Под пеплом вечности. Наследие Предтеч. Издание 2

— Так точно, товарищ капитан. — Ельчин не шелохнулся. — Но я видел его траекторию. Он уже паниковал. Вниз — единственный вариант, который оставлял ему шанс выйти. Влево он бы не пошёл — потерял бы управление.

Топасев хмыкнул, но без улыбки.

— Я оставляю это на твоей совести, потому что ты здесь не за этим. С тобой хотят поговорить.

Он отошёл от стола, делая шаг в сторону. Незнакомец стоял у переборки, скрестив руки, и наблюдал за лейтенантом без единой эмоции на лице. Серые глаза, цепкие, холодные.

— Майор Комаров, — представился тот, шагнув к свету. — Капитан, разрешите пару минут.

Топасев кивнул, бросил на Ельчина последний взгляд и вышел. Дверь за ним закрылась.

Комаров остановился напротив.

— Вы знали, что он уйдёт вниз.

Это был не вопрос. Ельчин промолчал.

— Я наблюдал весь перехват с мостика. — Комаров говорил ровно, без интонаций. — Десять пилотов из десяти на вашем месте вышли бы из виража на безопасную дистанцию. Вы же сократили её до субкритической. Почему?

— Потому что он уже принял решение, — ответил Ельчин. — Он шёл на сближение, но боялся. Дёрнул штурвал на выход — и я увидел, куда. Если б я вышел из виража, он бы перехватил инициативу. Пришлось его дожать. Чтобы закончить быстро.

Комаров чуть заметно качнул головой.

— Рискнули, но просчитали. Азарт — да. Но не слепой. Холодный. Знаете, что говорит ваше досье? Девять перехватов. Ни одного нарушения. Ни одной царапины на технике. Кроме сегодняшнего близкого контакта.

Он выдержал паузу, разглядывая Павла.

— «Герон». Слышали?

Павел кивнул. Весь мир только и говорил об этом пришельце.

— Через два года к нему отправится космический корабль. Миссия «КРИЗИС». Капитан — полковник Лиу Минг. Я — старший помощник. Нам нужен тот, кто доставит нас к этому объекту и вернет обратно. Генерал Молотов лично утвердил вашу кандидатуру.

Павел на секунду замер. Мечта, о которой он боялся даже думать, внезапно только что сама пришла к нему. Это было настолько невероятно, что мозг отказывался верить.

— Почему я? — спросил он.

— Потому что вы рискуете не ради адреналина, а ради результата. Потому что досье пестрит эффективными решениями, которые другие называют опасными. И потому, — Комаров наклонился вперед, и его голос стал тише, но тверже, — что я сегодня увидел это сам. Вы готовы играть с огнем. Наша миссия — это и есть игра с огнем, только с тем, о котором мы пока ничего не знаем. Что скажете?

Он выпрямился, давая Ельчину время на осмысление.

Павел подумал о маме. Она так и не смирилась с его службой, а узнав о космосе, наверное, и вовсе перестанет спать. А Иван? Они провели в небе бок о бок сотни часов, притирка друг к другу была идеальной. Без него, друг останется с новичком, с которым придется начинать все заново.

Но об отказе не могло быть и речи.

— Я согласен, товарищ майор.

Комаров кивнул, как будто иного ответа не ждал.

— Завтра в восемь ноль-ноль вылетаем в Мирный. Вы за штурвалом.

— В Мирный? — растерянно протянул Павел.

— Да, там вас ждет кое-что. Считайте это своим первым испытанием на пути к «Герону». На этом всё.

Майор вышел. Ельчин остался стоять посреди каюты, чувствуя под ногами палубу авианосца, которая уже переставала быть его домом.

Он шагнул к двери. Обычная служба осталась за спиной. Впереди была пустота, «Герон» и неизвестность, о которой он мечтал.

***

Утренний взлет прошел жестко и стремительно. Двухместный МиГ-61 занял позицию перед катапультой, Ельчин быстро пробежался взглядом по приборам, проверяя готовность машины к рывку. Комаров сосредоточенно молчал, ожидая взлета.

Короткая пауза — и катапульта сработала. Перегрузка вдавила их в кресла, сковала грудь, перекрыла дыхание. За бортом все слилось в размытую линию, только гул турбин заполнил кабину. Три секунды, которые тянулись бесконечно. Самолет оторвался от палубы и взял курс на восток, набирая высоту в чистом небе. Авианосец внизу становился все меньше, пока не превратился в едва заметную точку над водой.

