Дельце Эду

И когда Ди вышел из пиршественного зала, он шагнул не просто в коридор. Он ступил в эту экосистему разложения. Каждый жест служанки, смирявшийся при его приближении; каждый взгляд стража, упёршийся в каменную кладку; каждый запах – от медового аромата в покоях до вони сточных канав – был для него симптомом. Гиторхольм был не местом действия. Он был пациентом, трупом, уликой. А Ди пришёл, чтобы провести вскрытие.

И всё же, это была ложь. Забава под стать местным.

Наблюдение, вопросы, эта виртуозная игра в гостя-любопытства – всё это была блестящая мимикрия под действие. Ди не изучал замок. Он откусывал от него по крошке, растягивая трапезу, боясь добраться до главного блюда, которое могло оказаться или пустотой, или ядом. Его смех с Боргутом, беседы с Марой, часовые бдения в библиотеке над потрескавшимися счетами – всё это была сложная система ритуалов, призванных отдалить финальный, неизбежный жест: поворот ключа в замке той комнаты.

Он понял это, когда поймал себя на том, что уже час бродит по Северному двору, прислушиваясь к тому, как хозяйственный ветер воет в амбразурах бывших эльфийских беседок. Солнце уже не палило, а лишь цеплялось багровым когтем за зубцы «Каменного Брюха».

Делать было больше нечего. Все нити, за которые он дёргал, обрывались, упираясь в одну и ту же глухую стену. Все слуги, что смели говорить, натыкаясь в разговоре на тему консорта, замирали, будто их язык упирался в невидимый обруч на шее. Даже вездесущий Крошка лишь мотал головой, его обычно болтливое лицо внезапно обретало возраст и мудрость не по летам. «Там не пахнет, господин. Совсем. И это самое страшное».

Страх Ди был не иррациональным. Он был профессиональным. Он, патологоанатом реальности, боялся не призрака или проклятия – их можно препарировать, описать, положить в банку с формалином. Он боялся столкнуться с чем-то, что не поддаётся анализу. С тишиной, которая не будет метафорой, а окажется физической субстанцией. С пустотой, которая окажется не отсутствием, а присутствием ничего. Или, что было самым кощунственным для его ума, – с банальностью. С пыльным чуланом, грудой сломанной мебели и простым, «человеческим» горем, на которое не наклеишь ярлык «аберрация» или «артефакт».

Замок, казалось, чувствовал его нерешительность. Каменные стены, днём бывшие просто массивными, теперь мягко давили на виски. Воздух в коридорах стал гуще, сладковато-затхлым, как в лёгких спящего великана. Гиторхольм замер в предвкушении. Он ждал, когда пришелец наконец дотронется до его старой, не заживающей раны – комнаты, которая была не помещением, а ампутированным органом, шрамом на теле крепости, чёрной дырой, поглотившей часть его истории.

Ди перестал бродить. Он замер посреди Галереи Предков, где краска на портретах в потухшем свете казалась синяками. Все его блуждания были лишь подготовкой. Суетливой, многословной, полной ложных целей. Теперь подготовка кончилась. Ритуал отдаления был исчерпан до дна. Оставался только чистый, холодный акт воли, простой, как удар скальпеля.

Он сделал глубокий вдох, впустив в себя запах камня, тления и вековой пыли – последнее полнокровие мира перед операцией.

И повернул прочь от галереи. Направился в сторону спален, к двери, которую обходил десятки раз, но ни разу не видел по-настоящему. Он шёл не как исследователь, а как хирург, наконец поднявшийся от изучения истории болезни к столу.

Лестница поднималась перед ним не каменным маршем, а спиралью сомнений. Каждая ступень отзывалась в висках глухим гулом – то ли его собственная кровь стучала, то ли замок, этот гигантский барабан, отбивал такт его промедления. Он шёл медленно, с расчётливой, почти показной неспешностью, будто время ещё можно было обмануть, растянуть, как кожу на барабане. В голове, обычно ясной и методичной, стояла не мысль, а её отсутствие – тягучая, серая пустота, в которой плавали обрывки фраз Боргута, запах щёлока из прачечных и холодное сияние мрамора в зале. Идей не было. Была только дверь в конце этого коридора, магнит и бездна одновременно.

