Истинная для Высшего Дракона 2

Куст заслонял меня от них обоих.

– Садись, – негромко сказал Адриан и встал за моей спиной. – Надеюсь, тебе всё-таки удастся получить удовольствие от концерта. Этот скандалист поёт лучше большинства таких как он.

– Каких таких?

– Потом объясню, если не догадаешься, – усмехнулся Адриан, – но вообще-то невинной девушке не обязательно знать такие подробности.

Вот теперь мне стало интересно. Что за человек этот граф? Разжёг любопытство – и оставил мучиться. Я даже про Орландо на время забыла.

Потом всё же вспомнила и бросила взгляд сквозь ветви кустарника.

Орландо больше не смотрел в мою сторону: он стоял за правым плечом принца, слегка наклонившись к нему, и что-то негромко говорил. Принц слушал, не оборачиваясь, с лёгкой, почти неуловимой улыбкой.

Что-то в этой картине было неправильным. Слишком близким мне показалось расстояние между этими двумя, слишком фривольной поза Орландо. Он вёл себя так, словно был на короткой ноге с принцем. Уж не в этом ли причина той приписки в приглашении, где принц настаивал на обязательном присутствии нового владельца палаццо Рамо и непременно с невестой?

Встревоженная этой мыслью, я не сразу заметила, что Кафарелли уже поднялся на импровизированную сцену и застыл в ожидании.

К принцу подошёл мажордом, поклонился и что-то сказал. Тот кивнул и поднял руку.

Голоса мгновенно стихли.

– Маэстро Кафарелли, – произнёс принц Лоренцо негромко, но в наступившей тишине его слова были слышны всем. – Говорят, ваш голос заставляет плакать камни. Так дайте же нам счастье убедиться в этом самим.

Кафарелли отвесил поклон принцу, показавшийся мне довольно небрежным, но восхищённый вздох, пронёсшийся по рядам, убедил меня, что так и положено.

Певец был в том же белоснежном камзоле, что и в зале. Перстни на пальцах поймали свет свечей и вспыхнули холодными искрами. До поклона публике Кафарелли вообще не снизошёл.

А потом он выпрямился и открыл рот.

Я даже не сразу поняла, что это начало пения.

Первая нота возникла так, как рождается рассвет: не резко, а медленно и неотвратимо поднимаясь из тьмы. Она была тихой, почти неслышимой – и всё же пронизала насквозь. Звук шёл не из горла. Казалось, он шёл из самого воздуха, из земли, из пламени свечей – отовсюду одновременно.

Потом нота начала расти.

Высокий голос был похож на женский или даже детский, но за изяществом стояла мощь, неподвластная ни одной женщине. В нём была чистота флейты и теплота виолончели. Он касался верхних нот с такой лёгкостью, с какой ласточка касается крылом верхушек деревьев, и при этом на лице Кафарелли не отражалось никаких усилий. Звук шёл сквозь него, как будто он был проводником.

Дыхание певца не заканчивалось, фраза тянулась, разворачивалась, уходила в высоту. Там, где любой другой певец, из слышанных мной когда-либо, давно бы оборвал фразу, или соскользнул с высоты, Кафарелли парил.

Я слышала, как рядом кто-то из дам прерывисто выдохнул. Чуть дальше раздался сдавленный звук, похожий на всхлип.

Мелодия поднялась ещё выше.

И вдруг что-то изменилось.

Я почувствовала это прежде, чем успела осознать: под моими ногами шевельнулась земля. Ощущение было сродни тому, как если бы весь сад находился на груди спящего гиганта и приподнялся вверх на его вдохе.

Моя стихия, последняя из четырёх, молчавшая с тех пор, как я оказалась в этом мире, откликнулась, как будто голос певца пробил внутри меня какую-то стену. Огонь вернулся раньше всех – почти сразу. Потом воздух и вода. Только земля молчала. Тяжёлая, плотная, она не слышала меня или не хотела слышать. А мою реакцию на голос Кафарелли она почувствовала и отозвалась.

Волна прошла снизу вверх – через стопы, поднялась по ногам вверх, пробудила вибрирующее ощущение в животе и закрутилась в центре груди, рядом с сердцем. Как будто что-то огромное и очень древнее наконец откликнулось и повернулось ко мне.

«Ваш голос заставляет плакать камни!»

Я несколько раз слышала эту фразу, но не воспринимала всерьёз. Слова и слова – просто светская любезность. Но теперь, ощущая как земля отвечает на голос Кафарелли, я подумала: неужели такое возможно?

Что, если в этом мире музыка – это тоже своего рода магия?

На миг мне показалось, что Рейя подняла голову и прислушалась. Я потянулась к ней, но нет, отклика по-прежнему не было. И всё же внутри что-то затрепетало.

Голос Кафарелли уходил в темноту сада, растворялся в ночи и одновременно оставался здесь, между деревьями, переплетался с огнями свечей и факелов. Он не просто заполнял пространство – он его перекраивал. Сад больше не был просто садом. Он стал почти призрачным. Ожили деревья, потянулись ветвями на магический звук голоса, раскрылись ночные цветы, одурманивая ароматом.