Выровняв самолет, Павел проверил приборы и обратился к майору:

— Как вы там, товарищ майор?

В наушниках послышалось ровное дыхание Комарова, а затем его спокойный голос:

— Порядок, лейтенант. Сколько нам до цели?

— Около получаса. — В его голосе прозвучало искреннее уважение. — Честно говоря, думал, после такого старта вы будете приходить в себя минут пять. Не каждый штабной так легко переносит перегрузки.

Комаров повернул голову, посмотрев за борт.

— Я не «штабник», лейтенант. Я солдат.

Он на секунду замолчал, глядя на солнечный свет, пробивавшийся сквозь край кучевых облаков.

— Жаль, что моя война редко выглядит так… красиво, — тихо добавил он и в его голосе впервые проскользнула усталая теплота.

Павел коротко кивнул в ответ на его слова. Майор явно был не из простых — чувствовалось, что за плечами у него не один год службы. И вряд ли о его службе где-то можно было услышать.

Дальнейший полет прошел штатно. Через двадцать восемь минут они уже касались полосы в аэропорту под Мирным.

Местный воздух резко отличался от морского — пахло хвоей, влажной землей и угольным дымом. Двое штатских с короткими стрижками и слишком прямой осанкой — их принадлежность к военным была очевидна без формы — молча проводили их к темному внедорожнику.

Машина двигалась плавно и почти бесшумно по грунтовке, уходя в глубь тайги. Леса стояли стеной по обе стороны дороги — густые, темные, вековые ели и сосны нависали над машиной. После недавнего дождя ветки казались тяжелыми и мокрыми, иногда они задевали крышу. Комаров смотрел в окно, и ему казалось, что лес наблюдает за ними.

За поворотом показались корпуса и стартовые комплексы модернизированного Плесецкого космодрома. А также белые шпили ракет, устремленные в небо.

Но Павел не успел их разглядеть. Внедорожник свернул на малозаметную дорогу, петляющую между холмами с карликовыми березами, и через несколько минут уперся в заросший мхом склон. Почти незаметная бетонная стена с воротами, прикрытая маскировочной сетью, — единственное, что выдавало присутствие базы. Ворота бесшумно открылись, и машина въехала в прохладный и влажный тоннель.

Подземная база «Заря» оказалась многоуровневым комплексом, вырезанным в граните. Коридоры с холодным светом люминесцентных ламп гудели от шагов и голосов — мимо то и дело проходили военные в форме и люди в белых халатах, о чем-то переговариваясь на ходу. Где-то работала техника, из открытых дверей доносились обрывки разговоров и звон металла. Воздух был стерильно-чистым, низкий гул вентиляции и генераторов создавал давящее ощущение, что база живет своей жизнью.

Вскоре их привели в просторный кабинет, похожий на конференц-зал. Там их ждал мужчина с седыми, слегка растрепанными волосами и острым взглядом. Двигался он резко, рукопожатие оказалось сухим и быстрым.

— Лейтенант Ельчин. Майор Комаров. Доктор Воробьев. — Он говорил быстро, без пауз. — Время не ждет, поэтому без предисловий. Лейтенант, вы здесь для участия в эксперименте. Ваша задача — пилотировать опытный образец Су-94.

— Я не слышал о такой модели, — осторожно сказал Павел.

— Их всего три. — Воробьев подвел его к схеме. — Аппарат способен на кратковременный разгон до тринадцати махов. На этой скорости вы должны активировать устройство, установленное на борту.

— Что за устройство? — спросил Комаров.

Доктор отвел взгляд.

— Увидите. Пока вам достаточно знать, что оно фиксирует определенные… флуктуации. Аномалии. Задача пилота — набрать скорость, включить систему, удерживать управление и наблюдать. Все данные запишутся автоматически.

Комаров нахмурился — ему явно не нравилось, что доктор что-то недоговаривает.

— А что именно я должен увидеть? — с осторожностью спросил Павел.

— Возможно, ничего. Возможно, визуальные искажения пространства. Световые эффекты. — Воробьев посмотрел Павлу прямо в глаза. — Нам нужны субъективные ощущения. Вы должны запомнить всё, что увидите и почувствуете в момент активации. Ясно?

