Лжец на троне 1. Вернуть престол

– Марина, быстро собирайся и уезжай, – сказал я ляшке, а потом повелел Басманову. – Возьми десяток охраны! Кто там, алебардщики? И приведи их ко мне, прикажи слугам, ну, холопам, челяди, чтобы все оружие, что есть приносили. Да узнай, тишком только, где Димитрий Шуйский. Коли во дворце, так… делай, что велено!

– Нигде ще не вибирам! Памятай, ким жестам и ким естес, – кричала Марина.

– Ты, мне, курва ляшская будешь место указывать? Никуда не поедешь? Не едь! Оставайся! Пусть тебя разложат тут Шуйские по очереди! – злобно говорил я.

Пусть я и не царь, но уважения к себе имею. Не будет Марина указывать мне, что и как делать. Она мне в одном пригодится…

– Ты не есть Диметриус, ты бес! Бесы! – сказала Марина и попыталась кричать.

– На! – ударил я полячку в висок. – Ну и где тут какой нож?

Нож я нашел и перерезал Марине Мнишек горло.

– Хрень какая! Симуляция так реалистична быть не может! – сказал я, укладывая голую жену Лжедмитрия у кровати.

То объяснение, что вокруг симуляция, и я воюю с неписями, что все не взаправду… я убедил себя в этом. Я был уверен, что это так и есть. Но запах крови и смерти… я его знаю, это нечто метафизическое, что не столько пахнет, сколько воспринимается чувствами. Я только что убил талантливую актрису?

– Эй, где камеры. Вы же это видели! Так давайте, выходите! – кричал я, но никто не откликался, я мои слова уже казались более саркастическими.

Я работал, именно так, как учили, как умею, без сантиментов.

Я выждал еще с минуту, и под очередную колокольную трель, стал обыскивать комнату.

– Перестаем думать, что произошло и работаем. Задача – спастись. Время уходит, – бормотал я, выискивая монеты, или оружие.

Сундучок с золотыми монетами я нашел под кроватью, а в соседней комнате был доспех. Красивый такой, с пластинами, сложный с вензелями и узорами, сверкающий позолотой, аж до рези в глазах.

– Нельзя! – одернул я себя, борясь с желанием одеть такую красоту.

Если я собираюсь бежать, то нужно, по крайней мере, одежду найти более-менее нейтральную. Этот же доспех, может и защитил бы от стрелы, или пули на излете, еще бы знать пробивную способность местных пуль, но он по любому демаскировал меня.

– Золото! Золото! – говорил я, перебирая кафтаны, найденные в сундуке в той же комнате, где и доспех.

Это сколько денег только вот тут, в одной комнате? В России не было средств, чтобы содержать и обучать достойную армию? А сколько будет стоит вот этот кафтан, вышитый золотой нитью, в чем я не сомневался, не вольфрам же это или еще какой металл? Много стоит, полк наемников на месяц оплата, но это не точно, еще бы понять ценность деньгам и одежде!

– Государь! – послышался голос Басманова, раздающийся со стороны лестницы.

– Шустрый! А еще писали, что в этом времени все люди были медлительны, – пробурчал я, взял саблю и сундук с золотыми монетами и пошел навстречу Петру.

Он не должен увидеть убитую Марину. Немного опрометчиво я поступил с ней. Нет, решение было вполне продуманным, как бы это не прозвучало самонадеянно. Да, ее крик про то, что я не я, или… запутался. В любом случае, она вошла в истерику и не оставила мне выбора.

Уже после содеянного, у меня родился план. Так, я хотел подставить и тех, кто поднял мятеж и решить собственные задачи.

Во-первых, убитая дочь Юрия Мнишка, или Мнишека, не знаю, как правильно склоняется эта фамилия, – это больше, чем насильственная смерть шляхтичей, которых сейчас будут вырезать по всей Москве. За это мстить будет и Мнишек со своим патроном… кем? Острожским? И родственник Вишневецкий не должен оставаться в стороне.

Ну и я буду показательно сильно горевать по Марине, любви моей. Нет, конечно, не буду, но повод для мщения есть и при этом я не рассорюсь с поляками, буду свободным от брачных уз, через которые меня должны продавливать и приручать. Ну не с такими же волосатыми ногами Марины мне жить, если все-таки предполагать худшее, и я попал в прошлое.

– Государь, вот десять рынд немецких! – запыхавшись, сказал Басманов [в день убийства Лжедмитрия I его охраняло 50 немецких алебардщиков, остальных именем царя отпустил по домам Василий Шуйский].

