Путорана

Валентина поймала себя на том, что тянется к этому свету рукой. Пальцы дрожали.

– Не трогай! – донёсся голос Эдварда, глухо, но резко. – Валя, не трогай ничего!

– Я не трогаю, – сказала она и замерла с рукой на полпути, будто её поймали на попытке украсть что-то из музея.

Световая структура повернулась – и Валентина вдруг ощутила вибрацию в костях черепа, словно где-то внутри начался тихий гул. Она хотела прикрыть уши – но вибрация была не в ушах. Она была в голове.

Голос прозвучал без тембра, без пола, без возраста. Идеально модулированный, холодный. Он не вошёл через слух. Он появился внутри.

«БИОЛОГИЧЕСКИЙ ВИД: HOMO SAPIENS. ПОДТВЕРДИТЕ.»

Валентина вздрогнула так, что плечи поднялись. Кожа на предплечьях покрылась мурашками. Она открыла рот – и несколько секунд не могла выдавить звук, как будто слова застряли.

– Да… – наконец сказала она. – Да.

Голос не отреагировал. Никакого «принято». Он продолжил, как диктор, которому не важны зрители.

«УРОВЕНЬ КОГНИТИВНОЙ ФУНКЦИИ: ОПРЕДЕЛЯЕТСЯ. МЕТОД – РЕАКЦИЯ НА НЕОПРЕДЕЛЁННОСТЬ.»

– Кто вы? – выкрикнула Валентина, и собственный крик показался ей тонким и бессильным. – Где мы? Где остальные?!

Пауза. Длинная, неприятная, как зависшая линия на мониторе.

«ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ШУМ. ФИЛЬТРАЦИЯ.»

Валентина стиснула зубы так, что челюсть заныла. Она почувствовала вкус металла во рту – прикусила язык.

– Эдвард, ты слышишь? – прошептала она, сама не понимая, зачем шепчет, если голос идёт сквозь стены.

– Слышу, – ответил Эдвард. Его дыхание было тяжёлым, будто он только что бежал. – У меня… давление в ушах… как в барокамере.

– Николай? – позвала Валентина.

С другой стороны раздался нервный, слишком быстрый смех. Николай. У него в такие моменты всегда включалась защита – смех, как тонкая плёнка на кипятке.

– Слышу… слышу… – сказал он. – Слушай, это… это как голос навигатора, только… в мозг. Ну, класс. Я всегда мечтал, чтобы мне кто-то говорил, кто я. Теперь мечта сбылась.

– Не шути, – отрезала Вероника, и в её голосе было слышно, как она держит себя руками изнутри. – У меня… тошнит. Это… это не нормально.

Валентина подняла ладонь и приложила к груди. Сердце билось часто, но ровно. Она поймала ритм и попыталась дышать в него, как учат на раскопках, когда в яме становится душно: вдох на четыре, выдох на четыре. Тело слушалось плохо.

Голос снова вошёл в череп.

«НАЛИЧИЕ АГРЕССИИ: ЗАМЕРЯЕМЫЙ ПАРАМЕТР. ПРОГРЕСС: 34%… 67%…»

Валентина почувствовала, как по позвоночнику холодной струёй стекает страх. «Прогресс» – значит, это не вопрос. Это измерение. Её паника – цифра.

– Это… оно нас… – Надежда всхлипнула, и звук её слёз пришёл через стену глухо, но отчётливо. – Оно нас… считает…

– Тише, Надя, – сказала Валентина. Она не видела её, но представила, как та сидит на той же тёплой поверхности, обхватив себя руками, и от этого стало ещё хуже: в голове картинки были ярче реальности. – Дыши. Слышишь меня? Дыши.

– Я пытаюсь… – Надя захлебнулась.

Стас снова ударил по стене – теперь быстрее, чаще. Звук был тупой, как удар по мокрой глине.

– Эй! – орал он. – Я вам не образец! Слышите?! Откройте! Вы там! Откройте, суки!

