Солнце на заре
Поставив телефон на стол, он повернулся к ней, и в его глазах мелькнула тень беспокойства.
–Ты уверена, что хочешь провести пятничный вечер… с Эманацией? Большинство предпочитают бары или кино.
Дея бросила на него взгляд, оценивая его строгую осанку и темный костюм.
–Думаю, тебе подойдёт что-то более… неоклассицизма. Например, штаны, а не джинсы.
Она поставила кальян на стол и включила печку для углей.
–И нет, это не ритуал. Просто люблю периодически кальян.
Она продолжила выбирать табак, принюхиваясь, и выбрала имбирный чай, мяту и виноград. Смешав все в чаше, она взяла колбу и унесла ее, чтобы налить воды, затем вернулась и поставила на стол. После чего ушла за закусками, чаем и печеньями.
Он наблюдал за ее движениями, за этой легкой, почти танцевальной последовательностью действий. Когда она скрылась на кухне, его взгляд упал на штаны, которые она предложила вместо джинсов. В уголке его губ дрогнула тень улыбки.
–Штаны…– пробормотал он себе под нос, меняя заказ в телефоне. – Возможно, ты права. Время для чего-то… менее формального.
Он встал и подошел к кальяну, наблюдая, как угли на печке начинают раскаляться. Аромат имбирного чая, мяты и винограда витал в воздухе, смешиваясь с запахом ее шампуня и чем-то неуловимо своим – запахом дома, который он уже начал узнавать.
Когда она вернулась с подносом, уставленным закусками и печеньем, он невольно задержал взгляд на этом изобилии.
–Последний раз, когда я видел подобное… – он замолчал, формулируя мысль. – Спасибо. За то, что делишься этим со мной.
Она посмотрела на него, ставя поднос.
–Ну, если что, будешь помогать с покупкой продуктов.
После чего она начала свое действо: расставляя угли в калауд и раскуривая кальян.
Он замер, когда она закашлялась, и в его глазах мгновенно вспыхнула тревога – древний, отточенный веками рефлекс причинения вреда.
–Дея? – Его голос прозвучал резко, и он сделал непроизвольный шаг вперед, прежде чем остановиться, сжимая кулаки. Его бледное лицо стало еще белее. – Может, не стоит? – предложил он тихо, но в его тоне слышалось нечто большее, чем простая забота.
Но затем он увидел, как она откашлялась, махнула рукой и снова потянулась к мундштуку уже с привычной уверенностью. Напряжение медленно покинуло его плечи. Он наблюдал, как дым клубится в воздухе, и впервые за много лет в его душе зародилось странное, почти забытое чувство – простая, тихая радость за другого человека.
–С продуктами…я помогу, – наконец ответил он, и в его голосе снова появились привычные нотки отстраненности, но теперь в них слышалось что-то теплое. – Хотя, боюсь, мои навыки покупок ограничиваются знанием, в какое время супермаркеты наименее людные.
Она забралась обратно в кресло с ногами, с наслаждением выдыхая клубы дыма кальяна, и протянула ему мундштук.
–Если будем жить вместе, значит, я могу писать список, а ты заказывать, если не хочется идти. Или я сама закажу, но скидываться придётся вместе. Все-таки мы же будем полноценными соседями.
Он принял мундштук, его движения были осторожными, почти церемонными. Пальцы случайно коснулись её пальцев – снова без последствий, только мимолётное прикосновение. Он сделал лёгкую затяжку, и дым заполнил его лёгкие, неся с собой непривычное сочетание имбиря, мяты и сладости.
–Полноценные соседи,– повторил он, выпуская дым медленной, задумчивой струёй. Слова звучали странно на его языке, привыкшем к терминам вроде «одиночество» и «пустота». – Я… не вёл совместный бюджет со времён, когда золотые монеты были в ходу.
Он вернул мундштук, его взгляд скользнул по подносу с печеньем.
–Но я научусь. Если ты готова терпеть такого… необычного соседа, то я могу хотя бы освоить современные системы денежных переводов.
Дея рассмеялась.
–Говоришь прям как старик древний.
Уголки его губ дрогнули в слабой, но искренней улыбке – возможно, первой за последние полвека.
–Мне как-то жаловались, что я слишком прямо говорю о своём возрасте, – парировал он, принимая мундштук. – Но да, для тебя я, наверное, тот самый «древний старик», который помнит мир без электричества.