И тут мог выйти конфуз. Я-то немецкий плоховато знаю, больше английский, или французский. Где служить довелось и с кем воевать пришлось, те языки и выучил. А немцы в нашем времени интересов в Африке не имели, да и в целом, так себе вояки… еще бы понять где наше, а где их время.

– По-нашему говорят? – спросил я

– Понимать, государ! – отозвался рослый мужик, чуть ли не на голову выше Басманова, о себе не хочу говорить, ибо я, скорее всего ниже даже Петра.

– Мы сейчас уйдем, но об этом знать никто не должен. Заприте ворота, оставьте десяток и тяните время. После уйдете… – я задумался. – Куда бежать станем, Петр?

– Так можно и в Чернигов, али Серпухов, в Тулу. Тебя, государь оттуда звали на царство, туда можешь и возвернуться от татей, – Басманов посмотрел на меня и некоторым прищуром спросил. – Государь, а ты не ошибся с крамолой?

– А ты взял под стражу Дмитрия Шуйского? – ответил я вопросом на вопрос.

– Как ты и велел, государь. Токмо Димитрий Иванович крест целовал, что ни сном, ни духом он о бунте! – сказал Басманов с явным сомнением в том, что именно происходит, и правильно ли я поступаю.

Пусть думает, что хочет, главное, чтобы исполнял, если желает еще немного прожить… немного.

– Веди его ко мне и после седлай коней! Никаких карет! – повелел я Басманову и, дождавшись, когда он уйдет, вновь обратился к командиру алебардщиков. – Господин Гумберт, ваша задача еще в том, чтобы бунтовщики были уверены, что я в Кремле и с царицей. Они должны ворваться вовнутрь и искать меня. Вот это за работу, прибудете ко мне после, я дам еще столько же.

Я протянул штук двадцать золотых монет, не уверен в количестве. По сияющим блеском глазам наемника, я понял, что этой суммы более чем достаточно. А мне нужно срочно понимание ценности и стоимости каждой вот такой монеты, чтобы не разбазаривать добро по-пустому.

– Я есть благодарить и вся сладить, по правде, государ, – сказал Гумберт.

– Тогда за работу! – сказал я и решил вернуться и забрать колье, которое, видимо, принадлежало Марине и которое лежало на… это, наверное, называется, трюмо, или комод, а, скорее всего, ни так, ни эдак.

В том, что я называл трюмо были еще перстни, браслеты, диадема, или корона.

– Все забирать нельзя, иначе так и будут звать вором. Но вот это, – приговаривал я, укладывая в узел драгоценности, что я быстро сделал из того, что можно было назвать наволочкой.

– Государь! – выкрикнул Басманов.

– Вот же неугомонный, шустрый и быстрый, – приговаривал я, быстро направляясь к двери.

Еще не хватало, чтобы тело Марины заметил еще и Шуйский, даже, если участь брата того, кто затеял государственный переворот, уже предрешена.

– Вот! – как-то скомкано, без особого энтузиазма, Петр Басманов указал на мужика, которого привели двое немцев.

– Ну, Димитрий Шуйский, поговорим с тобой? – спросил я, указывая рукой на двери в спальню Марины, где я и очнулся.

– Отчего, государь не поговорить, а то, вот МЕНЯ, Шуйского, словно татя какого! – Дмитрий грозно посмотрел на Басманова.

– Да, будет, тебе, Димитрий Иоаннович местничать. Я волю государя исполнял! – оправдывался Басманов.

И это оправдание мне не нравилось. Лебезит перед этим Димитрием Петька, как бы другого Димитрия, то есть меня, не предал. Был кто-то из приближенных Лжедмитрия, кто его до последнего оборонял, Басманов ли? [Петр Федорович Басманов, действительно, был со Лжедмитрием до конца и отказался его выдать, от чего его труп был выставлен рядом с трупом Лжедмитрия]

– Седлай коней, мы уезжаем! Если есть еще кто, что с оружием, да верный, так бери с собой, – приказал я Басманову.

Басманов побежал. Так он сегодня все нормативы по челночному бегу сдать мог бы. Но пусть бежит. И в правду, звон по Москве становился все громче и уже казалось, что все сорок сороков, или сколько в Первопрестольной церквей, звонят не переставая. Потому и спешить нужно.

– Что Димитрий Иоаннович, бежать станешь? – спросил Шуйский младший, Василий же еще имеется.