Валентина закрыла глаза. Слова Стаса резали, как нож по стеклу. Она знала: его страх всегда превращался в агрессию. И сейчас эта агрессия – то, что они все слышат. И то, что слышит система.

Голос не ответил ему. Он продолжил своё – методично.

«ПЕРЕХОД К АНАЛИЗУ УСТОЙЧИВОСТИ ВИДА.»

Валентина почувствовала, как внутри что-то ломается: не кость, не мышца – ощущение, что её считают человеком. Она всегда думала, что унижение – это когда тебя бьют или кричат. Но сейчас унижение было стерильным. Её голос – шум. Её вопросы – помеха. Она – объект наблюдения.

– Он не разговаривает с нами, – сказала Валентина тихо, и сама услышала, как в её голосе появилась пустота. – Он… каталогизирует нас. Как жуков в коллекции.

– Да уж, – Николай выдохнул смешок, но он вышел нервный, тонкий. – И у меня, получается, самый тупой жук? Отлично.

Эдвард кашлянул – сухо.

– Валя… – сказал он. – Если это… процедура… значит, у неё есть протокол. Значит, можно… не нарушать.

– Как? – Вероника почти прошептала. – Как не нарушать, если ты даже не знаешь правила?

– Тогда… – Валентина посмотрела на пульсирующий узор на стене, на световую голограмму, которая вращалась, – тогда правило простое. Не давать им лишнего. Не давать реакции. Дышать. Говорить мало. Держать себя.

Она сама не верила, что произносит это. Но сказала, потому что иначе Надежда и Стас утонут в панике, и вместе с ними утонут все.

Прошло сколько-то времени – здесь не было часов, и это было отдельным видом пытки. Пульсация сетки на стенах задавала ритм, и ритм этот постепенно проникал в тело, как чужая музыка. Валентина пыталась считать вдохи, но сбивалась. В голове всё время вспыхивали куски: костёр, Урал, арка, изумрудный свет – а потом пустота, как вырезанный кадр.

И вдруг Стас закричал иначе. Не руганью. Не словами. Сырым, животным криком, от которого кожа у Валентины подскочила на костях.

– НЕТ! НЕТ! СТОЙТЕ! – орал он, и крик резался в стенах, искажался, но не терял ужас. – Что это?! Что это на стене?!

Валентина вскочила. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

– Стас! – крикнула она. – Дыши! Слышишь?! Дыши, не…

Её голос утонул в его вопле.

– Я не могу! – выл он. – Оно… оно… оно считает! Оно… оно…

И тут – на мгновение – стены у Валентины дрогнули. Не исчезли, но будто стали менее плотными. Материал стал полупрозрачным, как толстое стекло в аквариуме. Валентина увидела соседние камеры не ясно, а размытыми силуэтами: тёмные человеческие фигуры, искажённые толщей материала, как если бы их смотрели через воду. Она увидела Надежду – сжалась на полу, руки у лица. Увидела Веронику – стоит, прижав ладони к стене, как будто пытается пройти сквозь неё. Увидела Николая – его плечи дёргались, он говорил что-то быстро, но губы были не слышны. И на другом краю – Стас. Его лицо было близко к стене, глаза расширены, рот открыт, пальцы в крови: он бился о поверхность, пока не содрал кожу.

На стене его камеры пульсировала пиктограмма: концентрические круги, сходящиеся к точке. Пульсация учащалась. Это был обратный отсчёт без цифр, и от этого он был ещё понятнее.

– Стас! – Вероника закричала, и её голос пришёл как бульканье, но Валентина разобрала. – Стас, стой! Не бейся!

– Я умру! – завыл он. – Я… я…

Валентина приложила ладони к своей стене. Материал был тёплым, и это тепло было издевательски спокойным.

– Голос! – закричала она. – Остановите! Он не представляет угрозы! Это просто страх!