На нужном этаже воздух переменился. Не в лучшую сторону – просто стал другим. Сырость подвалов здесь сгустилась в затхлую прохладу, пропахшую не свежестью, а старой штукатуркой, воском и чем-то ещё – сладковатым, лекарственным, как мазь на гниющей ране. И тут он увидел её.

Эльфийка в тех же серых кружевах, что и все, тень среди теней. Она скользила вдоль стены, касаясь шершавого камня кончиками пальцев, будто читая немую летопись позора этих стен. Но она не была частью монотонного действа. Её фигура разрезала полумрак коридора диссонансом – грубым, чёрным, уродливым.

На её лице, точнее на том месте, где должен был быть левый глаз и часть скулы, лежала тряпица. Не изящная маска, не бархатная лента – кусок грубого, поношенного холста, чёрного, как старая кровь или печная копоть. Она была привязана небрежно, почти враждебно к изяществу её черт, и эта небрежность кричала.

Излишне свободная служанка заметила его не сразу. Или, быть может, лишь сделала вид. Её движение было беззвучным, привычным, но в нём читалась не рабская покорность, а усталая автоматичность существа, которое уже давно съёжилось вокруг своей боли, как моллюск вокруг песчинки.

Ди замер. Его «вскрытие» замка, его карта разложения, его умные диагнозы – всё это сжалось в один точку, в этот кусок грязной ткани на лице эльфийки. Здесь не было аллегории. Не было метафоры «каменного брюха» или «пищевода тщеславия». Была простая, физическая реальность: в этом месте что-то калечит. Что-то отбирает куски у живых и заставляет их ходить с этими дырами, прикрытыми тряпьём. Сколько потребовалось подопытных, чтобы подогнать глазной шар под носителя?

И в этот миг он понял, что боялся не той комнаты. Он боялся именно этого – окончательной, неопровержимой конкретики зла. Боялся, что за дверью он найдёт не тайну, а причину. Причину этой тряпицы, этих ленточек на шеях, этого затхлого запаха разложения, витающего над мрамором. Он боялся увидеть механизм, простой и чудовищный, который перемалывает изящные лица в кровавое месиво и заставляет прикрывать его чёрным холстом.

Эльфийка повернула голову. Единственный видимый глаз, цвета потускневшего серебра, встретился с его взглядом. В нём не было ни страха, ни мольбы, ни даже удивления.

Она молча отвесила едва уловимый поклон – жест призрака призраку.

Ди быстро срезал расстояние между ними. Возможно, даже слишком быстро. Замок подкинул ему мгновение. Лёгкую передышку. Возможность собраться с силами. Он видел в ней каплю настоящего.

Повязка на ее глазу была дешевой – грубая ткань, плохо скрывающая выпуклость сферы под ней. У богачей переговорные линзы вживляют в пустую глазницу, и не отличишь от живого. У тех, кто победнее, они мутные, с тусклым свечением. А это была просто повязка.

Дерек решил давить. Иного здесь было не дано. Он уже зарекомендовал себя таким человеком.

Эльфы. Тяжёлые существа – во всех смыслах. Для них размер – это валюта. Во всяком случае, они вам скажут именно так. Их метаболизм, их магия – все завязано на полноте. Худоба – клеймо слуги. Каждая складка на дорогом камзоле, каждое округление щеки – тихий крик о статусе. «Смотри, во мне плещется первородная сила. Смотри, как ничтожны все вокруг.» Эта же… эта была тростинкой. Искусственно спущенной. Прислуга высшей лиги. Услада для человеческих глаз.

– Слушай, – его голос прозвучал резко, заставив ее вздрогнуть. Ди поймал ее взгляд единственным глазом и не отпускал. – Кто обслуживает твоего хозяина?

