«Три кашалота». Вечный зов подземелий. Детектив-фэнтези. Книга 21

IV

Да, в здешних горах, где на пути к этой долине не раз встретились признаки присутствия медных и серебряных жил, могло таиться и золото. Золото находили повсюду в России, но нигде, кроме как на речке Цильме, еще в стародавние времена, при царе Иване III, не было разведано ни единого рудного месторождения. Да, о них могли знать кочевники. «Но всякий кочевник, – деловито размышлял Иван Прович, уже познавший горное дело настолько, что имел и практику плавки руд, и извлечения их них необходимых металлов, – всякий кочевник обращается с золотом слишком уж беспечно: накопив его, в дело не вкладывает. Покупает то, что ест, что носит, что держит в юрте, что дарит, о другом и не помышляет. И, не ведая азарта, что деньгам нужен оборот, он не стремится вложить капитал в приобретение приборов, оборудования. Словом, этот кочевник, – самонадеянно рассуждал Иван Прович, – далеко вперед не глядит, живет настоящим. Счастливый! Может, в этом и есть вся мудрость его, кочевника, бытия? Но то – его бытия, а не того, кто, чтобы выжить среди волков, сам должен быть если не волком, то хитрым и сильным лисом…»

После таких размышлений, после того, как сердца коснулся старательский азарт, Иван огляделся вокруг чуть иначе, серьезнее. Место, где остановились они на отдых, – уже прямо перед целью, – не расседлываясь, не освободив от узды лошадей, выгодно заявило о себе с точки зрения стратегической.

Возвышенность, по одну сторону полуовалом, обнимала обширную, правда, пока еще всю в больших рытвинах и округлых валунах площадку. Здесь могли бы навсегда остаться и юрты кочевников, если бы однажды они постарались сбросить вниз до полутора десятков крупных камней, представлявших опасность для жизни. Для этого требовалось только прокопать к ним наклонные траншеи. Да, с ними предстояло повозиться. Но при реализации цели это не могло стать препятствием. Вначале здесь будет разбит временный лагерь, а потом построена и своя крепость, свой «скит», обнесенный высоким частоколом. Лошади имелись, а сосновых массивов хватало повсюду: они часто шли снизу, с долин к вершинам и переваливали их, образуя порой причудливые формы, протягивая, как щупальца, во все стороны свои зеленые, с красновато-коричневыми стволами подлески вперемешку с березами.

Настораживало лишь то, что неподалеку от этой высокой обширной поляны, от которой они намеревались пройти вперед еще хотя бы пять-шесть верст – подальше от чьих-либо глаз, им повстречался огромный курган с подозрительно резким обвалом грунта, будто рухнула вниз крыша древнего ханского могильника. Теперь, будто с отрезанной ножом макушкой, курган явно обозначил границу глубокого захоронения, строения которого по неведомым причинам претерпели обрушение. Посередине этого провала верхний пласт земли, в конце концов, осел на могильную твердь, в то же время нанизавшись будто бы на острую скалу, поскольку здесь образовался отдельный бугор. Это означало, что подземное сооружение венчало нечто наподобие железного купола. Вся территория этого провала, примерно в пять тысяч квадратных саженей, была окружена лесом и кустарниками, и на ней также всюду лежали округлые крупные валуны. Он, Иван Прович, мог и не заметить ничего подозрительного, если бы так же, как и сейчас, стоя на одной из соседних плоских вершин, пристально не рассматривал эту площадку, как одну из претендентов на ее освоение.

Он заметил также, что прямо из кургана вела еле заметная, густо заросшая растительностью, тропа в сторону степи, где стояли дома барджидов. И с тех самых минут ему неотвязно чудилось, что за его отрядом кто-то также внимательно и непрестанно следит.