– А что, не стоит? Убивать меня никто не будет? – спросил я, не собираясь отвечать на вопрос того, кого собирался убить.

– Ты отрекись! Возьми все, что увезти сможешь, да схизматку свою забери распутную, да беги. У ляхов дом купишь, шляхтичем станешь, телятину есть станешь, да в полдень не спать, – говорил Дмитрий Шуйский, а я все мотал на ус.

Реалии местные, конечно… это мне сейчас предъявляют то, что я ел телятину? Вот и не знал, что ее есть нельзя. Как по мне, так отличное мясо, полезное, много белка, мало холестерина. А что еще мне ставит в укор Шуйский? Обеденный сон? То, что я, то есть он, Лжедмитрий, в обед не спал? Ну ведь это странно… В смысле попрекать этим, напротив, если государь бодрствует, да еще и работает, так и благо стране. Или я настолько не понимаю людей этого времени. Времени? Все же это попадание в прошлое? И не лихо я развернулся? Уже одна смерть на мне, вот, собираюсь и вторую на душу принять.

– В чем еще моя вина? – спросил я, решив все же потратить две минуты для большего понимания ситуации.

– За ляхов и их распутство, за то, что музыка и танцы не скончаются в Кремле, что привечаешь худородных, а знатных бояр задвигаешь… много чего, Димитрий, – Шуйский осклабился. – Ты бы бежал уже, да подалее.

На последних словах, тезка из семейства Шуйских, почти без замаха, саданул мне в глаз.

«Сука, Басманов, научу еще его веревки правильно вязать!» – успел подумать я, делая шаг назад и чуть не падая. Удар у этого мужика был неслабым. Мое новое тело реагировало хорошо. Я не замечал каких-либо отклонений. Однако, первый же мой блок от нового удара Шуйского доставил массу неприятных ощущений. Все же тело не безнадежное, но не тренированное, точно.

– На! – выкрикнул я, нанося прямой удар в пах.

– Ты не царь! – зло процедил Дмитрий Шуйский, скручиваясь от боли.

– Хех, – нанес я хук правой рукой, которым я закономерно вырубал любого, кто умудрился так подставиться.

И… сейчас удар получился так же духовышибательным.

Молча я достал из сапога Шуйского нож и нанес ему выверенный удар в сердце. После еще и еще, как будто его убивали в припадке. После потащил тело второго человека в семейной иерархии клана Шуйских в комнату, где уже лежала Марина.

– Вот так, – сказал я, стягивая портки с Дмитрия Шуйского. – Теперь вот так.

Я инсценировал сцену изнасилования. Тут же нет судмедэкспертов? Так вот, по всему получалось, что Шуйский пришел к Марине и ее насиловал, или раздел и пытался это сделать. Мнишек ударила насильника ножом в сердце, о чем будет свидетельствовать нож в ее руке, а Шуйский, еще до собственной смерти успел убить Марину. Кто виноват? Шуйский, конечно! Насильников, думаю, и в этом времени не особо жалуют, особенно не поймет такой шалости отец Марины, Юрий Ежи Мнишек.

– Государь! – блин, ну опять Басманов. – Государь?

Этот шустрик зашел-таки в комнату, из которой я уже выходил.

– Все готово? – спросил я требовательным тоном.

– Государь? Но как же? Дмитрий Иванович, – он же не успел бы снасильничать! – было видно, что Петру Басманову искренне жаль Шуйского.

– Ты со мной, Петр? – спросил я, готовясь уже превращаться в мясника и кончать еще и Басманова.

Но именно на него у меня появились некоторые планы. Да, все равно придется и его убить. Он видел слишком много нестыковок со мной и с тем, кто раньше пользовался этим телом, в которое я переселился. Если я переселился в тело Лжедмитрия, а в это мне все больше и больше верится, то с моей личностью и так слишком много странностей, чтобы их плодить и далее. Но, раз уже много нестыковок со мной и самозванцем, то нужно больше узнать о мире, людях, условиях и ситуации, в которые я попал. Да, действительно, во всех смыслах, – попал, так попал!

– С тобой государь, как же без тебя, – сказал Басманов.

– Вот и правильно. Глянь, – я показал пальцем на свой левый глаз, который болел и явно должен был уже начинать отекать. – Это Шуйский так ударил. Своего государя! Должен был я его убить?

– Прости государь, усомниться себе позволил, нет мне прощения, – Басманов плюхнулся на колени, но что-то слишком много наигранности было в действиях этого человека.