Она услышала, как Эдвард где-то рядом тоже кричит, но слова терялись. Николай стучал кулаками. Надежда рыдала. И всё это сливалось в один гул человеческого ужаса.

Система ответила не сразу. Пауза была такой, что успела пробежать мысль: «Она не обязана отвечать». И от этой мысли у Валентины свело живот.

Потом голос вошёл в череп – так же ровно, как раньше.

«ОБРАЗЕЦ №7. ПАРАМЕТР «АГРЕССИЯ/ПАНИКА» ПРЕВЫШАЕТ ДОПУСТИМЫЙ ПОРОГ СТАБИЛЬНОСТИ. НАРУШАЕТ ЦЕЛОСТНОСТЬ ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНОГО ПРОСТРАНСТВА. ПРИМЕНЕНИЕ: ИЗОЛЯЦИЯ И РЕДУКЦИЯ.»

Слова были как приговор, произнесённый бухгалтером.

– Нет… – прошептала Валентина, и у неё задрожали колени. – Нет, стойте…

Круги на стене камеры Стаса сжимались быстрее. Пульсация стала почти стробоскопом, но без света – просто ощущением, что время ускорилось. Стас замер на секунду, будто понял. Его лицо было в крови и слюне, глаза – такие, какие бывают у человека, который вдруг увидел, что дверь закрывается навсегда.

– Подождите… – выдохнул он, и это слово было впервые не криком, а просьбой. – Я… я…

Стена его камеры стала прозрачной на мгновение – как стекло. Валентина увидела его лицо ясно, без размытия. Он был замерший в крике, но крик уже не выходил. Только рот открыт, глаза смотрят в пустоту. И в этих глазах было не геройство и не злость. Недоумение. Детское, унизительное недоумение: «за что?».

Потом материал стены стал молочно-белым, как при стерилизации. Свет внутри стен на секунду усилился, ровно настолько, чтобы Валентина увидела каждую каплю крови на пальцах Стаса – и тут же кровь исчезла за белизной.

Прошла секунда. Может две. Белизна спала. Стена снова стала обычной, матовой, перламутровой.

Камера Стаса была пуста.

Никакого хлопка. Никакой вспышки. Никакого запаха. Никакого пепла. Просто отсутствие. Как если бы его никогда не было. Как если бы система не убила человека – она убрала помеху.

Валентина почувствовала, как у неё по горлу поднимается рвота. Она сглотнула. Рот наполнился слюной. Руки дрожали так, что пальцы стучали по стене сами по себе.

Надежда издала звук, похожий на тихий лай – не слово, не крик, а что-то, что вырывается из груди, когда сознание не справляется.

Вероника тихо шептала: «Нет… нет…» снова и снова, как молитву, но без Бога.

Николай молчал. Это было страшнее, чем его шутки. Молчание Николая означало, что у него внутри сломалась защита.

Эдвард сказал что-то хрипло – Валентина услышала только одно слово: «суки», и оно прозвучало не как ругань, а как диагноз.

Голос вошёл снова – ровный, без капли перемены.

«КОНТАМИНАЦИЯ УСТРАНЕНА. ПРОДОЛЖЕНИЕ КАЛИБРОВКИ ОСТАВШИХСЯ 6 ОБРАЗЦОВ.»

Валентина закрыла глаза и на секунду увидела Стаса – живого, у костра, как он подкидывал в огонь ветки и говорил: «Да что вы, это всё фигня, мы справимся». И эта картинка была последним, что осталось от него. Всё остальное система стерла чисто, как пятно на стекле.