Он сделал лёгкую затяжку, и дым выходил ровными кольцами, будто он оттачивал это искусство веками.
–Хотя должен признать,– продолжил он, возвращая мундштук, – твой кальян определённо приятнее, чем трубки, которые курили в моё время. И соседка… значительно интереснее.
Дея удивлённо на него посмотрела, беря мундштук.
–Электричество изобрели в 1600 году. Это же 425 лет назад…
Он замер, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на панику, быстро сменяющееся усталой покорностью.
–Ты всегда так…буквальна? – спросил он, отводя взгляд к темному окну. – Хорошо. Да. Я старше. Намного. И да, я помню времена до твоих лампочек и кальянов. Помню запах свечей и гусиных перьев.
Он повернулся к ней, и в его взгляде снова появилась та же глубокая, бездонная серьезность, что и в их первую встречу.
–Это меняет что-то? Тот факт, что я видел, как рождаются и умирают империи? Что я пережил столько жизней, что они слились в одно бесконечное, серое полотно?
Дея удивлённо посмотрела на мундштук и потом на него.
–А сколько тебе лет?
Воздух в комнате застыл. Даже дым от кальяна, казалось, перестал двигаться, повинуясь незримому напряжению. Голод смотрел на Дею, и в его глазах плескалась целая вечность – бесконечная череда рассветов и закатов, сменяющих друг друга.
–Ты действительно хочешь знать?– его голос прозвучал глухо, словно доносясь из глубокого колодца. – Цифра ничего не изменит. Она только… оттолкнет. Есть вещи, которые человеческая психика не должна пытаться объять.
Он отвернулся, его взгляд утонул в ночном городе за окном, в этих тысячах огоньков, каждый из которых был чьей-то короткой, яркой жизнью.
–Дай мне сохранить для тебя хотя бы иллюзию чего-то…более близкого. Хотя бы на сегодня.
Дея немного виновато посмотрела на него.
–Просто интересно стало…Это же удивительно. Особенно для такой, как я, которая прожила всего 30 лет.
Она затянулась, выдыхая густой дым.
–Я же не ездила никуда особо, да и видела множество всего лишь по книгам или фильмам. Интересно же.
Он наблюдал, как клубы дыма образуют причудливые фигуры в воздухе, и в его глазах плескалась бездонная грусть.
–Тридцать лет…– он произнёс это так тихо, что слова почти потонули в шелесте лиан под потолком. – Для меня это миг. Один вдох. Одна страница в книге, которую никто не в силах дочитать до конца.
Он медленно повернулся к ней, и в его взгляде не было упрёка – лишь безмерная, усталая нежность.
–Ты права, это удивительно. Но иногда незнание – это милость. Позволь мне быть просто… соседом. Этого достаточно. Поверь.
Дея улыбнулась.
–Как минимум, это объясняет твою манеру разговаривать как человек эпохи аристократии. В этом даже есть свой шарм.
Через сколько привезут вещи?
Его поза чуть расслабилась, будто тяжкий груз на мгновение стал легче.
–Примерно через час,– ответил он, сверившись с телефоном. – Службы доставки стали поразительно эффективны. Гораздо быстрее, чем почтовые кареты.
Он снова взял мундштук, и на этот раз его движения были более естественными, менее осторожными.
–А насчёт манеры речи…– в его голосе мелькнула искорка самоиронии, – привычка. Когда тебе приходится следить за каждым словом, потому что любая фраза может отозваться эхом в вечности, начинаешь говорить… тщательнее. Но если это кажется шармом – я не стану жаловаться.
Дея отпила мятный чай.
–Привычка? Слова – эхо в вечности?
Он поставил чашку, и фарфор издал тихий, но отчётливый стук, прозвучавший как удар камертона в тишине комнаты.
–Слова обладают весом, Дея. – Его голос приобрёл ту же мерную, неспешную интонацию, что и в их первую встречу. – Обещание, данное столетия назад, всё ещё висит в воздухе. Оскорбление, нанесённое в порыве гнева, может отравить родословную на поколения вперёд. Когда ты живёшь так долго, ты начинаешь видеть последствия каждого сказанного слова, разбегающиеся кругами по воде времени.
Он посмотрел прямо на неё, и в его взгляде читалась вся тяжесть бессмертия.
–Поэтому да— привычка. Говорить так, чтобы не пришлось сожалеть о сказанном через сто лет. Или триста.