«Хотя в том нет ничего удивительного, – опять же, успокаивал себя Иван Прович, – если принять во внимание, что многие курганы, по неоднократным донесениям в столицу, раскапывались и нещадно разорялись искателями древних кладов. Но то бы еще полбеды. Расхитители гробниц доставляли неудобства своим ожесточенным сопротивлением властям, брали в заложники местное население, с которым царская власть старалась установить мир и добрососедство. Здесь, вероятно, могут быть и другие погребения барджидов, киргиз-кайсаков, прочих уральских и сибирских, а также и татаро-монгольских народов. Как святыню, обошел он невольно, уводя отряд, это загадочное место упокоения бывших властителей здешних земель. Хотя он не сильно и удивился бы, если бы сюда, к местам последнего упокоения останков, возили бы и знавших об этом прекрасном крае чужих древних царей. Если это не только его догадка, но и на самом деле святыня, то по нраву ли будет местным барджидам такое вот непрошеное соседство внезапно объявившихся русских?.. «Ну, да ладно, это дело мы мирно уладим! – продолжал успокаивать себя Иван Прович. – Только никак нельзя упустить своей удачи, если она сама уже просится в руки! – наконец, решительно сказал он себе. И храбро добавил: – Разве не мечтал я, бродя по дорогам Новгородской земли, по тропинкам Иверского монастыря, рядом с которым провел свое детство, что однажды стану хозяином далекого Ильмень-озера! И – о, чудо! Вот оно! Перед моими очами! И вот они, Ильменские горы, тянущиеся на сотню верст! Они тоже однажды станут своими! И большое надежное войско – оно также будет у меня! Но прежде пусть барджиды поделятся со мной, как с легендарным Али Бабой, несметными сокровищами своих сказочных гор и долин!..

V

Сама стратегическая площадка, что сейчас представляла собой буйное цветение трав в несмолкаемом гуле жужжащих пчел и стрекоз, привлекла и лошадей, пошедших по ней выискивать клеверные полянки. У края площадки, за которым начинался резкий спуск, почти обрыв, стояли деревья. Одно из них, чуть поодаль, было огромным сильным дубом.

Дуб стоял, как нарочно посаженный, маяком всей округи. Теперь он становился стражником, будто заранее застолбив место для пришедшего сюда отряда, ищущего богатств и приключений. Он приветливо качнул могучими ветвями, прошелестел гладкими твердыми листьями и словно проговорил главному среди собравшихся здесь людей и животных: «Ну что, мастер Иван-пушкарь, птенец Петров, вот куда привела тебя твоя дорога! Хочешь со мной поделить власть над здешней округой? Ну, что ж, я готов! С тобой мне будет веселей!..»

«Мы тоже не против такого соседства!» – точно поддакнули могучему дубу остальные, старые и молодые деревья – сосны, березы и осины.

«И мы тоже! – казалось, отозвались наполнившие окружность огромной поляны десятки, а может, и сотни каменных валунов. – Мы можем стать мощным оружием, если внизу покажется враг, стоит только столкнуть нас на их неосторожные головы!..»

– Ого! Да я тут не одинок в своих воинских чаяниях! – тихо воскликнул Иван Прович, новым, более пристальным взглядом оценивая военную пользу валунов, теперь уже зная, как использовать их в дальнейшем во время осады врагом его крепости.

– Ну, что, Иван Прович, решили, где заночуем? – услышал он рядом голос, раздавшийся будто сквозь зевоту. Он нехотя оглянулся и увидел перед собой фигуру первого помощника, пожалуй, единственного своего друга, на кого он мог положиться всецело, – Луку Саломатина. Отпрыск древнего боярского рода, сын разорившихся дворян, несколько неряшливый в облике и в делах, он раскинул руки, разминаясь после короткого сна.

Весь отряд, передохнув, ожидал команды. Двигаться ли сегодня дальше, а может, отдохнуть здесь еще, да и заночевать? Уж больно приветливой показалась поляна! Вот и лошади совсем распоясались, ходят себе меж камней в сочных травах, хотя некоторые, не желавшие долго бряцать железом в зубах, готовы к дальнейшему походу, чтобы где-то, наконец, всласть напиться воды, похрумкать заслуженным ячменем и сладко поспать.

Подошли и другие.

– Твое слово последнее, Иван Прович, что делать дальше?

Они будто разгадали его состояние разлившегося по душе довольства и уверенности в будущем именно здесь, где по всяким признакам было много дичи, оленей, грибов и ягод, дикого меда и рыбы в синем озере, отражавшем лучи, казалось, отчего-то всегда слишком белого солнца. Здесь, несомненно, уже сейчас можно было бы начать и заготовку сена животным.

– Хорошо! Тут ставиться будем! – громко сказал, обращаясь ко всем, кто был рядом и кто издали поспешил на совет, Иван Прович. А затем, повернувшись к Луке и взяв его за плечи, заглянул ему в глаза и добавил тише:

– Ну, вот, брат, стало быть, и приехали!

