Кусок взбесившейся глины

«Показалось! Показалось!» – твердила она себе. Не могло быть на шее синяка у аристократки. Женщина, пробегая мимо, ухватила платок, и плотнее прикрыла шею. А Маретту охватила дрожь. Впервые она осознала, что ее ненависть к Годфри, возможно, была напрасной. Она ненавидела за то, что он обманом украл ее, увел из дома, где она была в безопасности, где могла выйти замуж и стать хозяйкой дома. Но что если всё обман? Что если нигде нет безопасности, абсолютно никому нельзя верить, каждый мог причинить боль, независимо от того монах он, дворянин или ремесленник?

Эта мысль настолько ужаснула, что она отмахнулась от нее. Нет, не могло этого быть. Не могло. Ей надо сбежать от Годфри, вернуться к брату, там боли не будет. Только следовало тщательно продумать побег.

О чем Годфри говорил утром? Надо покинуть Королевство? Но, если он хотел бежать со своей родины, то, куда бы они ни собирался, он пойдет через Домен. А это уже родные места Маретты. Можно выбрать удачный момент и сбежать, как только они пересекут границу…

Она снова глубоко вдохнула, давя нахлынувшую радость. Рано веселиться!

Отдых прошел слишком быстро – Годфри поднялся из-за стола раньше всех. Он был чем-то сильно взволнован. С поклоном подошел к столу, где беседовал дворянин. Старший каравана поднялся, они с Годфри перебросились парой фраз, и послушник ордена Силы, сразу направился к ней. Сам оседлал ее, опять произнося слова шепотом, так, чтобы слышала только она.

– Здесь знают о Хардли. Нам лучше отсюда отправиться в Нортбридж. Есть прямая дорога через лес. Найдем заброшенную хижину, переночуем там. Оставаться с караваном опасно. В аббатстве могут знать еще больше, тогда уже не скроемся.

Больше всего на свете Маретта не хотела тащиться куда-то через лес, искать хижину, которую они то ли найдут, то ли не найдут, а если найдут, то неизвестно, в каком она будет состоянии, намного ли она будет лучше, чем открытое небо в лесу… Если бы она могла говорить, что сказала бы, что Годфри боится тени.

Но она могла либо воспротивиться Годфри, взбрыкнуть, либо подчиниться.

Маретта покорилась. Они покинули гостеприимный замок, когда остальные паломники только поднимались из-за столов.

У Годфри хватило ума не подгонять ее. Идти по лесу было в чем-то даже легче: дорогу было хорошо видно, неожиданные препятствия – корень дерева или отломившуюся ветку – она легко переступала или обходила, а утоптанную землю не взрыли сотнями копыт и ног.

Как только стало темнеть, по земле потекли белые языки тумана, и она испугалась, что скоро он полностью скроет дорогу, тогда она изранит ноги, не видя, куда ступать. Но Годфри потянул за удила и направил ее на еле заметную тропку справа. Дорожка вывела к избушке из тонких, кое-где сгнивших стволов. Строили ее без окон, а дверь то ли не успели сделать, то ли кто-то ее снял. Годфри напоминал хищника: как он почуял, что здесь есть эта хижина? Или опять пользовался магией?

Маг поднялся на стременах, разглядывая убежище. Затем соскочил и осторожно заглянул внутрь. Повернулся к ней:

– Там тесно, но, я думаю, это лучше, чем ночевать под открытым небом. Но смотри сама, заставлять не буду.

Он первым шагнул внутрь. Маретта, помедлив всего мгновение, протиснулась за ним.

Не хуже, чем в стойле. Разве только потолок ниже. Годфри прав: лучше так, чем на улице. Она подождала, пока он снимет седло, опустила голову и прикрыла глаза.

Глава 4. Чей-то

Объедок и сам не знал, как смог дожить до пятнадцати лет. Взрослые в таком случае говорили: «По милости Божьей». Он не знал, что такое «милость», поэтому для себя переводил эту фразу так: «Бог еще не наигрался». Когда Годфри слышал такие слова, вспоминал развлечение, которое сам придумал одним летом: ловишь муху, отрываешь ей одно крыло, смотришь, как она смешно прыгает, пытаясь взлететь. Затем отрываешь противоположное. Когда крылья заканчивались, шла более тонкая работа: шесть ножек по очереди. Последней отрывалась голова. Вот примерно это Господь делал с ним.