Она задумалась. Никогда не думала так глубоко про слова. Она знала их вес, но чисто как автор-новичок, человек, что работает с партнёрами. Да и в целом привычка, привитая должностью, заставляла выражаться вдумчиво и официально. Но так глубоко она не задумывалась над словами. Дея кивнула.
–Тогда, если невольно задену словами, прошу сказать мне об этом. Возможно, у меня не так тонко ощущение слов.
Он смотрел на неё с безмолвным удивлением, словно стал свидетелем чего-то редкого и драгоценного. В его глазах исчезла вековая усталость, уступив место чему-то тёплому и живому.
–Это…самая большая любезность, которую мне кто-либо оказывал за последние столетия, – произнёс он, и его голос приобрёл непривычную мягкость. – Не снисхождение, не страх, а искреннее желание понять.
Он отпил глоток чая, и казалось, будто даже воздух в комнате стал светлее.
–Я буду помнить об этом. Но не как о строгом правиле, а как о… проявлении доверия. – В уголках его глаз обозначились лучики морщин – следы улыбки, которую он, возможно, забыл, как показывать открыто. – А пока… твои слова кажутся мне идеальными.
Так они и дождались доставки, затянувшуюся за ритуалом кальяна и чаепития. Когда курьер позвонил в дверь, Дея поднялась с кресла.
–Я, наверное, – сказала она, – раз уж ты мой «секретный» сосед.
Она вышла в коридор и вскоре вернулась с двумя простыми бумажными пакетами, поставив их у ножки дивана. Голод развязал один пакет и достал сложенную темно-серую футболку из плотного хлопка. Его пальцы, обычно бесстрастные, провели по ткани, оценивая её качество и фактуру.
–Качество материалов…улучшилось за последнее столетие, – констатировал он, его голос был ровным, но в нём сквозила тень одобрения. – Мои предыдущие запасы… устарели. В моём положении обновлять гардероб каждые несколько десятилетий – необходимость, а не роскошь. Процесс, как правило, утомителен.
Он посмотрел на Дею, и в его взгляде, лишённом былой тяжести, читалось нечто новое – не изумление, а тихое, почти аналитическое признание перемен.
–Но этот опыт…был лишён привычного дискомфорта. Спасибо.
– Иди в ванну, а я пока приберу со стола. И можно спать.
Кивнув, Голод взял пакет и направился в ванную. Его движения были бесшумными, но уже не такими призрачными, как раньше – теперь в них чувствовалась конкретная цель.
Через некоторое время он вышел, облачённый в простые тёмные штаны и футболку. Обычная одежда на его статном, неестественно грациозном теле выглядела странно – будто древний артефакт, помещённый в современную оправу. Длинные белые волосы были слегка влажными.
Дея к тому времени убрала со стола, поставила чашки в раковину и погасила основной свет, оставив только приглушённую подсветку. Комната погрузилась в полумрак, наполненный лишь мягким очертанием мебели и тихим дыханием ночного города за окном.
Он остановился у своего дивана-книжки, глядя на аккуратно сложенное одеяло и подушку, которые она для него приготовила.
–Спокойной ночи, Архитектор, – произнес он тихо, почти шёпотом.
В его голосе не было прежней бесконечной усталости, лишь лёгкая, непривычная теплота. Впервые за много веков слова «спокойной ночи» слетели с его губ.
Дея свернулась на кровати, укрывшись мягким пледом, и, почти сразу засыпая, пробормотала:
–Спокойной ночи…
Тишина, наступившая в комнате, была иной – не пустой и гнетущей, как в его присутствии до неё, а мягкой, живой, наполненной тихим дыханием другого существа. Последние ошмётки сознания цеплялись за простые, ясные факты, выстроенные в привычный ей ряд.
Факт первый: у меня теперь есть сосед. Факт второй: он – воплощение экзистенциального Голода. Факт третий: он не гасит свет в моей квартире и не высасывает душу. Пока что.
Её губы сами собой дрогнули в сонной улыбке. Абсурд. Чистейшей воды абсурд. Но абсурд, который поддавался систематизации. Он был странным, необъяснимым, но… предсказуемым в своей непредсказуемости. Как сложный, но красивый алгоритм, логику которого она только начинала постигать.
И ещё один факт, менее чёткий, более тёплый и неуловимый, упрямо всплывал в памяти. Не его ледяные глаза или демонстрация пустоты вместо крови. А его голос, произносящий «Спокойной ночи, Архитектор».