Вопрос странный. Он мелькнул у него в голове ещё по прибытии. Но за всё время здесь он не заметил ни единого существа, подходящего на эту роль.

Она смотрела на него с тем немым недоумением, которое часто выдают те, кто привык, что их не видят. Потом медленно, слегка неуверенно, ткнула пальцем в собственную грудь.

– Я не о том, – Ди прошипел, шагнув вперед. – Я об услугах слегка другого порядка.

Она отвела взгляд. Ее пальцы, длинные и слишком тонкие, беспокойно затеребили шов на юбке.

– В этом случае… никто, – голос едва долетел. – Он… не функционален.

Ленточка повязана, – заметил Ди, – но эта, почему-то, говорит.

– Не сомневаюсь, – мужчина осклабился, без юмора. Ухо ловило каждый шорох в пустом коридоре. Тишина была слишком гулкой, чтобы быть пустой. – Ты связист? – он постучал пальцем по своей повязке, потом перевел жест на ее глаз.

Короткий, едва заметный кивок.

– И что, хочешь поковыряться в моей черепушке? Наладить контакт? – неожиданно твёрдо спросила эльфийка.

– Подумываю, – ответил Ди.

И тогда она сделала это. Не как соблазнительница, а как техник, демонстрирующий поломку. Пальцы нашли скрытую застежку на боку юбки – щелк. Затем несколько пуговиц на блузке, расстегнутые снизу-вверх. Ткань она отодвинула в сторону, обнажив живот.

Кожа была натянута, как пергамент на барабане, пронизана синевой прожилок. И под ней… двигалось. Не пульс, не мускул. Отчетливые, угловатые шевеления размером с фалангу пальца. Будто кто-то засунул под кожу пару огромных мертвых тараканов и зашил. Они медленно перебирали хитиновыми лапками, выпирая желтоватыми буграми. Пожиратели маны. Самая дешевая, самая надежная система контроля. Их подсаживают личинками в детстве, и они растут вместе с хозяином, пожирая его внутреннюю силу, его потенциал, его суть. Делая его управляемым. Безопасным. Нищим в самом прямом смысле. Ди заметил лёгкий шов на боку.

Недавнее «понижение»? Могли бы полностью избавиться от шрама. Почему оставили? Халатность в таких делах эльфам не присуща. Всё должно было выглядеть естественно, даже если операция сделана так поздно.

Она смотрела на Ди, не дыша. Ее лицо было каменной маской, но в глазу стояла бездонная, древняя усталость.

– Ну что? – ее голос был шепотом лезвия, скользящего по коже. – Все еще хочешь впустить меня в свою голову?

Он медленно выдохнул, и только сейчас заметил, что сжимал кулаки так, что ногти впились в ладони. Отвращение холодной волной подкатило к горлу. Но вместе с ним – острый, пронзительный интерес. Такой инструмент… такая точка доступа…

– Теперь, – ответил Ди, заставляя голос звучать ровно, – мне только интереснее.

Он взял её под руку и потащил за собой. Девушка заправлялась на ходу. Перед комнатой консорта они остановились.

Ди толкнул дверь. Воздух ударил в лицо – спертый, густой от пыли, но не затхлый. Пахло застоявшимися духами, сухими цветами и кожей. Свет из коридора упал на кровать. Широкая, низкая, с резным изголовьем из темного дерева. Постель была не застелена. Покрывало сброшено на пол, простыни скомканы, как будто с нее вскочили. На наволочке – две вмятины, четких, глубоких. Спали двое.

Прямо напротив, у стены, стоял туалетный столик. Зеркало в серебряной раме затянуто паутиной из пыли, но перед ним лежали вещи в идеальном порядке: серебряная щетка для волос, флакон с недопитой жидкостью янтарного цвета, шкатулка для украшений, приоткрытая. Внутри – бархатные гнезда. Все пустые.