Он пережил грудную горячку – лежал на полу в доме возле остывшего очага и метался в бреду. Никто не топил, потому что рядом, в двух шагах точно так же горячечно бредил отец. Через три дня Годфри очнулся, а отец нет. Почему? Кто знает…

Он не знал, почему умерла мать. Пока рос видел немало смертей и тоже не понимал их причины.

Умерла Лиз, то ли от страшной болезни, из-за которой у красавицы отвалился нос, то ли от голода – когда Годфри видел ее в последний раз, она со звериным рыком кидалась на прохожих.

Умерла женщина, купавшая ребенка, то ли от горя – малыш умер месяцем раньше, то ли от побоев мужа – соседка что-то такое сказала, когда ее выносили из дома, то ли от простуды – до смерти она лежала несколько дней.

Объедок понимал, что с его матерью мог произойти любой из этих вариантов, и правду он никогда не узнает.

Так же, как и о том, почему умер отец. В минуты просветления Годфри слышал, как он стонал и невнятно бормотал проклятия, а когда из дома выносили тело, увидел на губах запекшуюся кровь. На месте его постели осталось вонючее кровавое пятно, будто он мочился с кровью. Может, его избили, может, это была болезнь, которую усугубила простуда. Никто и никогда не расскажет Годфри об этом. Никому не было до этого дела.

Но похоронили его по-человечески. Объедка там не было, он не дошел бы после болезни, но кто-то из соседей расписал, что на отпевание отцу скинулись, а потом устроили морские похороны – бросили спеленатое тело в воду, привязав к ногам камень. Бывает и хуже.

Годфри выжил, но в груди поселился холодный комок, который пытался вылезти наружу, стоило чуть быстрее пройтись или, еще хуже, пробежаться. Объедок задыхался и кашлял так, что, казалось, желудок через горло выворачивался. Поэтому он не устроился грузчиком, как мечтал когда-то, и по-прежнему с завистью смотрел на своих ровесников, которые, хоть и за гроши, но всё же находили работу в порту. Ему поручали какое-то дело тоже «по милости», иногда в качестве оплаты была пустая похлебка – вода с кусочком сухаря на дне, а иногда побои.

И, конечно, он крал. Иначе не выжил бы. Холодный ком в груди мешал уворачиваться и убегать, приходилось быть хитрым, наблюдательным, по многу раз всё перепроверять, вычислять каждое движение свое и чужое. Улыбаться, распахивая глаза, – люди от этого чуть расслаблялись. Жалобно канючить, пуская слезы, – иногда благодаря этому били не так сильно. Кланяться униженно, называя всех господами, – от этого на лицах появлялось выражение, говорившее: «Ты мошенник, но говоришь приятные вещи, и я, так и быть, позволю тебе взять огрызок».

Он по-прежнему промышлял на рынке и за рынком. В местной банде народу поубавилось – одних клеймили за воровство, и они исчезли из города, другие умерли. Теперь появилась новая голытьба, которую Годфри, хоть и бывшей на нижней ступени в банде, но тоже гонял. Тут по-другому никак: если не прогонишь лишний рот, значит, тебе меньше достанется. Он выжил, поэтому имеет право на рынок, а этим голопузым еще надо доказать, что Господь и к ним проявил милость.

Одним из любимых мест Годфри оставалась лавка булочника. Не было дня, чтобы он не приходил сюда. Стоял шагах в пяти и смотрел во все глаза на богатство, которое выкладывали на прилавок: выпечка круглая, витая, похожая на подкову и на тонкий серп луны, огромные круглые солнца хлебных буханок и маленькие, с детскую ладошку, пирожки с начинкой. Всё это умопомрачительно пахло, и Годфри знал, что никогда не купит даже самый маленький хлебец, похожий на круглый камень у моря, только желтый и мягкий.

Но, может быть, украдет? Годфри не упустит свой шанс. Он будет караулить день за днем, чтобы схватить сокровище, поднести к носу, вдохнуть одуряющий запах и проглотить так быстро, как только может. Насладиться каждым кусочком никто не даст. Такое вырвут даже из рта, если не проглотит достаточно быстро. Надежда лишь на то, что удастся понюхать не издали, а вблизи, запомнить запах, который не отдает рыбой, гнилью и испражнениями.