Она так привыкла к тишине этих стен. Привыкла, что единственный голос, звучащий здесь поздно вечером, – это голос в её голове или из колонок ноутбука. А это… это было приятно. Незнакомое, но почему-то долгожданное ощущение – знать, что ты засыпаешь не в полном одиночестве. Что кто-то, пусть и древняя эманация, пожелал тебе спокойной ночи. Она улыбнулась проваливаясь в сон.
Глава 3. Системный администратор экзистенциального Голода
Лучи утра уже заливали комнату, когда Дея наконец зашевелилась. Она сонно потянулась, зарываясь лицом в подушку, пытаясь оттянуть неизбежное расставание с теплым одеялом.
Голод сидел на краю дивана, уже одетый. Он наблюдал за её утренним ритуалом пробуждения с отстранённым, но внимательным интересом, словно изучал редкое природное явление. На кофейном столике перед ним стояли две кружки с парящим свежезаваренным чаем.
– Доброе утро, – его голос был тихим, чтобы не спугнуть. – Я… предположил, что чай может быть кстати.
Он не стал упоминать, что провёл большую часть ночи, наблюдая за тем, как лунный свет скользит по контурам её спящей фигуры, или что звук её ровного дыхания был самым умиротворяющим звуком, который он слышал за последние столетия. Некоторые вещи пока лучше оставить при себе.
Дея сонно села на кровати. Увидела Голода и кружки с чаем. Её губы тронула улыбка.
–Доброе утро. Чай определённо к месту. Спасибо.
Он кивнул, его строгие черты лица смягчились.
–Я добавил мёд в твой чай. В прошлые эпохи его часто использовали для… восстановления сил. Полагаю, некоторые традиции имеют под собой основание.
Он сделал глоток, и его взгляд на мгновение задержался на ней – на сонном беспорядке её волос, на тёплом свете в её глазах. Это было простое, обыденное утро, но для него, вечного скитальца, оно ощущалось как величайшая роскошь.
– В это время люди предпочитают восстанавливать силы кофе по утрам, – заметила Дея, с удовольствием потягивая чай. – Чай с мёдом – приятное разнообразие.
– Кофе… – он произнёс это слово с лёгкой гримасой. – Слишком резко. Его горечь напоминает мне о вещах, которые я предпочитаю не вспоминать. Чай требует терпения. Это дисциплинирует.
Помолчав, он добавил с легкой иронией:
–Хотя, возможно, я просто слишком стар, чтобы переучиваться на кофеин.
Дея улыбнулась, и взгляд её стал немного отрешенным, словно она перечитывала любимые строки у себя в памяти.
–Я очень люблю, как один писатель говорил о кофе. Что эспрессо – это сама жизнь. Горький, концентрированный, неумолимый. Первый глоток обжигает, но именно эта горечь и будит ото сна, заставляя чувствовать каждую секунду.
Она сделала паузу, глядя на пар, поднимающийся от своей чашки.
–А капучино, по его словам, – это первая влюбленность. Резкая горечь эспрессо, смягченная сладостью молока и воздушной пенкой. Иллюзия, что всё просто и прекрасно, пока не допьешь до дна и не ощутишь снова горькое послевкусие. Латте – это уже мечты. Там так много молока, что кофе почти не слышно, лишь тонкий аромат и сладкая пена, как пушистое облако, уносящее тебя от реальности.
Она посмотрела на него, и в её глазах плясали весёлые искорки.
–А вот кофе, который ты варишь дома, с утра, стоя у плиты… с щепоткой корицы или кардамона… Это, писал он, и есть настоящая любовь. Неспешный, лишенный театральности ритуал. Ты знаешь каждую его стадию, каждое движение, и в итоге получаешь не просто напиток, а совершенство, рожденное твоими руками. И пьешь его, чувствуя каждый глоток, каждый день.
Голод слушал, не прерывая, и по мере того как она цитировала, его поза менялась от отстранённой к собранной, а взгляд становился острым и заинтересованным.
–Это… невероятно точно, – наконец произнёс он, и его голос приобрёл низкий, почти вибрирующий оттенок. – Не ожидал, что кто-то сможет так… систематизировать абстракцию, облечь душу в слова о кофе.
Он отпил глоток чая, и его взгляд стал отрешённым.
–Я помню те времена, когда кофе был диковинкой, магическим зельем. Но этот… Фрай… он уловил суть. Эспрессо – это действительно жизнь. Горькая, концентрированная, неумолимая.