Ди шагнул глубже, вонзил взгляд в детали. Стояла мебель. Ее унесли. На каминной полке – симметричные прямоугольники без пыли. Снимали портреты. У окна на подоконнике – высохший горшок с цветком. Земля потрескалась, но сам стебель не сгнил. Засох на корню, будто жизнь выключили одним щелчком.

Комната не была разгромлена. Ее обесточили. Аккуратно, методично, не оставляя следов борьбы, но вынув из нее душу. Забрали не вещи. Забрали присутствие. Осталась лишь оболочка, да эта пыль, осевшая на внезапно остановившемся времени.

Ди заглянул под столик, наклонился ниже, вскинул простынь. Пробка от флакона закатилась под кровать. Он поднялся и повалил кровать на бок. Взял пробку. Закупорил флакон. Спрятал его в карман.

– Выходные бывают? – Ди повернулся к эльфийке замершей в проходе.

Та пожала плечами.

– А чуть более точно, – попросил Ди поворачивая оконную ручку.

– В конце недели, кажется.

– В субботу?

Ди открыл окно. Горшок упал с подоконника. Разбился. Земля разлетелась о всей комнате. Он повернулся в сторону девушки, она, будто ожидая этого, кивнула в ответ.

– Через два дня, – улыбнулся Ди, – я буду ждать у северных ворот. Пробуду я там с самого рассвета, но лишь до полудня. Если надумаешь – найди меня там.

Он раскинул руки в стороны и за его спиной, в проёме отворённого окна появилась уродливая птичья фигура. Она вцепилась лапами в его плечи и потянула за собой.

Девушка подбежала к окну, упёрлась руками в подоконник и выглянула наружу. Ветер трепал её волосы, единственный глаз слезился, но никого не было. Лишь стихия и город внизу, постепенно готовящийся к приходу ночи.

3

Если эльф не уродлив снаружи, значит он уродлив внутри. Это константа нашего мира. Нечто подобное вбивают людским детям с малых лет. Если с Каменным Брюхом всё было понятно, то, что же сказать о городе что раскинулся у его изуродованных ног?

Аэлерон.

Имя это, лишь отражение былого. Тяжкий вздох по утраченному. Рудимент памяти. Такой лёгкий и призрачный, как та мгла воспоминаний, что бережно кутает скалу в лунные ночи. Камень был благосклонен. Ибо скала не царила и не парила – она струилась. Мягким, плавным каскадом известняка цвета слоновой кости и молока, она не возвышалась над миром, а служила ему пьедесталом для чуда.

На её вершине, бывший некогда, Аэлерон. Замок Ясного Зрения. Не крепость – нет. Дерзновенная, воплощенная мысль о красоте. Его шпили не просто выверенная укладка камней. Это рост. Ребёнок заботливого эльфа-архитектора. Они – башни – росли, как кристаллы в геоде. Они были тонкими до прозрачности, легкими до невесомости, и в лучах заката не отбрасывали тени, а лишь золотились изнутри, словно пергамент перед свечой. Казалось, дуновение ветра заставит их звенеть, как стеклянные колокола, а сильный порыв унесёт прочь, в небеса. С этих высот город внизу не был картой – он был партитурой, живой и дышащей, где каждый дом был нотой, а улицы – плавными пассажами. Но это было давно. Мало кто из снующих внизу помнил истинное величие Аэлерона. С малых лет над ними тяжёлой язвой свисал Гиторхольм. Как лжепророк, добравшийся наконец до истины и обратившийся скотским богом.

Внизу же, куда так стремился Ди, был Ильмар.

Был? Нет. Уж это слишком грубо по отношению к тому месту, что смиренно ожидало падения беглеца. Город не лежал у подножия скалы – подобное кощунство удел людского! Ильмар прорастал из горы, становясь её естественным, роскошным продолжением. Это была не просто монструозных размеров крепость, это было приглашение. Вызов, если угодно. Не телу, уставшему с дороги —душе, израненной грубостью материального мира. Сюда приходили не для того, чтобы найти. Сюда тянулись забыться – и в этом забытьи обрести себя заново. Подобно огненному фениксу, здесь обращались пеплом и возжигались вновь.