Сегодня он тоже совершал это стояние у лавки, когда заметил послушника ордена Силы. Годфри мало что знал о церкви, но отличал священника от монаха. А про таких послушников в коричневых балахонах ему рассказывали, что это особые церковники – маги. И они могут… всё! Превратить камень в хлеб или кусок золота, а обидчика в крысу или даже муху. Швырнуть неугасимый зеленый огонь и выпить море. Вылечить любую болезнь и убить город смертоносным ветром. Действительно всё!

Этот послушник был стар – голова седая, но волос много, целая грива. Он вышагивал по рынку так, словно весь мир ему принадлежал, а люди почтительно склонялись, норовили сунуть ему что-нибудь и, если он обращал на них величественное внимание, начинали так суетиться, будто сам граф их приметил.

Годфри по опыту знал: именно такие происшествия дают идеальную возможность для воровства, поэтому всмотрелся еще напряженнее. Настал тот самый день…

Старик-маг остановился у лавки булочника, и к нему бросился сразу и хозяин, и здоровый парень, служивший учеником. Объедок подобрался поближе. Владельцы хлебных сокровищ так кружились возле послушника, точно он был зимним чучелом, перед которым жители портового квартала в начале весны выплясывали пьяные танцы перед тем как утопить в море. Объедок сделал еще пару шагов.

Маг заказал целый мешок хлеба. Зачем ему столько? Неужели всё съест сам? Или у него есть отряд стражи, который нужно накормить? А может, так: возьмет мешок с едой и будет кормить солдат целый год – поколдует, и хлеб никогда не закончится…

Нужно выбрать момент. Объедок приближается еще на шаг. Когда послушник станет расплачиваться, хватать булку будет уже поздно. Сейчас!

Он рыбкой нырнул под руку ученику булочника, схватил пирожок и…

Не успел! Цепкие пальцы впились в плечо так, что Годфри почудился хруст, и он взвыл. Парень заорал:

– Стража!

Зачем стража? Это всего лишь булка, он даже съесть ее не успел. Забирайте, если хотите. Если надо – он отработает. Не надо звать стражу!

Он это не думает, он это вопит сквозь слезы, крича одновременно и от ужаса, и от боли – после каждой попытки вырваться плечо стискивают еще сильнее, и наконец Годфри замирает, мысленно попрощавшись с рукой.

– Что здесь происходит?

Городская стража очень похожа на ту, что приходила к старому Бену. Наверняка это другие – столько лет прошло, но для Объедка они все на одно лицо, он запоминал только форму: та же солдатская туника поверх кольчуги, та же алебарда у одного и дубинка у другого, те же сытые морды. И называли их так же – господа.

– Господа! Мы поймали вора, – торжественно говорит булочник, а его ученик злорадно ухмыляется.

– Славно, – один из стражей ощеривается в ответ и ловко перехватывает Годфри. – В тюрьму до утра, а завтра клеймим вместе с остальными, – объявляет он то ли Объедку, то ли всем остальным зрителям.

Накидывает петлю на шею Годфри. Сердце обдает ледяным холодом, руки и ноги немеют. От ужаса даже слезы высыхают. Он видел клейменых. Таким лучше не показываться ни в Верхнем, ни в Нижнем городе. Всюду их будут встречать только ударами, причем руками предпочтут не дотрагиваться. Многие в портовом квартале воруют, но, если на тебе клеймо, значит, ты попался, милость Господа для тебя закончилась. Теперь ты не можешь находиться среди порядочных людей.

А куда тогда? Где находят пристанище такие?

Стражник дернул за веревку, она тут же сдавила горло, воздуха не хватало, Годфри вытаращил глаза и захрипел.

– Ну-ну! Хватит придуряться. Идем за мной! – строго сказал тот, что с дубинкой.

Объедок вцепился в веревку и кое-как оттянул ее, чтобы вдохнуть полной грудью.

– Отдайте его мне, – раздался спокойный властный голос.

К послушнику повернулись сразу все: и Годфри, и стража, и булочник с учеником, и народ, остановившийся поглазеть на это зрелище – не так часто ловили воров на рынке.

– Я бы с радостью, уважаемый, – поклонился тот, что с алебардой, – но сами понимаете, он вор и должен быть наказан…

Годфри понимал этот тон. Его, конечно, отдадут послушнику, но сначала стрясут с того звенящий кошель. А разве послушник на такое пойдет? Кто захочет платить деньги за этот тощий, вонючий и больной огрызок?

– Сколько? – глаза послушника сужаются, а стражник отводит взгляд и переминается с ноги на ногу.