Он перевёл взгляд на Дею, и в его обычной пустоте появилась искра живого интереса.
–Ты постоянно меня удивляешь, Архитектор. Ты находишь порядок в хаосе и цитируешь поэзию, скрытую в описании напитков.
Дея поморщилась.
–Не зови меня архитектором. Я Дея. И я просто процитировала слова, что мне полюбились вместе с латте.
Он замер на мгновение, словно услышал не просьбу, а неожиданный приказ.
–Хорошо. Дея. – Он произнес ее имя медленно, с непривычной осторожностью. – Прости. Старая привычка – давать имена всему, что кажется мне… значимым.
– Ла́тте… – он намеренно растянул слово, слегка искажая ударение. – В мою бытность мы просто пили кофе. Если повезет. Твои цитаты… они придают ему душу. Мне это… нравится.
Дея отпила чай, размышляя.
–А чем обычно ты днем занимался?
– Выживал, – слово прозвучало плоско, как приговор. – Перемещался. Искал места с наименьшей концентрацией жизни. Иногда подолгу смотрел на людей через стекло – как на движущиеся картины, до которых нельзя дотрагиваться.
Он провёл рукой по подлокотнику дивана.
–Мои дни были зеркальным отражением ночи. Тишина. Изоляция. Попытка… минимизировать ущерб. В этом не было цели. Только процесс.
Дея задумалась, посмотрев на компьютер. Мысль, родившись, мгновенно обрастала практичными деталями. Финансы. Съем квартиры с двумя комнатами, коммуналка, еда, бытовая химия – ее зарплата старшего специалиста была хорошей, но не бесконечной. Содержать его на полном пансионе она не планировала – она была практиком, а не матерью Терезой. Да, он говорил, что деньги – не проблема, но это звучало как абстракция. А вот стабильная зарплата на удаленке – это конкретно. Это независимость. Для них обоих. К тому же, мысль о том, что он наконец-то сможет сам купить себе что-то просто потому, что захотел – ту же HQD с новым вкусом или книгу, – и насладиться этим без чувства вины, казалась ей правильной и справедливой.
– Сейчас очень развитый век, – сказала она, возвращаясь из своих размышлений. – Давай проверим, не ломается ли техника, если оставить тебя дома, пока я, например, выйду. И если нет, то можно найти тебе удалённую работу. Если, конечно, захочешь. Зарабатывать самому – это… приятно.
Его пальцы непроизвольно сжались вокруг кружки.
–Работа… – он произнёс это слово с лёгким недоумением, как будто ему предложили отправиться в межзвездную экспедицию. – У меня нет документов, которые признала бы любая современная система. Вернее, они есть, но… – он замялся, мысленно перебирая запас своих легенд, хранящихся в памяти, как пыльные фолианты в заброшенной библиотеке. – Я не уверен, что они… актуальны. Я пользовался ими лишь в крайних случаях, десятилетиями назад. Системы проверки с тех пор должны были стать сложнее. Моё резюме, даже если бы я его составил, было бы… несколько нестандартным.
Он посмотрел на компьютер, и в его глазах мелькнул интерес.
–Но проверить… да, это логично. Если твои технологии выдержат моё присутствие… Возможно, я смог бы заниматься чем-то, что не требует физического контакта. Скажем, анализом данных. Я провёл века, наблюдая за закономерностями человеческого поведения.
Дея решительно встала, потягиваясь.
–Решено. Включай компьютер. А я… – она потянулась еще раз, с наслаждением чувствуя, как скрипят позвонки, – …сначала приведу себя в человеческий вид, а потом вынесу мусор.
Она скрылась в ванной, и вскоре оттуда донесся звук льющейся воды, щелчок тюбика с зубной пастой и негромкое, сонное бормотание. Голод замер на мгновение, словно получил боевую задачу. Затем медленно, с той же осторожностью, с какой он прикасался к стабилизированному мху на ее стене, подошел к компьютеру. Палец повис над кнопкой питания, будто над священным артефактом, способным либо подтвердить его право на это новое существование, либо одним щелчком уничтожить надежду.
Он нажал.
Система загрузилась. Ровно. Быстро. Без единого сбоя. Монитор засиял стабильным светом. Ничего не погасло, не зависло, не наполнилось статикой. Он выдохнул – долгий, глубокий звук, которого, казалось, не было слышно веками.