Скала была не утесом, а альма-матер, кормящей грудью из хрустальных жил. По её светлым бокам струились не акведуки, а слезы радости земли – сети тончайших желобов из литого горного хрусталя. В них, никогда не мутнея, текла ледниковая вода, холодная и сладкая, как первый поцелуй. Она наполняла чаши фонтанов, высеченных в виде раскрывающихся лилий, и поила Серебристые Рощи. Деревья эти были детищем магии и любви: их кора отливала бледным серебром, а листья, чешуйчатые и гибкие, медленно колыхались даже в штиль, издавая шелест, похожий на отдалённый смех. Ночью они светились собственным, фосфоресцирующим светом, превращая террасы города в лагуны, залитые призрачным, лунным сиянием. А вода, прежде чем упасть в реку, танцевала. Она сбегала по тридцати трем террасам-каскадам, и каждый уступ был настроен древними певцами-гидромантами. Капли, разбиваясь о резные чаши, рождали не брызги, а звуки – чистые, ясные ноты. Вместе они складывались в бесконечную, меняющуюся с временем года мелодию – «Сердцебиение Ильмора». Его можно было услышать в любой точке города, тихий, успокаивающий пульс гармонии.

Река. О, река! Это был не поток, а растянутый во времени и пространстве аккорд. Лираэль – Песня Утра. Её вода не была просто прозрачной. Она была ясновидящей. Глядя в её глубину, человек ли, эльф ли, пусть даже гном, тифлинг или орк, видел не камни, а отблески собственных самых светлых воспоминаний: лицо первой любви, смех ребёнка, тишину родного дома. Форели в её струях были не рыбами, а живыми слитками солнечного света, их чешуя вспыхивала золотом и перламутром. Через Лираэль были переброшены мосты, но это слово кощунственно. То были Лозвильные Артерии – живые существа, полурастения-полукамень. Их семена, похожие на слезинки, бросали в воду мастера-дендриты. Стебли искали опору, обвивали заложенные эльфами тонкие алмазные нити, и на воздухе их плоть каменела, становясь прочнее гранита, но сохраняя гибкость и хрупкую, почти невыносимую красоту кружева. По этим артериям струился свет – мягкий, золотистый, пульсирующий в такт тому самому «Сердцебиению». Идти по такому мосту значило чувствовать, как под ногами бьется живой пульс мира.

Архитектура Ильмора отрицала саму идею строительства. Она была сотворчеством. Эльфийская грань – это музыка, застывшая в спиралях, стремящихся ввысь, в окнах, которые были не проёмами, а порталами в иные, более светлые измерения. Но в эту песню вплетались иные голоса. Рука человека привносила тепло, теплоту очага. Покатые крыши из обожжённой глины цвета тёплого мёда, массивные дубовые балки, темнеющие от времени, широкие террасы, где в медных горшках цвели герань и базилик. Здесь пахло хлебом, сушёными травами и уютом прожитых лет. А тифлинги, дети пламени, вносили свою страсть. Их дома были не кузницами, а алтарями элементаля огня. Фасады украшали не грубые решётки, а извивающиеся, как языки пламени, узоры из чернёного серебра и красной эмали. Ночью с их остроконечных шпилей струился не дым, а тёплый, сияющий пар, который, поднимаясь, складывался в мимолётные, горящие в небе руны – послания стихии. Звук их работы был не грохотом, а частью симфонии: глубокий, чистый удар магического молота об адамантий, отдавался низким, вибрирующим звоном, вступавшим в диалог с водопадами и ветром в листве.