Он хотел увидеть поддержку в глазах Луки, и она была, но… робкая. Лука, хотя и знал, что, связав свою судьбу с Иваном Протасовым, рано или поздно будет жить и в горах, все же был немного растерян. Для него это не было еще тем «раем», который тот когда-то обещал ему в Санкт-Петербурге. Этого «рая» не оказалось и в Алапаевске, под Екатеринбургом, где они недолго поработали в кампании железных заводов и где у Ивана Протасова имелась своя литейно-кузнечная мастерская. Но однажды они сложили в ящики мешки, инструменты, дорогие приборы, и экспедиция, числом в двадцать три человека, вышла из города, оставив в стороне Екатеринбург, а затем, пройдя многие версты, переваливая горы великого Каменного пояса, идя по его долинам и лощинам, наконец, оказалась здесь, в Ильменских горах, у Ильменского озера. Лука уже хорошо понимал, что здесь отныне жить им предстояло долго. Ну, ладно, Иван считает эти места своими, будто родными, но он-то, Лука, что он здесь делает?! Его любимая девушка, Наталка, чей отец, барон Осетров, был оговорен и умер, не снеся экзекуции, была выслана из Санкт-Петербурга с матерью и сестрой неизвестно куда, и теперь она, может быть, все еще ждет его, любимого, помощи? Но где же они, те «золотые горы», что сулит всем им, почитаемый всем отрядом, Иван Прович? Если они и здесь, под этими холмами, то их надо еще добыть! Иван, глядя ему в глаза, и сейчас обещает великое будущее, но сбудется ли оно? И сколько же еще предстоит зимовать в этих краях!..

Лука отвернулся, вздохнул и позвал:

– Эй, кто там! Ага, Назар!.. Передай: во-он к тому дубу ближе становимся, – указал он рукой, хотя дуб был совсем рядом и был он один.

Народ, только что расхваливавший эти чудесные места, казалось, чего-то вдруг струсил.

– Нешто все-таки тут?

– А ежели тут, то отчего?..

– Оттого что сколько веревке не виться, а концу быть!

– Ладно, давай на поляну и там разнуздывай!

– Ох! А ни скрывища нам тут, ни сбывища! Голая под небом земля!

– А то бы пещеру какую сыскать? – сказал кто-то, одновременно пугая и ободряя этой невыполнимой мечтой.

– А что! И будет у нас своя нора! Иди-ка, Лука Фомич, доложи своему Ивану Провичу, вдруг эта идея да понравится!

«Ух, разбойник!» – подумал Иван Прович, узнав голос одного из самых язвительных и непокорных.

– Облюбуем, обживемся и тут.

– И все нам будет: и притулье, и затин, – продолжал балагурить народ.

– Ничего, братья! Не боись! Пусть нет здесь никакого укрытия, кроме леса. Но как строить начнем, так и хоромы поставим! – громко сказал свое слово Иван Прович и с этими словами, вскочив на коня и чуть зло его понукая, направился к краю площадки, где шагов под сто отсюда она примыкала к вертикальной скальной стене. Осматривая ее, Иван на ходу принимал решения. Всю макушку горы они перекроют и поставят туда часового. И будет там и свой наблюдательный пункт, и своя пожарная каланча. Там будет и бассейн, и бочки с питьевой водой, а вниз она пойдет к лошадям, коровам и козам по трубам. Да, коров еще нет, нет и труб, но будут!..

– Будет на нашей улице праздник!..

Споткнувшись о скрытый в траве небольшой валун, лошадь, будто устыдившись, остановилась. Иван Прович соскочил наземь, снял с коня седло. Жеребец благодарно и счастливо заржал, каждой клеткой почуяв время отдыха и безмятежного гулянья среди пахучих трав; он с охотой дал себя разнуздать, нетерпеливо пригибая шею книзу и срывая новую сочную маковку клевера, неосторожно высунувшую голову из травы. Вдруг он поднял голову, прянул ушами, повел широкими черными ноздрями и сквозь траву, что была ему здесь по грудь, пошел к краю скалы и, согнув шею, пошел вдоль, пока не встал и не замер.