Такие вещи прилюдно не обсуждались. Нужно отвести стража в сторону, договориться потихоньку, сунуть монету, взять веревку. Годфри уже наблюдал подобное. А теперь уже никак нельзя отдать преступника. Узнают, про это – погонят с хорошего места.

– Что вы, как можно… – бурчит страж, раздраженный такой непонятливостью. – Мой долг…

– Ваш долг – наказать его, – губы величественного старика искривляются в усмешке. – Что ж, отдайте его мне. Я сам его накажу. Закон это разрешает.

Стражник недолго колеблется, а потом вручает веревку послушнику, но тут его осеняет идея:

– А веревку? Денег стоит. С меня за нее спросят!

– Пришлю со своим слугой, как только доберусь до дома.

– Но…

– Вы мне не верите?

Стражник понимает, что упустил шанс получить монету хотя бы в благодарность за сговорчивость, и вместе с напарником уныло уходит, что-то бормоча под нос.

Старик обматывает конец веревки вокруг запястья, затем расплачивается с булочником, и ему передают сумку с хлебом. Они идут с рынка, провожаемые заинтересованными взглядами и вздохами.

– В пса превратит, – слышится чей-то авторитетный голос. – Или в кота, чтобы крыс ловил, попомните мое слово.

Годфри это не пугает. Видимо, весь ужас он пережил, когда услышал, что его клеймят. Всё остальное как будто не так страшно.

Они заходят на постоялый двор. Мальчик-слуга в балахоне послушника, но серого цвета смотрит на мага, на Объедка и, нисколько не боясь, спрашивает:

– Где вы эдакое чудо взяли, мастер Алларик?

– На рынке, где же еще, – улыбается послушник. – На вот, выбирай угощение.

Мальчик выуживает из сумки пирожок и тут же начинает жевать, всё так же глядя на Годфри.

– А на что он вам? – наконец спрашивает с любопытством.

– Посмотрим, – Алларик пожимает плечами, затем лезет в кошель и бросает слуге монетку. – Найди-ка ему одежку по размеру и приготовь теплую воду.

Тот понятливо кивает и исчезает с пирожком в руке. Мастер Алларик ведет Объедка к скамье возле дома, садится на нее. Теперь перед лицом Годфри смеющиеся голубые глаза. Очень добрые, но Объедок не обольщается. Если он что и усвоил за пятнадцать лет своей жизни, так это то, что по лицу человека никогда не скажешь, задумал он тебя убить или налить тебе похлебки.

– Давай знакомиться, – заговорил послушник. – Меня, как ты уже понял, зовут мастер Алларик. А ты…?

Годфри прочистил горло:

– Объедок.

Послушник посерьезнел.

– Мама не могла дать тебе такое имя. Как она звала тебя?

– Годфри Морн, – сообщил он после паузы.

Выглядело это так, будто он пытался вспомнить.

– Отлично, Годфри. Теперь ты принадлежишь мне. Это значит, я тебя одеваю, кормлю, учу и даю работу. Если ты меня слушаешься, тебе будет хорошо. Если попробуешь обокрасть меня, обмануть или будешь лениться, я тебя накажу. Мне не нравится использовать розги, но, если потребуется, я применю их, не задумываясь. Ты меня понял?

Объедок затравленно кивнул.

– Отлично. Сейчас ты искупаешься, переоденешься и поешь. Путешествовать с тобой в таком виде слишком больше испытание для меня.

После этого начались превращения. Все грязные обноски, которые носил Годфри, были безжалостно выброшены. Его оставили голого в тазу, приказав тщательно вымыться и долго не задерживаться. Рядом лежала мягкая ткань и церковная одежда, тоже серая. В таз пришлось возвращаться трижды. Один раз Алларик вызвал старуху, она безжалостно обкорнала волосы, намазала чем-то вонючим, а потом смыла эту гадость. Годфри посчитал это наказанием за то, что плохо отмыл руки, поэтому хоть и орал, но не обижался. Когда старуха ушла, стал тереть себя с новой силой. Однако хозяина результат устроил только после третьего раза, когда ему снова сменили воду, и он провел в тазу еще довольно много времени, яростно скобля тело.

После этого ему налили похлебки, от которой так одуряюще пахло мясом, что он хлопнулся в обморок. Очнулся на скамье, над ним склонился Алларик и лицо у него было такое злое, что он непроизвольно закрылся рукой, ожидая удара. Но удара не последовало. Вместо этого ему дали чашку с бульоном и пирожок. От такого пиршества у Годфри потекли слезы, и он долго не мог глотнуть, сотрясаясь от рыданий.