Павел кивнул. По спине пробежал холодок.

***

Следующие два дня прошли в напряженной подготовке. Бесконечные медосмотры, где врачи изучали каждую клетку Павла, часы на тренажерах, оттачивание движений до полного автоматизма, и подписание бесчисленных документов с грифом «Совершенно секретно». Всё это создавало гнетущее ощущение неотвратимости.

Теперь он стоял перед Су-94 в подземном ангаре. Самолет не был похож ни на одну из машин, которые Павел видел раньше. Плавные, обтекаемые формы, полное отсутствие острых углов, тусклый металлический блеск фюзеляжа под прожекторами. Только кабина, тесная и знакомая, напоминала о том, что это дальний потомок Су-87. Забравшись в кресло пилота, Павел вдруг почувствовал неестественную отзывчивость машины — словно она угадывала его движения еще до того, как он их совершал.

В контрольном центре, куда проводили Комарова, царила напряженная тишина, нарушаемая лишь монотонным писком приборов. Комната была погружена в полумрак, освещаясь только холодным свечением множества мониторов. Комаров занял место рядом с Воробьевым.

— Скорость — тринадцать махов. Не меньше. Активация — в строго заданной точке, — голос Воробьева, прозвучавший в наушниках Павла, был хриплым и напряженным. — Удачи, лейтенант.

Разбег по скрытой среди леса полосе, отрыв — и вот он снова в небе, в машине, которая реагирует на каждое его движение с пугающей скоростью. Набор высоты, разгон. Стрелка указателя скорости ползла вправо с пугающей, невиданной скоростью. Воздух за бортом превращался в раскаленную плазму, окутывая самолет светящимся ореолом. Перегрузка была невыносимой. Она вдавливала в кресло, выжимала воздух из легких, заливала глаза потом. Сознание сужалось до тоннеля, в конце которого мерцала заветная цифра. Тринадцать махов.

Он с трудом, почти вслепую, нашел красную крышку. Рука дрожала от напряжения. Он с силой откинул крышку и вдавил кнопку.

И мир взорвался.

Это была не вспышка света. Это был разлом в самой реальности. Кабина, приборы, его собственное тело — все поплыло, исказилось, распалось на миллионы вибрирующих, разноцветных пикселей. Его слух заполнил оглушительный, вселенский гул, в котором сплелись голоса, крики, музыка, шум океана и плач ребенка — чудовищная какофония всего сущего. Перед глазами проносились бешеные, сменяющие друг друга образы: лица незнакомых людей в странных одеждах, руины городов, звездные системы, рождающиеся и умирающие в мгновение ока. Его сознание, его «я» разрывалось на части, растворяясь в этом хаосе.

А потом… наступила тишина. Давящая, абсолютная, звонкая. Такая, какой не бывает в мире людей.

Его самолет летел теперь над другим миром. Сначала он подумал, что это галлюцинация от перегрузок. Но нет — приборы показывали стабильный полет. Он снизил скорость до крейсерской и огляделся по сторонам.

Первое, что смутило его, — небо. Оно было не голубым, а бледным, молочно-белесым, и простиралось невероятно высоко. Солнце висело в этой белизне ослепительным, но каким-то безжизненным шаром, его свет был ярким, но плоским.

Внизу, под крылом, клубился океан зелени. Неподвижные, исполинские папоротники и хвощи образовывали непроходимые чащи не просто изумрудного, а какого-то ядовито-яркого, неземного цвета. Вдали, теряясь в дымке, стояли леса из гигантских деревьев, очертаниями напоминавших знакомые хвойные, но до неестественных, пугающих размеров.

Воздух за стеклом был настолько густым, что казалось, будто самолет плывет не в небе, а в толще гигантского аквариума. И хотя Павел был отделен от этого мира стеклом кабины и маской, у него возникло стойкое, почти синестетическое ощущение, что этот пейзаж должен пахнуть сыростью, гниющими исполинскими растениями и чем-то острым, неизвестным.

Это была Земля, но преображенная до неузнаваемости. Сердце Павла сжалось от восторга и ужаса.