Иван Прович, подойдя к нему, увидел обильно струящийся из толщи скалы родник, образовавший вокруг себя небольшое озерцо. Наклонившись, он увидел близкое дно, усеянное, казалось, окаменевшими и отражавшими солнечные лучи диковинными раковинами. Вдруг от них брызнули словно стаи цветных рыбок и, вылетев из воды, ударили струйками ему в грудь. Он невольно отшатнулся, но не увидел на грузди ни единого мокрого пятнышка. Эти существа будто прошили его насквозь и испарились. «Наверное, почудилось! Блики! Балует яркое солнце!» – подумал он и, встав на колени, а затем приникнув к воде губами, стал, вслед за конем, жадно пить вкусную свежую воду.

После того, как отряд облетела радостная весть, что не придется спускаться к озеру за водой, а что есть настоящий родник, еще с целый час все возле него пили, поили коней, набирали воды и, сооружая из кожаных шкур небольшие ванны, мылись и стирали одежду.

Всем отрядом быстро и бодро освободили обозы, сложили главные тюки. Обилие кустарников покрывало площадку так же, как и многие валуны, одновременно опоясывая ее. Это стало отчетливо видно теперь, когда получивший первые контуры лагерь оказался в ее эпицентре. Отсюда до ближних обрывов по сторонам оказалось около пятидесяти шагов.

Каждый прикидывал на глазок, где и как в первую предстоящую ночь они облюбует все это, усыпанное галькой с густыми клеверными угодьями, горное поле. Причин для строительства своего малого города на этом холме всем показалось достаточно…

VI

Обитатели будущей крепости деловито обживали площадку, головки цветов сердито стучали по сапогам. А сапоги споро перебегали от одного края к другому: ширк, ширк, и наконец послышалось более протяжное и знакомое: «Вж-жи-ик! Вж-жи-ик!» То взялись за поляны острые косы, и скошенные травы с сочными стеблями широкими веерами стали покрывать пространство кругом, то тут, то там…

– Эх, еще бы кос! Послышалась жалоба по такому добру, которое по мере того, как росли прогалины, становилось запасом сена, которое требовалось немедленно куда-то снести, раструшить, подсушить, чтобы потом сложить в стожки…

– А может, нам еще и баб?! – загоготал кто-то..

– Обживемся и привезем!

«Здесь будет «скит» и мастерская… Нет, здесь будет крепость с заводом, мастерскими и кузнями!.. Боже, помоги нам обрести здесь покой и удачу! – прошептал Иван Прович, обращая глаза к небу. А потом, отведя глаза и от неба, и от людей, добавил, как заклинание: – И богатства, и силы, и власти, и славы!

И еще утешение… – прошептал он, подумав о той, которую оставил и которая, наверное, совсем забыла о нем. Что он ей, если не сумел защитить от высылки в Сибирь?.. Когда он был в Алапаевске, она, быть может, была от него и не так далеко, но где же было искать ее, ссыльную дочь главы «молокан», да и была ли в том нужда, если она взялась посвятить жизнь делу раскольников.

Он вздохнул о своем, потаенном в сердце, оглядел людей, сидящих у костров и балагуривших о своих впечатлениях о долине Уграя, словно бы тут, под горой, и должен был быть спрятан рай.

– Туда я ни ногой! – говорил камнерез Феофан, кивая вдаль, где, как уже было известно, проживали ближайшие барджиды. – Враз схватят…

– А что, как все же схватят, да ясака потребуют? Чем откупишься, Феофан?

За Феофана ответили со смехом:

– Рыжей бородой!

– Сам рыжий черт!

– Кому нужна его борода!

– А ты за мою бороду не торгуйся, может и нужна…

– Татарке в ихнем плену!

– Ха-ха-ха!

«…Да, не забывай теперь и о барджидах! – думал Иван Прович. – Покуда ты здесь не хозяин, а чужак. Немалой дипломатии потребуется от тебя, чтобы наладить с ними терпимое соседство… А забор городить надо уже прямо сейчас… Да не забор «скита», но частокол бастиона – вот что требуется, чтобы дипломатия стала успешной!»

Утвердившись в этом решении и начиная чувствовать себя генералом еще не существующего гарнизона, Иван Прович пошел отдавать новые приказы.

Часть людей со сноровкой заядлых путешественников продолжала расстегивать сумы и раскупоривать ящики, чтобы достать инструменты и снасти. На траве образовалась гора мешков и тюков, которые стаскивали в одно место, чтобы вкопать вокруг них бревна и соорудить над ними крышу, чтобы уберечь от внезапного ливня.

