его другая рука все еще лежала на моей спине. Большая, грубая ладонь. И он не убирал ее. Он водил ею вверх-вниз, по границе ткани и кожи, и это движение было уже не случайным. Оно было исследующим. Присваивающим. И самое ужасное – мое тело отзывалось. Предательски выгибалось навстречу этому грубому прикосновению. Жаждало его. Газ кружил голову, стирая страх, оставляя только обостренные, животные ощущения. Запах его кожи. Жар его тела. Жесткость его мышц под тонкой тканью.

Я повернула голову, и в темноте наши губы оказались в сантиметрах друг от друга. Я чувствовала его дыхание. Ощущала его взгляд, тяжелый и полный того же дикого, запретного влечения, что разрывало и меня изнутри. Он наклонился ближе. Его лоб уперся в мой висок.

– Держись, – просипел он, и в его голосе была не злоба, а какая-то отчаянная решимость. – Не дай ему этого. Не дай ему увидеть, как ты ломаешься.

Его слова были как ушат ледяной воды. Я зажмурилась, пытаясь совладать с телом, с разумом. Он был прав. Это была ловушка. Более изощренная, чем любая яма с кольями. Я кивнула, едва заметно, чувствуя, как его рука наконец убирается с моей спины. На коже осталось жгучее воспоминание о его прикосновении. Пространство между нами стало ледяным от внезапной потери тепла.

Газ начал рассеиваться. Впереди послышались голоса, свет фонарей. Испытание подходило к концу. Мы двинулись вперед, не глядя друг на друга. Его спина передо мной была напряженной, плечи – квадратными. На моем плече краснели следы от его пальцев. А под разорванным алым шелком кожа все еще горела.

Он выиграл. Он все это видел.

Глава 11 Дон

Тьма. Вязкая, липкая, сладкая тьма. Она лезла в легкие, в мозги, размягчая кости и волю. Пси-газ. Я знал этот душок. На Третьем уровне иногда использовали подобное, чтобы вымануть мутантов из нор. Ослабляет, дезориентирует, делает податливым. И еще кое-что… поднимает животное нутро наверх, стирая все надуманное. Он разъедал все защитные барьеры, оставляя лишь голые инстинкты, обнажая самые потаенные, самые темные желания, которые я годами хоронил глубоко внутри.

Впереди завопили. Задних затолкали. Стадо запаниковало. Идиоты. Бежать – значит, надышаться еще больше и свалиться первым. Я прижался к стене, пытаясь вдохнуть меньше этой дряни. В глазах плавало. Вспышки каких-то образов – не моих. Чужие. Гадкие. В ушах звенело. И по телу разливался этот стыдный, предательский жар. Сводило живот. Кровь гудела, как разогретый мотор, требуя выхода. Требуя… прикосновения. Требуя грубого, немедленного контакта, чтобы доказать самому себе, что я еще жив, что я все еще могу чувствовать что-то кроме боли и ярости.

И тогда я увидел ее. Алое пятно в полумраке. Она прижималась к стене, и шелк ее платья был порван на спине. Обнаженная кожа светилась мерзким матовым блеском в этом тусклом свете. Она была вся – воплощение того, против чего боролся мой разум. Хрупкость. Женственность. Добыча. И он, черт возьми, все это подстроил. Он ждал этого. Ждал, что я кинусь на нее, как животное. Или она ко мне. Или мы друг на друга. Злость, острая и ясная, пронзила ядовитый туман в мозге. Нет. Не дамся. Я не стану его зверем, его марионеткой, танцующей по первому зову химии. Я буду бороться, даже если мое тело предает меня с каждой секундой.

Я двинулся к ней, расталкивая обезумевших участников. Схватил ее за руку. Кость такая хрупкая под пальцами. Можно было сломать, даже не заметив. Она вскрикнула, пыталась вырваться. Инстинкт. Хороший. Но бесполезный. Я прижал ее к стене своим телом, заслонив от толпы. Газ был тут гуще. От ее шеи пахло теперь не только духами, но и страхом, и потом. Настоящим. Ее спина уперлась мне в грудь. Горячая. Мокрая от испарины. Шелк скользил под моей рукой, а под ним – живая, трепещущая плоть. И тогда я тронул ее. Не чтобы успокоить. Чтобы… почувствовать. Проверить. Рука сама легла на оголенный участок спины. Кожа оказалась на удивление нежной. Гладкой. И обжигающе горячей. Она была как раскаленный уголь, и я чувствовал, как этот жар прожигает меня до самого нутра, разжигая то, что я так старательно тушил.