И тут он увидел движение. Слева, на одной высоте, плавно двигался другой аппарат. Не самолет. Нечто вытянутое и идеально обтекаемое, словно фюзеляж без крыльев. Его корпус был абсолютно гладким, матово-белым, лишенным каких-либо швов или стыков — чистая, минималистичная форма, нарушающая привычные представления о летательных аппаратах.

В его прозрачной кабине сидел пилот. Существо было высоким и худощавым, с удлиненными, грациозными пропорциями. Лицо — наполовину скрыто маской. В взгляде существа не было ни капли удивления — лишь лихорадочная, отчаянная надежда, похожая на луч света в абсолютной тьме. Эта надежда была настолько сильной, что была почти физически ощутима.

Пилот поднял руку в тонкой белой перчатке и сделал несколько резких, настойчивых знаков. Это не был язык жестов. Это было нечто более фундаментальное, увещевающее, требовательное. Павел ничего не понял, но в его сознании, помимо его воли, всплыло одно четкое, неоспоримое понятие: «Следуй. Быстро».

Лейтенант почувствовал глубинное, необъяснимое понимание, что это — единственный шанс. Его Су-94, развернулся и последовал за белым кораблем.

Они летели над бескрайним лесом, и Павел, присмотревшись, увидел не просто чащу. Среди крон тысячелетних деревьев под их мощными ветвями покоились нежные, светящиеся изнутри купола. Целые террасы из белого материала оплетали стволы, вплетаясь в самую структуру жизни, не нарушая её, а дополняя. Это был город-сад, город-лес, идеальный симбиоз разума и первозданной силы, простиравшийся до самого горизонта.

Но от этого вида веяло холодом. Ни единого силуэта в ажурных галереях, ни проблеска движения на пологих пандусах. Ни шума, кроме шелеста листьев на ветру. Великолепный, совершенный город был нем. Каждая постройка стояла пустой, будто жизнь здесь замерла по щелчку невидимого пальца, оставив после себя лишь безупречную, бездыханную оболочку.

В этот момент провожающий его пилот стал набирать скорость, такую, что Павел едва стал поспевать за ним. Поверхность внизу смазалась.

Через несколько томительных минут сопровождающий замедлился и на краю огромного плато, на фоне белесого неба, Павел увидел его. Здание, саркофаг, монолит. Черный, идеально гладкий — казалось, что это не объект, а сама пустота прямоугольной формы. Солнце не давало на нем бликов — оно лишь тонуло в этой абсолютной черноте.

Монолит притягивал к себе взгляд, звал к себе безмолвным, мощным зовом, который Павел ощущал почти физически.

Пилот резко, почти отчаянно ткнул пальцем в его сторону, затем приложил руку к своей груди, к голове, и снова указал на монолит. Жест повторялся снова и снова, как заевшая пластинка, полная невыносимого напряжения: «Смотри! Помни! Это — главное!».

А затем он вдруг прекратил.

Тени исчезли в один миг. Резкие черные контуры под крылом растворились, словно их стерли. Свет стал плоским, ярким и безжалостным, будто его источником была не точка на небе, а вся атмосфера сразу. Павел инстинктивно взглянул на термодатчики внешней обшивки. Температура росла с невероятной скоростью.

— Что за черт? — пробормотал он.

Через тридцать секунд стрелки пересекли красную зону, обозначавшую температуру плавления обычного алюминия. Через минуту — температуру поверхности ракет при входе в атмосферу. Но корпус его самолета пока держался. Сквозь бронированное стекло Павел видел, как мир внизу сходит с ума. Тайга не горела в привычном смысле. Она испарялась. Хвоя на соснах мгновенно обугливалась и осыпалась черным дождем. Стволы трескались с громким хлопками, извергая смолу, которая тут же вспыхивала. Озера и реки закипали, покрываясь плотным одеялом пара. Это был не пожар. Это был тепловой удар такой мощи, что вода закипала бы в ведре, стоящем в тени. Павел чувствовал жар через стены, как будто он сидел в духовке, включенной на полную мощность.

И вот тогда он заметил ударную волну, несущуюся к нему на невероятной скорости, сносящую все вокруг. Ее мощь была непостижимой. Павел направил самолет в противоположную сторону, вновь набирая максимальную скорость, в надежде убежать от нее. Но волна шла не с какой-то одной стороны — она сжимала все вокруг. Стекло, рассчитанное на невероятные нагрузки, покрылось паутиной трещин.