Запахи… Здесь они были не фоном, а путеводной нитью. Воздух Ильмора был слоист, как драгоценная парфюмерная вода. Его основа – холодный, чистый аромат горного воздуха, смешанный с озоном после дождя. На него накладывался пьянящий, почти опьяняющий дух ночных цветов из Садов Безмолвия: лунный жасмин, испускавший аромат только в полнолуние, и сребролист, от которого исходил запах свежего снега. От террас с травами Садов Певцов тянулись тончайшие шлейфы полыни, чабреца и мяты, собранных на рассвете девушками в белых одеждах. А из дверей домов и мастерских лились густые, тёплые волны: дрожжевого запаха хлеба, выпекаемого на закваске из векового эльфийского мха; томлёной в вине и мёде дичи; сладкого дыма ароматических поленьев. И над всем – едва уловимое, но постоянное дыхание магии, запах старинного пергамента, влажного мха и озона, витавший вокруг древних камней мостовой, которые помнили шаги создателей.

Агоры Ильмора были не рынками. Это были выставки даров мира. Под навесами из струящегося шёлка, окрашенного в цвета заката, товары лежали не для продажи, а для благоговейного созерцания. Фрукты, выращенные в симбиозе с дриадами, светились изнутри мягким светом. Рыба, пойманная на шёлковые лески певцами, замирала в прозрачном льде, сохраняя иллюзию движения. Ткани были легче воздуха: их ткали из облачной паутины и тумана, пойманного в горных ловушках. Кристаллы здесь не сверкали – они вибрировали. Касаясь их, можно было услышать тихую, индивидуальную мелодию каждого камня. Сюда приезжали не торговаться, а участвовать в ритуале красоты. Купить что-то значило не взять, а принять дар, впустить частицу этой гармонии в свою жизнь.

Ночь не гасила Ильмор. Она раскрывала его внутреннюю суть. Город не горел уличными огнями – он излучал свет изнутри. Фонари были сосудами из тончайшего фарфора, где жили прирученные световые духи, альвы малого чина. Их сияние было живым, пульсирующим, и они откликались на настроение прохожих, становясь то ярче, то приглушённее. Мостовые, вымощенные плиткой со вплавленными частицами светящегося мха, мягко светились нежно-зелёным, указывая путь. Окна домов не были чёрными квадратами – они источали тёплое, медовое сияние кристаллов-сердечников, что веками копили солнечный свет. А высоко в небе, в танце с луной, кружили Великие Альвы, духи-хранители Аэленора. Их полупрозрачные формы переливались всеми цветами северного сияния, и их хор, не слышимый уху, но ощущаемый кожей и сердцем, был чистым, всепроникающим ощущением благодати.

Это был не лакомый кусок. Это была последняя незапятнанная глава из великой поэмы мира. Жить здесь значило не просто существовать, а соприкасаться с вечностью в её добром, ласковом аспекте. Для человека, чья жизнь – вспышка, это была возможность прикоснуться к бессмертию, вдохнуть его и унести с собой в мир, как талисман. Для эльфа, тоскующего по древним, ныне распавшимся королевствам, – глоток живой воды из истока, напоминание о том, кем они были. Для тифлинга, чья сущность – страсть и созидательный огонь, – это было признание. Здесь его пламя не жгло и не пугало, а отливали в серебро, вплетали в витражи, слушали, как важную партию в общей симфонии.

Гиторы же увидели в этой симфонии – тишину, которую можно заполнить своим рыком. В гармонии – слабость, которую можно разорвать когтями. В душе города – сок, который можно высосать. Они пришли не за вдохновением, а за питанием. Они взяли невыразимую красоту арфы и сломали её о колено, чтобы выковырять из полости драгоценную струнную подставку. Они превратили поющую воду в молчаливый канализационный сток, светящийся мох – в грязь под сапогами, а лозвильные артерии – в балки для скотного двора. Они не завоевали Ильмор. Они инфицировали его. И красота не исчезла в один миг. Она долго и мучительно вырождалась, клетка за клеткой, нота за нотой, пока от песни не остался лишь гниющий, знакомый нам по первому описанию, оскал.