Она вздрогнула. Не от страха. Иначе бы она вжалась в стену. Она выгнулась навстречу. Едва заметно. Ее тело отозвалось на прикосновение тихим, предательским вздохом. И мое тело ответило ему диким, постыдным напряжением. Меня будто ударило током. Жар хлынул в пах, заставив стиснуть зубы. Черт! Черт возьми! Так вот оно что. Он не просто так надел на нее эту тряпку. Он знал. Знал, что в этой вонючей темноте, под действием газа, я не выдержу. Захочу не убить. Захочу… обладать. Захочу почувствовать ее под собой, услышать ее хрип, почувствовать, как ее хрупкое тело ломается в моих руках, и это желание было настолько же отвратительно, насколько и непреодолимо.

Я засмеялся. Хрипло, зло. Ему это нравилось. Он где-то там смотрел и получал свое удовольствие. Я крикнул в пустоту, в его рожу, сжимая ее руку так, чтобы она почувствовала боль, чтобы помнила, кто я. Но другая моя рука… другая рука продолжала водить по ее коже. Понимая, запоминая каждую клеточку. И ей это нравилось. Ее дыхание сбилось. Она не отталкивала меня. Она замерла в этом противоречии между болью и зарождающимся удовольствием, между страхом и любопытством, и это было хуже любого сопротивления.

Я наклонился. Ее волосы пахли цветами и страхом. Губы были так близко. Я мог бы прикусить ее нижнюю губу, заставить вскрикнуть от боли и… чего-то еще. Я видел, как ее зрачки расширены. Не только от газа. От меня. И в этот миг я возненавидел ее. За эту слабость. За эту готовность поддаться. И возненавидел себя. За то, что хочу того же. За то, что мое тело, мой животный разум готовы предать все принципы ради минутной слабости, ради сомнительного удовольствия.

– Держись, – просипел я, упираясь лбом в ее висок, чтобы не сделать чего-то глупого. Чтобы не сорваться. – Не дай ему этого. Не дай ему увидеть, как ты ломаешься. Я говорил это ей. И себе.

Это была мантра. Стена, которую я пытался выстроить против газа, против ее тела, против своего же чёртова желания. Она кивнула. Еле слышно. И замерла. Я убрал руку с ее спины. Кожа под пальцами будто загорелась. Я отшатнулся, как от ожога. На моих пальцах остался ее запах, ее тепло, ее стыд, и я чувствовал, как это клеймо проникает под кожу, оставаясь со мной навсегда.

Газ начал слабеть. Сознание прояснялось, оставляя после себя стыд и злость. Горящую, как кислота. Я посмотрел на нее. Она стояла, не поднимая глаз, вся сжавшись. На ее плече краснели отпечатки моих пальцев. Как клеймо. Как доказательство моей слабости. Я развернулся и пошел вперед, не оглядываясь. Спина горела от ее взгляда. Я чувствовал его на себе. И чувствовал его взгляд. Кассиана. Он видел все. И он ликовал. Ее молчание было громче любого крика, и в нем я слышал и свой собственный позор, и его торжествующий смех.

Мы вышли из туннеля в какую-то новую залу. Воздух был чище. Остальные участники стояли, отряхиваясь, кто-то плакал. Я прошел мимо них, ища глазами воду. Мне нужно было смыть с руки ее запах. Ее прикосновение. Ее позорный жар. Мне нужно было смыть часть себя, ту часть, что поддалась, дрогнула, показала свою уязвимость.

Я нашел фонтанчик и сунул под струю голову, а потом руки. Холодная вода обожгла, принося долгожданное облегчение. Я дышал, как после долгого боя. Она вышла последней. Стояла в стороне, стараясь прикрыть разорванное платье. Алый шелк висел на ней клочьями, делая ее еще более уязвимой и… притягательной. Я сглотнул комок ярости. Даже сейчас, когда газ выветрился, ее вид заставлял кровь бежать быстрее, напоминая о том, что произошло, о том, что могло произойти.