Не должен быть Басманов простаком, такие при трех государях в фаворитах не ходят. Вот и я начал выискивать некоторые моменты в поведении Басманова и стал замечать нестыковки. Но на кого сейчас положиться? Вроде бы Басманов из той истории и сейчас не оставляет меня. Ну, а захочет быть в фаворе, так сослужит службу, а я буду тем, кто фавором наделять может, так и оставлю подле себя. Ну а пока бежать.

– Все готово? Коней седлал? – спросил я.

Дождавшись утвердительного ответа, мы выдвинулись к выходу. Вдали раздавались выстрелы и крики. Как бы не было поздно. Заигрался я с Мариной, да с Шуйским. Но… история уже пошла иным путем, так что больше оптимизма! Авось и проскачу и не буду сегодня убит. Или было бы правильным умереть, чтобы вернуться в свое время? Нет, слабости не нужно. Вряд ли жизней множество. И вообще нужно будет на досуге подумать, что это за сила такая могла меня сюда перенести. А сейчас бежать.

Выбежав на крыльцо, я почувствовал, что у меня защемило нос. Ну, понятно, что в начале семнадцатого века все должно быть натуральным, но я рассчитывал на чистейший воздух, а почуял натуральную фекальную вонь, замешанную на аромате конского пота. Наверное, это нормально. Но это же царский терем, или дворец, неужели нельзя вовремя все убирать, да коней чаще мыть?

– Государь в конюшню пойдешь и сам выберешь коня, али твоего гнедого подвести? – спросил Басманов.

– Все равно! – сказал я, предвкушая, как сейчас покажусь лихим наездником.

Ни разу. Никогда я не занимался конным спортом. Все мое знакомство с конями – это три раза съездил на конные прогулки со Светой-женой и еще до нее были любительницы такой романтики. Сейчас же нужно будет сказать, что Шуйский ударил меня по заднице, чтобы хоть как оправдать неловкость и по ногам и по рукам. Небось, прошлый носитель тела был более приучен к конной езде.

– Государ, мой люди сказать, что сюда идут москачи, – ко мне степенно, но быстро, подошел командир алебардщиков и сообщил о приближении толпы.

Пора! Под недоуменные взгляды, я перевесил сундучок с золотыми монетами и узел с драгоценностями на спину жеребца, взгромоздился на показавшегося мне высоченным коня, натянул поводья, или, как это называется, уздцы, ударил ногами в бочины животного и чуть не упал. Конь показал свою строптивость и что так с ним обращаться не стоит. Но через минуту я все же совладал со своим средством передвижения и побрел в сторону, куда первым направился Басманов и еще пятеро человек.

– Басманов, а это кто? – спросил я, указывая на людей, что к нам присоединились.

– Так, государь, как же ж иначе? Мы сами бы и не забрали все: скипетр, державу, шапку, да корону, снеди, да золота, кабы было чем платить, да стяги нужные, бумаги, – говорил, Петр и я понимал, что он прав.

Про государственные символы я и не подумал. Возможно же такое предубеждение, что у кого эти символы, тот и царь? Вряд ли, но они точно лишними не будут. Да и про разного рода документы я забыл. Но вот эти пятеро… они меня смущали, я то думал, что будет только Басманов. Выведаю у него все, что нужно, да в утиль. Ладно, посмотрим еще. Квест еще не пройден!

А то время, как мы уже отъезжали от Кремля, начали раздаваться новые выстрелы и что-то мне подсказывало, что это не просто пальба в воздух.

Глава 2

Москва

17 мая 1606 год 4.10 – 6.15

– Чего ждешь, Василий Иванович? Отчего не решаешься? – спрашивал Андрей Васильевич Голицын.

– Нешто мне, Андрей Васильевич, неспокойно, – отвечал самый изворотливый лис среди бояр.

– Так то и должно быть так. Но не страшись, мы дело уже начали, назад дороги нет! Али снова телятины захотелось? – подтрунивал Голицын.

Вместе с тем и сам Андрей Васильевич не чувствовал себя уверенно. Весь план быстрого государственного переворота держался на множестве условностей. И стрельцы могут при виде Димитрия стушеваться, ибо сильна вера в безгрешность и возвышенность государя, может и самозванец наговорить столько, что и сам Шуйский переменит решение. Вот чего было не отнять у Димитрия, так это умение убеждать в своей правоте. Умел он говорить, да так, что заслушаешься. Притом подбирал слова и для боярина, и для казака, и поляк иной пропитывался верой в то, что на правильной стороне стоит.