Ужас был не горячим. Он был ледяным, парализующим. Валентина почувствовала, как в ней что-то переключилось. Паника ушла не потому, что ей стало легче. Паника ушла, потому что панике здесь не было места. Любой лишний процент «агрессия/паника» – и ты станешь пустой камерой. Она попыталась вспомнить формулу закона Ома – просто так, чтобы зацепиться за что-то из старой жизни, где напряжение, сопротивление и ток подчинялись логике, а не прихоти. Цифры не шли. Вместо них в голове всплывали обрывки отчёта геолога Уварова: «Бетон не держит». Их камеры были не из бетона. Они были из чего-то, что могло оказаться живым, разумным и абсолютно безразличным одновременно. Валентина представила, как с другой стороны этой тёплой, пульсирующей стены нет никого. Ни операторов, ни учёных. Только тикающий, бездушный процесс, для которого её страх был лишь всплеском на графике, а память о Стасе – удалённым файлом в архиве. Она была не человеком в ловушке. Она была данными в ячейке. И данные, которые слишком сильно шумят, подлежат очистке.

Она открыла глаза. Пульсация на стенах стала медленнее. Или ей показалось. Её тело было тяжёлое, как после наркоза. В голове гудело, но уже не как звук – как давление.

– Слышите меня? – прошептала она, и голос едва вышел. – Слышите? Не кричать. Не стучать. Не… не давать им… повод.

– Как… – выдохнула Надежда. – Как не кричать, если…

Валентина не ответила. Потому что ответа не было. Был только протокол.

Снаружи, на поверхности, ночь ещё держалась, но на горизонте уже появлялась тонкая полоска серого – предрассветные сумерки, когда мир кажется бесцветным и уставшим. Поляна на Южном Урале выглядела так же, как несколько часов назад: тёмные деревья, мокрая трава, следы шин, разбросанные окурки, фонари, поставленные на земле. Но провал в центре изменился. Сиреневое свечение теперь пульсировало неровно, будто кто-то внизу дёргал рубильник. Гул стал другим: не монотонный, а с нарастающей волной, которая входила в грудь и заставляла зубы ныть.

Капитан, который выставил оцепление, уже не пытался шутить. Он ходил по периметру, ругал солдат за то, что стоят близко, хотя понимал: расстояние здесь ничего не решает. Полицейский лейтенант курил, не чувствуя вкуса, и смотрел в провал так, будто тот мог внезапно посмотреть в ответ.

Фары вдалеке разрезали лес. Сначала один луч, потом второй. Звук дизелей, тяжёлый, знакомый, человеческий. Два БТР-80 вышли на поляну, как животные – низкие, серые, с грязью на бортах. За ними – грузовик с оборудованием. Двери распахнулись, люди высыпали быстро, слаженно. Не паника – работа.

Майор Алексей Гордеев вышел из первого БТРа и сразу почувствовал гул под ногами. Он остановился на секунду, будто прислушался не ушами, а всем телом. Лицо у него было напряжённое, глаза – холодные. Он не любил, когда почва ведёт себя так, будто под ней кто-то дышит.

– Периметр, – коротко сказал он своим. – Сапёры – сюда. Учёные – под прикрытие. Никто не подходит к краю без команды.

Четыре спецназовца двигались тихо, как тени, автоматы держали низко, но готово. Трое учёных шли с оборудованием – кейсы, штативы, приборы. Лингвист-дешифровщик – худой, нервный – всё время глядел на провал, как на рот зверя. Геофизик держал датчик двумя руками, будто боялся, что тот вырвется.

Гордеев подошёл к краю оцепления, присел, потрогал траву. Она была холодная и мокрая, как должна быть. Но земля рядом с провалом была чуть тёплая. Это тепло не ощущалось пальцами сразу – оно поднималось позже, как запоздалое понимание.

– Температура? – спросил он.

– Плюс восемь к фону, – ответил геофизик, и голос у него дрогнул.

Гордеев выпрямился. Он хотел сказать что-то резкое – не для людей, для самого себя, чтобы удержать контроль. Но в этот момент лес снова разрезал другой звук – не дизель, не «Урал». Вертолёт.

Келлер не любил Цюрих.

Город был слишком аккуратным для грязных разговоров. Здесь даже тени выглядели застрахованными, а стекло фасадов отражало не людей, а деньги.