Земля продолжала дышать. Я чувствовала это всем телом: лёгкая дрожь под каблуками, почти неуловимая, идущее снизу тепло. Я не управляла этим, просто ощущала.

Впервые с тех пор, как я оказалась в этом мире, земля говорила со мной. И, что удивительно, я понимала её даже лучше, чем в своём родном мире.

Мелодия поднялась выше. Ещё выше. Кафарелли пел с закрытыми глазами, запрокинув голову чуть назад, и казалось, он уже не здесь, а там, куда уносит его голос, – далеко за пределами этого сада, этого вечера, вне этого мира.

Земля под ногами качнулась сильнее. Я услышала испуганный женский вскрик и очнулась.

Одна из дам в первом ряду медленно сползала со стула, цепляясь за сиденье, как будто у стула подломились ножки. Рядом другая схватилась за соседку, но и та тоже пошатнулась. Волна прошла по земле, и стулья качнулись вместе с ней. Пламя свечей метнулось в сторону.

А потом я увидела камни.

Сначала один. Небольшой, округлый, он просто высвободился из земли и поднялся в воздух. Потом другой. Третий. Земля вокруг помоста вспучилась и пошла трещинами, а из трещин, медленно набирая скорость, начали подниматься камни – большие и маленькие, плоские и угловатые. Они кружили вокруг певца – сначала медленно, потом быстрее, и ещё быстрее, закручиваясь в вихрь, светящийся изнутри золотом.

Кафарелли пел.

Он пел с закрытыми глазами и не видел того, что происходит вокруг него.

Пронзительно завизжала какая-то женщина, и в первое мгновение мне показалось это кощунством. Но к первому визгу добавился второй, третий. Гости вскакивали со стульев, отступали назад, подальше от сцены, потому что каменный вихрь захватывал всё больше пространства. Падали на землю первые ряды стульев, опрокинулся трон. На нём к этому моменту никого не было. Я обвела взглядом пространство и успела увидеть Орландо, который под руку уводит принца от опасного места.

Один из слуг уронил поднос, и звон серебра, столкнувшегося с камнями, резанул по ушам.

И тут я поняла.

Не сразу. Сначала появилось ощущение как будто я держу что-то в руках, чего не держала прежде. Это была струна. Нет, даже не в руках. Струна начиналась в моём хранилище силы, сразу под сердцем, а другой её конец скрывался в каменном вихре и в золотистом свечении вокруг Кафарелли.

Это была моя магия. Сама того не заметив, я отреагировала на пение пробуждением четвёртой стихии. Камни в воздухе держала я. Вихрь вокруг певца создала тоже я.

И в тот момент, когда я это осознала, Кафарелли наконец открыл глаза.

Пение оборвалось на самой вершине фразы, там, где звуку полагалось лететь ещё долго. Одновременно с этим лопнула струна внутри меня.

Камни рухнули.

Все разом – с грохотом, с треском, с облаком пыли. Несколько штук ударило в деревянный настил помоста. Один, большой, покатился в сторону фонтана и с плеском упал в воду. Кафарелли стоял в центре этого разгрома – неподвижный, бледный, с выражением дикого ужаса на лице.

Мгновение тишины. А затем над толпой пронёсся крик:

– Колдун! Он колдун!

И началась паника.

Люди бросились в разные стороны, словно спугнутая стая птиц, падали, спотыкались об упавших. Дамы визжали. Ряд стульев опрокинулся с сухим деревянным треском, будто сломалось одновременно множество костей.

Земля под ногами снова качнулась, сильнее, чем прежде.

Я попыталась устоять и не смогла. Что-то внутри меня тянулось вниз, к этому тёмному горячему гулу в глубине, и земля тянулась в ответ – жадно, неудержимо, как будто вырвалась из заточения, нашла меня наконец и не собиралась отпускать.

Я не управляла этим. Я вообще не понимала, как это остановить. Земля была частью меня, и мы одновременно потеряли контроль над происходящим.

Ноги подломились, но я не упала.

Адриан успел подхватить меня одним движением. На миг мне показалось, что я перестала чувствовать землю – но она нашла меня снова раньше, чем я успела обрадоваться.

Адриан свернул в боковую аллею. Он шёл быстро, почти бежал, предпочтя путь в стороне от взбудораженной толпы.

Я слышала крики, но будто сквозь толщу воды, или вернее сквозь гул и вибрацию.

Земля гудела во мне, и я не могла её заглушить. Стихия, которую я столько ждала, которую так хотела почувствовать, теперь захлёстывала меня с головой, и я тонула в ней.

Не знаю как, но Адриан оказался быстрее остальных, хотя выбрал не самый короткий путь. Едва мы пересекли линию ворот, перед нами остановилась наша карета, управляемая одним из Ван-Линов, второй из них же распахнул дверцу. Через мгновение мы оказались внутри.

Но как я ни была растеряна, прежде чем захлопнулась дверца нашей кареты, я успела увидеть отряд всадников, приближавшийся к воротам палаццо с другой стороны улицы. Чёрные камзолы. Инквизиция.