Люд московский может и обернуться против заговорщиков, даже сам Димитрий имел возможность закрыть Кремль, выставить всех слуг с арбалетами, а кого и с пищалями, на стены, да оборону держать, а еще там пять десятков немцев-алебардщиков, да Басманов, да и самозванец не робкого десятка, стрелять, да сабелькой махать умеет. Могут же успеть прийти на помощь Дмитрию и немецкие наемники и франкские, да и ляхи могут бежать в Кремль, чтобы укрыться там. А Нагая Марфа? Да только одно ее слово и все… никто, даже из собственных боевых холопов не осмелится убивать государя, чтобы гнев божий на себя и всех родных не снискать.

Так что делать все нужно быстро, чтобы защищать было некого. Убитый Димитрий сразу станет неинтересным, ненужным. И москвичи уже не будут за него бежать на польские сабли, да никто не будет. Те, что еще вчера были рядом и за Димитрия, станут сразу же против, ибо мертвый, он никому не нужен, он и не наградит и иной милостью не обласкает. Тут было важно, чтобы нашелся тот, кто страшный грех цареубийства на себя возьмет. Да, такие люди среди заговорщиков найдутся, Шуйскому не придется марать свои руки.

– Брат мой, Димитрий Иванович, весточку послать должен был, что все по уряду идет, – объяснил причину своего сомнения Василий Шуйский.

Он только не объяснил иного, чтобы не быть заподозренным в колдовстве. Шуйский всегда, ну или почти всегда, чувствовал опасность. Словно зверь чуял он, что не так должно быть. Вот рано утром, еще до того, как на Ильинке князь Куракин скомандует бить в набат, все было хорошо, Шуйский был уверен в успехе дела, но не сейчас. Чуял, но логического объяснения не находил, потому пытался сам себя убедить, что все так, как и должно.

– Идти нужно! Или нынче голову воренка подымем и людям покажем, либо свои сложим. Иного нет! Веди, Василий Иванович, – сказал Татищев и передал Шуйскому булаву, словно это был символ власти.

– А и пойдем! – решился Василий Иванович.

* ………* ………*

В 4.25 утра 17 мая 1606 года от рождества Христова сотня конных боевых людей выехала из усадьбы Василия Шуйского, уже через пятнадцать минут к этой силище примкнули еще сто человек. То были боевые холопы Шуйских и Голицыных, Татищев же подговорил два десятка стрельцов на бунт.

А вокруг уже вовсю звонили колокола, Москва заливалась звонким звучанием. И этот звон для русского человека все: и смерть, и воскрешение, и трагедия, и счастье. И весь люд московский будет бежать к Кремлю, где голова всей русской земли, там царь и он уж точно знает, как именно поступить и что делать. Отец родной, которого Бог одобряет, ибо нет царя, что не миропомазан церковью.

И при этой религиозности и метафизической связи многих русских обывателей с царем, парадоксально, но находится место и для сомнения, для спроса с царя, коли он иной, обычаи не блюдет, али слаб и не грозен в своих делах.

Постепенно, но улицы Москвы оживали. Первыми вышли из усадеб люди заговорщиков. Вся обслуга в усадьбах, оставляя на хозяйстве, может, только стариков и некоторых женщин. Челядь была разбужена еще за час до начала грандиозного, скорее всего, кровавого спектакля. Эта кричащая и галдящая толпа своими лозунгами и откровенным ором будила москвичей в не меньшей степени, чем колокольный звон.

Люди были сонные, болящие похмельем, ибо выпить за свадьбу Димитрия Ивановича – то важное дело. А, коли учитывать то, что многие пьют редко, то болезненность в лицах мужиков, выходивших из своих хат, была сегодня частым явлением.

Но были и другие люди, в том числе и новгородцы, в чьей крови все еще бурлило бунтарство и свободолюбие. Не хотели новгородские бояре уходить на войну с турками, к которой готовился царь Димитрий, не их это, тут со шведами решать нужно, а не крымчаков бить, уж тем более турок, чья мощь вызывала оторопь. Потому-то новгородцы и выводили своих боевых холопов, да и сами были не прочь покуражиться. Но лишь для того, чтобы быстрее уйти домой. Ну как же тут сидеть, когда навигация уже вовсю началась, того и гляди, кто из иноземных торговых гостей и приедет? Кто тогда торговать станет с немцами? Те трусы, которые остались в Новгороде? Нет, быстрее на лобное место и смести с лица земли эту немчуру, на плечах которой и держится власть Димитрия. Иноземные купчины и так весьма редкие гости на Руси, так что за торг с ними большая конкуренция.