Он сидел в глубине частного зала – не ресторана и не офиса. Такие места не имели названий. У них был только код доступа и человек, который знал, кого впускать.

На столе – планшет без логотипов. Локальный режим. Ни сети, ни облака. Старый, надёжный способ говорить о том, о чём нельзя оставлять следы.

Экран ожил.

– Урал, – сказал голос без акцента. – Подтверждена активность узла. Вторичная зона доступа.

Келлер не ответил сразу. Он смотрел на схему – серую, условную, без подписей. Круги. Линии. Узлы. Сеть, которую нельзя было назвать сетью, потому что само слово привлекало ненужное внимание.

– Объект? – спросил он.

– Семь-четыре-один, – сказал голос. – Советская консервация. Бетонный контур. Считался закрытым.

Келлер усмехнулся краем рта.

– “Считался” – плохое слово. Оно означает, что кто-то просто устал следить.

На экране появился второй слой данных. Дроны. Спутники. Аномальные тепловые пятна. Совпадение координат с архивами, к которым доступ имели слишком немногие – и слишком давно.

– Есть подтверждение контакта? – спросил он.

– Пока нет. Есть приближение группы. Гражданские. Учёные. Один – под наблюдением института.

Это заставило Келлера поднять бровь.

– Какого института?

Пауза была слишком короткой, чтобы быть случайной.

– Закрытого.

Он откинулся на спинку кресла. Картина складывалась быстрее, чем ему хотелось. Узел активируется. Люди приходят сами. А значит, система – если это система – не просто спит. Она ждёт.

– Фонд готов? – спросил Келлер.

– “Чёрный Фонд” приведён в состояние предварительной готовности. Но есть проблема.

– Всегда есть проблема, – сказал Келлер спокойно.

– Российская сторона тоже зафиксировала аномалию. Военные. Есть вероятность активации старых протоколов. Орбитальный контур.

Вот теперь Келлер действительно заинтересовался.

– “Светоч”? – произнёс он, как будто проверял вкус слова.

– Название не используется, – ответил голос. – Но да. Это он.

Келлер медленно выдохнул. Значит, игра будет не локальной. Значит, если они опоздают, всё просто закатают в бетон – вместе с тем, что там внутри.

– Тогда работаем по ускоренному сценарию, – сказал он. – Я иду на место. Лично.

– Риск слишком высокий.

– Для кого? – спросил Келлер. – Для меня или для вас?

Голос промолчал. Это означало согласие.

Келлер поднялся. В отражении стеклянной стены он выглядел как обычный человек среднего возраста – дорогой костюм, спокойный взгляд, уверенная осанка. Никто бы не сказал, что он едет на охоту.

Но он знал.

Если узел активен, если система начала выбирать – значит, времени почти нет.

И если российские военные решат действовать по старой логике, мир получит не ответ. Мир получит тишину.

А тишина – худший исход из возможных.

Он появился из-за хребта почти бесшумно, и именно это было плохим знаком: гражданская модель так не летает. Вертолёт опустился в двухстах метрах от поляны. Воздух от винтов поднял влажный мусор, траву, пыль. Лента оцепления дрогнула. Солдаты инстинктивно пригнулись.

Из вертолёта вышли шесть операторов. Камуфляж – нестандартный, без знаков. Оружие – современное, с глушителями. У каждого – сканер, который светился короткими импульсами. Они двигались не быстро, но уверенно. С ними шёл Маркус Келлер – в тёмном тактическом жилете, без каски, будто ему не нужна защита. Его взгляд сразу нашёл провал, потом – русских.

Гордеев сделал шаг вперёд. Два его бойца встали по бокам, перекрывая путь. Гордеев чувствовал, как под бронежилетом выступает пот, хотя было холодно. Не от страха. От того, что ситуация на секунду стала человеческой – а значит, управляемой. И в этом была иллюзия.

– Вы на закрытой территории, – сказал Гордеев громко, чтобы слышали все. Голос был ровный, командный. – Отойдите. Сейчас.