Уже стучали топоры, раздавался треск срубленных деревьев. Кто-то копал ямы, заодно разглядывая попутно добываемые камни-минералы. Кто-то начал распиливать упавшие сосны на бревна, обрубив корявые сучья и отнеся их к общей кухне, где уже хлопотало несколько человек, отвечавших за ужин. Они тоже приготовили свою площадку и под котлами разводили костры. Спустившись со снастями к озеру, кто-то тут же принес мешок свежей рыбы. На специальных треногах с установленными на них котелками готовились горячие приправы, большие котлы стояли на поставленных для них удобных камнях.

Охотники пошли в лес за дичью или ланью. Новые рыбаки с вершой, словно не поверив удаче, спустились к озеру. Началась заготовка пищи и на завтра.

На стволе дуба Христофор, еле приволокший сюда свое согбенное от устали слабое тело, не привыкшее к долгим походам, ладил божницу.

– Еще бы нам храма! – услышал Иван Прович обращенную к нему просьбу, когда подошел к могучему дубу, чтобы молча с ним поздороваться.

– Тут и церковь поставь, все одно будет далечко от бога, – вздохнул кто-то из работников.

– Будет вам церковь! – успокоил их Иван Прович. Нужно было вселить в души людские покой и уверенность, что строиться им здесь надо надолго и накрепко.

– А что, и поп будет?

– Было бы писание, на что нам поп?

– Ладно, братья, помолимся. Церковь далеко, а бог – он близко! – сказал Христофор.

Подошедшие стали креститься. Кто-то, осенясь, посмотрел на белое солнце, пошедшее на закат, и усомнился:

– Нешто и впрямь нам в глухомани такой зимовать?

– А зачем тогда было ехать?!

– Что-то золотых самородков под ногами не встретилось: ни с орех, ни с горох, разве только с булавку.

– Откуда тебе на Яике желтое золото? Серебра бы вдосталь сыскать!

– Тихо, разгневишь Ивана Провича! Серебра тебе! Что скажут лопать, то и станешь!

– Да ладно! Тоже мне еще командир!

В конце концов, все занялись приготовлением к процедуре принятия пищи. Достали хлеба, и каждому отмерили его пай. На скатертях перед каждым разложили сало, лук и чеснок, остаток соленых грибов и сладкие сухари. Бросали в заварку ароматные душицу и мяту. Их тоже было здесь вдоволь.

Охота и рыболовство, увенчавшиеся успехом, наполнили воздух ароматом вареной дичи и поджариваемого на вертелах мяса первой убитой косули.

Отдельный костер, потрескивая и испуская ароматный дым, горел возле палатки Ивана Провича. Он сидел на широком раскладном стуле, а рядом на траве, со скатертью и турецкой подушкой расположился Лука. Иван Прович, дав команду приступать к трапезе, принялся за еду последним. Лука приподнялся и, достав вино и кубки, разлил его и громко, хотя и с грустью произнес:

– За нашего властелина, Ивана Провича, – «ура»!

Тот усмехнулся и, покачав головой, ободряюще подмигнул Луке, выпил и перевернул кубок, показывая, что разрешает выпить и другим.

Народ последовал примеру незамедлительно. Слышалось:

– За Ивана Провича! Здоровья ему!

– За нашего воеводу!

– За нашего атамана!

– Ишь, разбойники! – сказал Иван Прович.

– Воля ваша. Им осталось еще ограбить кого-нибудь в округе, и вы – предводитель разбойников! – сказал с усмешкой Лука.

– Не то говоришь! – поправил друга Иван Прович. – Предводитель разбойников и дворянства – вот моя цель!

– Ну, тогда нам надо быть в Санкт-Петербурге, – цеплялся Лука, – а не в этом, богом забытом захолустье! – Он по привычке выказывал свое недовольство и тихо про себя ныл, что оказался среди всех этих простых людей, которым не было никакого дела до его душевных забот и любовных печалей.

– А теперь я скажу тебе то, что должен! – шепнул Иван Прович и полез за пояс. – Смотри, уже недолго осталось! Вот она, моя тайна! – с этими словами он разжал пальцы и открыл широкую, как небольшая лопата, ладонь, на которой лежал плоский рыжий камень, похожий на древнюю раковину маленького моллюска.