* ………* ………*

– А что деется, Авсей? Ась? – спросила Колотуша, которая прямо изнывала от того, что чего-то не знает.

Главная сплетница всей улицы всегда все и обо всех знала, иногда и придумывала истории, не без этого, но только, как говорится, основанные на реальных событиях. И сейчас она ничегошеньки не знает, это больно для Ульяны Никитичны, пожилой стрелецкой вдовы, с которой-то и общаются, и не забывают только потому, что она кладезь сплетен и вечно снующее по Москве «справочное бюро».

– Ульяна, вот тебя и поспрашать хочу. Что это по Москве творится? Али пожар, может еще что? – Авсей Скорняк пристально посмотрел на женщину, что все кличут Колотушей. Ну быть же такого не может, чтобы она ничего и не знала.

– То не пожар, люди иначе идут, кричат всякое, что бить немцев, да ляхов нужно. А еще… – Колотуша придвинулась поближе к мужчине. – Говорят, что немцы те… снедать телятину заставляли царя. Во как!

– Да ты что, старая, то грех великий! Иоанн Васильевич и на кол за такое садил! – Авсей задумался. – Пойду-ка и я топор возьму. То ж надо царя нашего Димитрия Иоанновича принуждать к грехопадению! Побить ляха и все недолга!

– Во-во, Авсей, ты иди, возьми топор! – сказала Колотуша и быстро семеня своими коротенькими ногами уже к другому страждущему информации, причитала. – Ой, не к добру все, ой кровушка прольется! Авсей еще за топором пошел. Надо сказать, кабы мужики взяли топоры, да вилы, а то Авсея прибьют одного, а гурьбой, так и немцев бить сподручнее.

Не знал Василий Шуйский к кому обратиться за помощью в распространении информации. Ульяна-Колотуша, несмотря на свой уже почтенный возраст в пятьдесят два года, да немалые телеса, четверть всей Москвы оббежать смогла бы за ночь, подымая народ на немцев.

– Никодим, и ты тута? – спросил Авсей, заприметив своего кума-сапожника, кому и кожу продает, с кем и детей всех своих перекрестил.

– А то, как жаж! – важно отвечал Никодим Рукавицын. – Что Колотуша говорит-то?

– Да всякое непотребство. Что царь наш Димитрий Иоаннович и телятину ест, днем не спит, да ногами своими ходит в полудни по Москве, да что католичка его… – Авсея понесло и он стал выкладывать все сплетни, что ходили по Москве уже как пару месяцев.

Никодим все это знал, уже не раз слышал, но за неимением иной информации, с превеликим удовольствием послушал сплетни и в изложении кума.

– Ты хулу на царя не наводи, – грозно посмотрел на своего друга Рукавицын, после того, как Авсей стал и царя впутывать в грешные дела. – А то и не погляжу, что и кум мой и что ты грозный статями.

– Ты не серчай, Никодим. Сам не понимаю, что делается вокруг. Слышу, что кричат бить немцев, а уже иные люди кричат, что государь ведет себя, как схизмат и все ляхов привечает, да худородных, – говорил Авсей.

Подобная мешанина была в головах почти каждого москвича. Еще недавно, они смогли скинуть ублюдка Федора Борисовича, вот так же собравшись толпой и пойдя на лобное место, после в годуновскую усадьбу. А уже после многие люди и подумали: а был ли Федор ублюдком? И пошто убили его, отрока еще? Не, что его мать изрубили, то понятно – малютино племя истреблять нужно и Марию Григорьевну Годунову, дочь Малюты Скуратова, ката Грозного царя, заслужено убили. А Федора Борисовича за что? Но тогда возникает вопрос еще один: а почему, если малютину дочку Марию убили, то почему тогда живет и здравствует дочь друга Малюты Скуратова-Бельского, Екатерина? Потому, что замужем за Дмитрием Ивановичем Шуйским?

Ох! Думать обо всем этом было сложно, особенно после того, как вчера выпил на чарку меду более допустимого. А потому… бить немцев!

* ………* ………*

– Ну, Василий Иванович, есть вести от брата твоего? – спросил подскакавший князь Куракин Андрей Васильевич.

– Нет, но мы идем в Кремль! – сказал Шуйский, придерживая своего ретивого жеребца за уздцы.