Он все продумал. Он свел нас. Он заставил тронуть друг друга. Он посеял между нами эту искру. Теперь она тлела – грязная, опасная, постыдная. И я не знал, что страшнее – то, что она сейчас подойдет ко мне. Или то, что я сам захочу к ней подойти. Посмотрел на свои руки. Они все еще дрожали. Охота усложнилась. Появилась новая дичь. И я боялся, что это – я сам. Я боялся самого себя, того зверя, что он разбудил во мне, и того, какую цену мне придется заплатить, чтобы снова загнать его в клетку.

Глава 12 Кассиан

Операционный зал замер в почти религиозном молчании, нарушаемом лишь сдавленными вздохами и тихим щелканьем клавиш. Воздух был густым, тяжелым, пропитанным потом возбуждения и страха – их страха и моего наслаждения. Я не дышал – я вкушал его.

На главном экране, в кристально четком качестве, они были запечатлены в самом сердце моего творения. Мой дикарь и моя дикарка. Прижатые друг к другу в липком полумраке туннеля. Его мощная, скульптурная спина, напряженные плечи, закрывавшие ее. Ее изящная шея, запрокинутая в немом крике, алый шелк, порванный, обнажающий кожу, которая на инфракрасной камере горела жарким, соблазнительным заревом.

Я облизал пересохшие губы, чувствуя, как кровь тяжело и настойчиво пульсирует в висках, в паху. Это было прекраснее любой симфонии. Я приказал увеличить изображение, сфокусировавшись на его руке. Его рука. Большая, грубая, покрытая шрамами и следами недавно смытой грязи. Она лежала на ее обнаженной спине. Я видел, как его пальцы впивались в ее кожу, оставляя красные, яростные следы. Я видел, как ее мышцы подрагивали под этим прикосновением – не от боли. Нет. От ответного, дикого, животного трепета.

– Мастерски, – прошептал я, не в силах оторвать взгляд. – Абсолютно мастерски.

Он боролся. Я видел это по напряжению его челюсти, по тому, как его другая рука сжимала ее запястье так, что кости должны были трещать. Он ненавидел себя за это. Ненавидел ее за то, что она заставляла его чувствовать. Эта внутренняя борьба была слаще любой легкой победы.

И она… о, моя прекрасная Клара. Ее биометрия была похожа на огненную бурю. Учащенный пульс, всплеск кортизола, адреналина… и выброс окситоцина. Предательский, сладкий выброс. Ее тело предавало ее, отвечая на грубость животной готовностью. Она выгибалась ему навстречу, ее бедра непроизвольно двигались, ища опоры, трения. Шелк скрипел по ее влажной коже, и я мог почти слышать этот звук – похожий на стон.

Я провел ладонью по собственному бедру, чувствуя под тонкой тканью костюма жесткое, требовательное напряжение. Мое воображение уже рисовало продолжение. Его зубы на ее шее. Ее ногти, впивающиеся в его спину. Глухой, хриплый стон, который вырвется из его глотки, когда он войдет в нее, прижав к этой липкой стене. Ее тихий, прерывистый вопль – смесь боли, стыда и невыносимого, запретного наслаждения.

Я хотел быть там. Не просто наблюдать. Чувствовать запах их смешавшегося пота, слышать хриплое дыхание, видеть, как ее глаза закатываются от ощущений, которые она не в силах контролировать.

– Сэр, показатели достигают пика, – доложил техник дрожащим голосом. – Нужно ли… ослабить концентрацию?

– Ни в коем случае! – я чуть не закричал, заставляя его вздрогнуть. – Пусть тонут. Пусть захлебнутся в этом. Я хочу видеть, как они падают на дно.

Но они не падали. Он заговорил с ней. Уткнулся лбом в ее висок. Его губы были в сантиметре от ее кожи. Я видел, как ее веки дрожат, как она слушает его хриплый шепот. Что он ей говорил? Какие грубые, солдатские слова он шептал ей, пока их тела предавали их? Он приказывал ей держаться? Умолять? Молить его о большем?