Павел понял, что это конец. Он смотрел, как под ним бурлит море огня и пара, а над ним висит раскаленное докрасна небо.

И тут все исчезло.

Вихрь, свет, свист, разрывающий барабанные перепонки — и он снова был в привычном, холодном небе. Приборы бешено мигали, сигнализируя о перегрузках, в наушниках трещал искаженный, панический голос:

«…Ельчин! Лейтенант, ответьте! Что произошло? Вы пропали с радаров! Мы думали, что потеряли вас! Что... Как вы оказались Якутии, лейтенант?!»

Павел попытался ответить, но из горла вырвался лишь хрип. Он еле успел снять маску как его вырвало прямо на летный комбинезон. Павла трясло мелкой, неконтролируемой дрожью, зубы выбивали дробь. Он с трудом, почти инстинктивно, дрожащими руками выровнял машину и включил автопилот. Перед глазами стояли кошмарные образы: пустой город, черный монолит и… апокалипсис.

Пару часов спустя, стоя перед бледным, как полотно Воробьевым, Павел мог произнести только одно. Его голос был пустым, лишенным всяких эмоций, словно принадлежал другому человеку.

— Я видел… кажется я видел будущее. Конец… Их город… и планета вскипела… Боже…

Воробьев, не встречаясь с ним взглядом, кивнул дежурившим медикам.

— Вам нужен покой и осмотр. Вы в шоке. Вам только чудом удалось вернуться и посадить самолет.

Когда Павла, почти безвольного, увели, Воробьев тяжело опустился на стул, его руки заметно дрожали.

Комаров, с трудом сохраняя молчание, наблюдая за всей сценой, резко шагнул к нему. Сейчас его собственное спокойствие было на грани.

— Что вы с ним сделали, профессор? Я только что видел, как взрослый, тренированный офицер чуть не сошел с ума. Что за «будущее»? О чем он говорит?

Воробьев снял очки и с отчаянием провел рукой по лицу. Когда он поднял на Комарова взгляд, в его глазах был не триумф, а животный страх совершенного открытия.

— Будущее? — он горько усмехнулся. — Нет, майор. Согласно темпоральным координатам… скачок произошел в интервале, соответствующем концу мелового периода. Тому катаклизму, что стер с лица Земли динозавров.

Комаров замер, медленно, с трудом осознавая чудовищность сказанного.

— То есть… прошлое?

— Именно, шестьдесят шесть миллионов лет назад, — голос Воробьева сорвался на шепот.

Комарову потребовалось несколько секунд, чтобы заставить свой разум, привыкший к координатам и тактическим схемам, принять эту цифру.

— Мне нужны ответы. Сейчас, — его голос прозвучал твердо, в нем зазвенела сталь.

— Хорошо, — выдохнул профессор. — Павел, должен был наблюдать лишь видение, иллюзию, мираж... Но они были там! Они ждали нас! Они не просто показали ему послание. Они вмешались в эксперимент и выдернули его самолет в прошлое на физическом уровне! Они знали, что мы будем смотреть! — Он схватился за край стола, чтобы скрыть дрожь в пальцах. — Теперь вы понимаете? Они хотели что-то нам сказать! Что-то важное перед гибелью!

— Да кто «они»?! О ком вы?!

— А вы еще не поняли? — спросил профессор, и в его усталом, испуганном взгляде Комаров прочел то, перед чем бледнели любые слова: древняя раса, обитавшая на Земле миллионы лет назад.

— Бред, — попытался выдохнуть Комаров, но слово повисло в воздухе мёртвым грузом, не найдя опоры во внезапно поплывшей реальности.

Воробьев, не слушая, уже лихорадочно изучал данные, с головой уходя в единственное, что оставалось — записи и цифры.

Комаров остался один на один с тишиной. Он подошел к главному экрану, к застывшему на снимке пилоту — тому, что сопровождал Павла. Существо в белом корабле замерло в отчаянном жесте, указывающем на черный монолит. Пальцы майора сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони, но этой боли было недостаточно, чтобы вернуть ощущение твердой почвы. Он чувствовал, как старый мир, с его войнами, разведками и докладами, начал беспомощно рассыпаться, обнажая новую, чудовищную ось, вокруг которой отныне должна была вращаться вся его жизнь.