Потом была настоящая постель. Он в первый раз видел матрас и льняные простыни. Подушку. Не понимал, как можно спать на такой красоте и норовил улечься на полу возле камина.

Алларику пришлось пригрозить наказанием, чтобы Годфри послушался. Но, как только старик уснул на соседней кровати, он все-таки перелег на пол и, засыпая, смотрел в огонь и думал, что это очередной болезненный бред. Наверно, он лежит где-нибудь в тюрьме с переломанным плечом и клеймом на щеке, и ему в горячке видятся прекрасные видения.

Последнее, что он вспомнил, слова послушника: «Теперь ты принадлежишь мне». Интересно, каково это – быть чьим-то?

Глава 5. Страх

Ночью она почуяла волков. Они подошли к хижине очень близко. Перед тем как уснуть, Годфри развернул ее лицом к выходу, чтобы завтра легче было выбраться. Теперь она видела их отсвечивающие лунным светом глаза в тумане. Это было жутко. Тени небольших тел, угрожающее рычание и глаза.

Она заржала сначала тревожно, потом жалобно, переступила копытами. Не сразу поняла, что разбудила Годфри. Он вообще спал очень чутко, всегда настороже. Но страх словно лишил ее разума.

Успокоилась, только когда жесткая теплая рука легла на морду:

– Всё, всё, не бойся. Я рядом. Я их прогнал.

Маретта тяжело дышала, вздрагивала всем телом, но уже чуяла: волков нет. Они действительно ушли. Все-таки хорошо быть магом, даже таким слабеньким, как Годфри.

И тут же накрыл другой ужас. Она почуяла волков. Почуяла до того, как они подошли близко, до того, как увидела их глаза. Это значит… изменения необратимы? Так будет всегда? Это несправедливо, несправедливо!

Крупные слезы потекли из глаз. Она опустила голову так низко, что в ноздри ударил запах сырой земли, сгнившей травы. И Маретта снова испуганно дернулась: раньше она этого не ощущала, а теперь…

– Пожалуйста, успокойся! – в голосе Годфри послышались нотки раздражения. – Нам ничего не угрожает. Дай поспать еще немного! И сама поспи. Впереди день пути!

«Тебе ничего не угрожает, – хотелось крикнуть ей. – Тебе!»

Слезы всё никак не останавливались, стекали по морде, она хватала ртом воздух.

– Если ты не угомонишься, – Годфри еще более посуровел, – мне придется тебя ударить. Ты этого добиваешься?

Маретта замерла. Нет, еще большей боли она не хотела. Ее и так слишком много. Слишком. Разве она заслужила это?

– Что? Что он написал?

Маретта не умела писать, а читала с трудом, и то только печатные буквы в молитвеннике. Обычное дело для девочек. Говорят, в монастырях женщин тоже этому обучают, так они могут совершать благое дело для Господа: переписывать священные тексты и труды отцов церкви. Но если девушку выдают замуж, знать грамоту ей ни к чему. Ее дело – распоряжаться слугами и рожать детей. Кто мог знать, что Маретта окажется пленницей в чужой земле, полностью зависящей от этого послушника. Она не может проверить, правильно ли Годфри записывает ее слова. Она не может прочитать, что отвечает ей брат. Только ждет, когда послушник сообщит известия из Домена.

Переписка ведется по церковным каналам. Монахов не трогают, независимо от того, в какой стране они родились. Месяц назад она написала Жоффруа письмо. Он ее единственная надежда. Он служит барону, вассалу его светлости. Брат что-нибудь придумает, чтобы спасти ее. Он де Монфор, их семья не бросает своих в беде.

Разве Маретта виновата, что ее муж убит при осаде замка, что отец слишком беден, чтобы заплатить за нее? Разве виновата, что надежда остается только на Жоффруа? Разве она заслужила навсегда остаться в плену?

А в сердце эхом звучит: «Заслужила… заслужила…»

Она-то не родила мужу наследников. Послушалась сестру. Думала, еще успеет, ей ведь всего восемнадцать. Обманывала священника на исповеди. Не признавалась в том, что принимает капли, только всё твердила, что никак не поймет, что такое «маленькая смерть», надеясь, что тот поговорит об этом с Пьером. Вдруг пришло возмездие за это?