В этот момент из ванной вышла Дея, освеженная, с влажными прядями у висков. Она мельком взглянула на работающий экран и кивнула, как будто так и должно было быть.
–Отлично. Теперь главный тест, – она направилась к прихожей, на ходу накидывая куртку. – Я выйду на пять минут. Вынесу мусор и проверю почту. Если ничего не взорвется к моему возвращению, считай, ты официально совместим с моей техникой.
Дверь за ней закрылась. Тишина.
Он остался один. Впервые за всю историю их знакомства – один в пространстве, которое было целиком и полностью ею. Он замер, вслушиваясь. Холодильник продолжал ровно гудеть. Свет не моргнул. Экран компьютера по-прежнему сиял, отражая его бледное, сосредоточенное лицо. Он не просто ждал. Он изучал. Ощущал. Искал в воздухе ту самую знакомую тяжесть, то самое разрежение, которое всегда следовало за ним по пятам. Но здесь, в этих стенах, даже в ее отсутствии, царила странная, остаточная стабильность. Ее воля, ее порядок, казалось, впитались в самые стены, создавая защитный кокон.
И тут он отметил про себя странное, почти невозможное обстоятельство. Вчера, когда он заказывал одежду, телефон работал безупречно. Сегодня утром, пока она спала, он готовил чай на кухне – и чайник, и плита подчинялись ему, как обычному человеку. Её «тихая гавань» была не просто щитом, привязанным к ее непосредственному присутствию. Она, казалось, накладывала неизгладимый отпечаток на само пространство, которым владела, создавая постоянную зону стабильности, где его природа была заключена в клетку. Эта мысль была одновременно освобождающей и пугающей в своих последствиях.
Он медленно покачал головой, не в силах скрыть легкое изумление.
–Нет. Все… функционирует. Как будто я… – он запнулся, подбирая слово, – …просто человек.
– Бинго! – воскликнула Дея, сбрасывая куртку. – Значит, гипотеза подтверждается. Ты можешь существовать здесь автономно. А это значит… – ее взгляд снова упал на экран, – …что можно искать тебе удаленную работу. У тебя же есть какой никакой паспорт?
Он сидел перед монитором, словно зачарованный мерцанием курсора в поисковой строке – символом бесконечных возможностей, которые вдруг стали осязаемыми.
– Паспорт… – он произнёс это слово с сухой усмешкой. – У меня есть несколько… вариантов. Но ни один из них не выдержит проверки в серьёзной системе. Документы имеют свойство устаревать, а я… забываю их вовремя обновлять.
Дея облокотилась на спинку компьютерного стула.
–А ты знаешь, где достать поддельные паспорт, СНИЛС и ИНН? И диплом надо.
Он медленно повернулся к ней, и в его глазах – смесь шока, восхищения и легкой тревоги.
–Дея… Ты только что предложила совершить несколько уголовных преступлений с той же легкостью, с какой заказываешь доставку ужина.
–Да. Я знаю, где это можно сделать. Контакты… копятся веками. Но я десятилетиями избегал таких связей. Каждый такой шаг оставляет след. А внимание – это то, чего мне всегда следовало избегать.
Она пожала плечами.
–В конституции нет предписаний на тему существ, как ты. Так что для трудоустройства нужны документы, если в старых ты старше 40 лет.
Он издал короткий, хриплый звук.
–Юридический позитивизм в его наивнейшей форме. Люди в униформах редко бывают готовы к философским дискуссиям о природе личности, когда перед ними стоит кто-то, чьи документы указывают, что он должен был умереть во времена Наполеона.
–Есть разница между технической возможностью и практической осуществимостью. Я предпочитал вечное одиночество вечному бегству от правосудия.
Дея пожала плечами.
–Если ты не дочка миллионера, то надо работать. А для работы нужны документы. Я увы не дочка миллионера, и переезд, обустройство новой квартиры и жизнь требуют денег. Одной мне будет сложно.
Тишина повисла в комнате, тяжелая и густая. Он смотрел на нее, и в его глазах шла внутренняя борьба, столь же древняя, как и он сам.
Беги. Это ловушка. Доверие – это яд, который убивает медленнее, чем сталь, но вернее. Она – человек. Хрупкая. Смертная. Её жизнь – миг. Ты переживешь её, и эта боль будет горче вечного одиночества. Вспомни, к чему ведут связи. Вспомни пустоту, что следует за ними. Просто исчезни, пока не стало слишком поздно.