– Это что? – удивленно спросил Лука, невольно озираясь. – Золотой самородок?

– Это то, что нашел где-то в уральских краях мой отец, когда добывал там пушнину. Теперь я знаю, что – именно здесь! Я прочитал надпись на камне и увидел на дне нашего родника похожие экземпляры, только с включениями серебристого цвета.

– Серебро!

– Да, все это – здесь!

Лука никогда не сомневался, что Иван Прович обладал сверхъестественными способностями угадывать свойства металла. Недаром сам император Петр жаловал его и за успехи в литейном деле возвел в дворянский чин. И если он сейчас утверждал, что здесь, в этих горах, имеется золото, то оно здесь и есть!

До сих пор золото на Каменном поясе не добывали, только серебро, открывая и богатые жилы. Но сколько удивительных рассказов о драгоценных находках золота они слышали в Алапаевске, от рабочих железных заводов, кто из них мыл серебряные пески в реках Сибири и не раз находил в ковшах с промытым серебром и желтые драгоценные частки, маленькие сплюснутые самородки не больше размера чечевичной крупы. Ходили легенды и о самородках-великанах. Теперь мечта о находках уже не серебряных, но золотых жил могла стать явью для них в этом полном загадок краю.

Как долго Лука ждал этих слов. Такого признания! До сих пор Иван Прович потчевал его лишь обещаниями. Теперь оставалось только искать. И лишь бы им не помешали! А это здесь могли только барджиды, близкие родственники башкир, их местные племена. Но они же могли и помочь! Если здесь было золото, они не могли не находить самородков. Самородки прячутся в реках, в ручьях, в подземельях. Но если все это давно обнаружено и веками могло оседать где-то на восточных базарах, даже намытое в песках и свозившееся туда же в кожаных бурдюках, то они все-таки не могли извлекать желтый металл из руд, и скорее всего до сих пор добывали его на дне рек и озер, раскапывая раковины древних моллюсков, кроша их в песок и вынимая крохотные крупицы золота – крупица за крупицей… Ведь нашел же такую драгоценную окаменелость в этих краях бивший зверя новгородский купец!

Но барджиды не выдадут тайны золотых подземелий, как они всегда свято охраняли и тайны золотых кладов их древних священных курганов.

Иван Прович и Лука тихо переговаривались, а в отряде шли свои разговоры. Люди приглядываясь к особенностям местности, примечали предметы, прежде выпадавшие из внимания. Хмель делал их веселее, заставлял смеяться над тем, что не казалось веселым еще минуту назад. А кто-то уже, напротив, хмурил брови и думал о своей тяжкой доле, заставившей его оказаться в этой неведомой глухомани…

VII

– Глянь! Мошник! – увидел большую птицу глазастый Лука, показывая в сторону леса. Там, взлетев на толстую ветку, устраивался, может, уже и на ночлег, крупный тетерев. Он оказался почти напротив солнца, все ниже приближавшегося к горизонту, и был выхвачен из густой листвы его всевидящими ярко-белыми лучами, когда трепыхался крыльями и потряхивал раздвоенным хвостом.

Народ заговорил о птице. Уж до чего пуглива, нигде не поймать, а теперь заметна была среди веток шагах в ста от людей.

– А ну, где, покажи? – вставали кто сидел к птице спиной, побросав еду. Поймать тетерева было особым охотничьим подвигом. Но против солнца приходилось прикрываться ладонями, делая из них козырьки.

– Да вон! Вынь глаза-то на свет! Вон, говорят! – Это встал здоровый детина Михайло, взяв подвернувшуюся пока еще рядом с горящим костром увесистую палку. Он, казалось, мог и отсюда одним махом сбить птицу с низкого, открытого взору сука. Но его стали отговаривать.

– Погоди баловать! Нам тут жить, пущай он на суку красуется.

– Что ж, пущай тогда, – согласился, бросив палку, Михайла.

Он стоял, подбоченясь, уставившись в сторону мошника. Его широкоплечее тело, подпоясанное кушаком, в тесном и коротком ватнике, в чистых коротких шароварах и в больших домашних онучах выглядело забавно, даже смешно, но внушительно. Новые оборки от онуч перетягивали его мощные икры. На отдыхе он не любил сапог, а лаптей для других мог сплести сколько угодно. Но и без сапог он стоял на земле твердо, как хозяин.