Нет, нет. Бог милосерден. Маретта, как только была свободна, шла в домовую церковь семейства Хардли. Это ведь неважно, что ее построил английский рыцарь. Бог вездесущий, Он услышит ее, увидит, как она раскаивается. Она никогда больше не будет так делать, только пусть ее вернут домой. Маретта даже на монастырь согласна, чтобы до конца жизни каяться в своем преступлении. Только чтобы ее вернули в Домен. Домой.

Все эти мысли вихрем проносятся в голове, пока Годфри сосредоточенно читает письмо брата, чуть шевеля губами. Он словно специально мучит Маретту.

– Что?! – вновь отчаянно восклицает она, и едва удерживается, чтобы не тряхнуть этого немногословного старика – ему тридцать семь, еще не совсем старик, но эта борода, угрюмый взгляд из-под бровей, не позволяют Маретте назвать его никак иначе.

Годфри смотрит на нее пристально, а потом читает вслух:

– Моя драгоценная сестра! Господь послал тебе тяжелые испытания, и я скорблю вместе с тобой. В Сент-Шапель я заказал службу о твоем спасении, и сам молюсь утром и вечером, о том, чтобы Господь простил твои грехи и избавил от позора плена. Пусть святая Маргарита, твоя покровительница, будет тебе утешительницей и защитницей. Я обратился за помощью к старшей сестре Аньес, но, к сожалению, у ее семьи нет возможности помочь тебе. Также я подал прошение об аудиенции у Герцога. Будем неустанно просить милосердного Господа нашего вступиться за тебя и спасти, но будем смирять сердца в молитве, готовясь принять Его волю. Подвижники веры отдавали свои жизни в мучениях, но сохраняли верность Господу. Пусть Его ангелы укрепят тебя, чтобы ты тоже проявила твердость перед лицом испытаний и мы могли встретиться перед престолом Его…

– Что? Что это значит? – Маретта всё поняла, но не хотела верить в услышанное. – Что он хочет сказать? – голос ее осип, губы дрожали. Она едва сдерживала слезы.

– Думаю, это значит, госпожа Леру, что ваш брат делает всё, что может, а может он немного. Остается надеяться на помощь свыше.

– И приготовить сердце к смирению перед мучениями и смертью? Да? Да?

Она все-таки заплакала. Годфри задумчиво изучал ее, держа перед собой листок, даже не пытаясь утешить.

Маретта достала простой льняной платок без вышивки, даже не подрубленный, больше напоминающий кусок старой тряпки, промокнула слезы и выпрямилась, глядя в узкое окошко, похожее на бойницу. Сквозь него пробрался луч света, и ей казалось, что это то самое послание свыше: всё будет хорошо. Ты не одна.

Между тем Годфри поднялся и отправился к двери. Но не вышел. Замер, будто решаясь на что-то, а потом сделал какое-то движение рукой, словно перекрестил дверь сверху вниз, справа налево, а затем еще и от одного угла к другому. После этого вернулся на стул и вперил в нее взгляд темных глаз.

– Вы же понимаете, госпожа Маретта, что как бы ни любил вас брат, у него нет возможности вам помочь.

– Всё в руках Господа, – пролепетала она, стараясь взять себя в руки.

– Да. Но в народе есть и другая поговорка. Господь помогает тем, кто сам себе помогает.

Послушник снова впился в нее глазами, будто хотел узнать, о чем она думает. Но Маретта ни о чем не думала. Мысль была для нее новая – она не так много общалась с теми, кого Годфри назвал народом. К чему клонил послушник?

Тот выдержал долгую паузу, а затем продолжил.

– Какие у вас шансы вернуться домой, госпожа? Давайте оценим их здраво. Первый шанс – ваша сестра, которая, насколько я понял, очень удачно вышла замуж, потому что у семьи де Монфор тогда было больше денег, и ваш отец собрал приличное приданое. Она могла бы найти средства, чтобы выкупить вас у Хардли. Но, насколько я опять же понял из ваших слов и письма вашего брата, вы давно не общаетесь, помочь вам она отказалась.

Он выжидательно посмотрел на нее, и Маретта робко кивнула, подтверждая сказанное. Аньес действительно прекратила всякое общение с ними, как только вышла замуж. Маретта даже не видела ее ни разу. Изо рассказывала, что, когда была при дворе, Аньес лишь кивнула издали, и, если бы брат не шепнул на ухо, кто эта богатая дама, она бы и не узнала, что это ее родная сестра. Изо была мала, когда Аньес покинула дом, и совсем ее не помнила.