Келлер остановился на расстоянии нескольких шагов. Улыбка у него была холодная, почти вежливая.

– Мы здесь по приглашению международного научного сообщества, – сказал он, как будто читает заранее приготовленную фразу. – Мониторинг аномалии. У вас, майор, есть директива Политбюро против сотрудничества?

Гордеев не улыбнулся. Он смотрел на глаза Келлера и видел там не дипломатию. Там была охота.

– У меня есть приказ, – сказал Гордеев. – И он не предполагает присутствия неизвестных лиц. Последнее предупреждение.

Келлер чуть наклонил голову.

– Последние предупреждения обычно дают тем, кто ещё контролирует ситуацию, – сказал он тихо. – Вы уверены, что контролируете?

Гордеев хотел ответить резко – но в этот момент один из людей Келлера, молодой, с датчиком в руках, не выдержал. Он рванул вперёд, к краю провала, будто его тянуло магнитом. Русский солдат шагнул навстречу и оттолкнул его плечом – не удар, просто преграда. Но этот жест стал спичкой.

Оператор «Тритона» мгновенно поднял оружие. Щёлкнул затвор. Этот механический звук в ночи прозвучал громче любого крика. Как сигнал, что все слова закончились.

– Оружие вниз! – рявкнул Гордеев.

– Отойти! – одновременно крикнул кто-то у Келлера.

Кто выстрелил первым, потом никто не смог бы сказать. Может, нервный палец. Может, случайный выстрел в воздух. Но звук хлопка в этой сырой, напряжённой тишине был как удар молотком по стеклу.

Началась короткая, яростная перестрелка. Не длинный бой, а вспышка: три-четыре выстрела со стороны Келлера – глухо, с подавлением, будто хлопали по мокрому дереву. Ответный огонь русских – громче, резче. Учёные упали на землю, кто-то закричал: «Укрытие!». Один сапёр споткнулся, ударился коленом, выругался. Пули рвали кору деревьев, щепки летели в воздух, пахло порохом и мокрой травой.

Гордеев прижал плечом бойца к земле, чтобы тот не высунулся. В ушах у него гудело не только от выстрелов – гул из провала поднимался, менял тональность. Он стал нарастающим, как вой сирены, только без воздуха.

На долю секунды показалось, что сиреневый свет из провала синхронизировался со вспышками выстрелов. Не ответил – скорее, «отметил». Как сверхчувствительный датчик, регистрирующий появление нового внешнего фактора: когерентных тепловых и акустических импульсов низкой сложности. Угроза? Нет. Помеха. Шум в тихом месте, где миллионы лет царил только гул работающего механизма. Система, веками дремавшая в режиме низкого энергопотребления, получила первый однозначный сигнал: на поверхности активировались примитивные энергорассеивающие системы. Протокол требовал идентификации. Идентификация потребовала калибровки ответа.И в этот самый момент земля под ногами содрогнулась.

Не как землетрясение – не дрожь, не раскат. Это был единичный, мощный удар снизу, словно гигантский механизм переключил передачу. Людей подбросило. Кто-то упал лицом в грязь. Автоматы в руках дрогнули. На секунду перестали стрелять все – инстинкт заставил замереть.

Из провала вырвалась вертикальная волна ледяного воздуха. Не свет – воздух. Он ударил, как из открытой морозильной камеры, но сильнее. Фонари погасли разом, будто их выключили одной рукой. Экраны приборов у учёных покрылись помехами, зашипели. У одного оператора Келлера планшет мигнул и умер.

Ледяной воздух прошёл по коже, и Гордеев почувствовал, как у него мгновенно стянуло губы, как если бы он вдохнул мороз. Капли влаги на ресницах превратились в холодные точки. Дыхание стало белым.

Гул из провала изменился – из монотонного стал угрожающим, с нарастающей волной, которая давила на грудную клетку, как чужая ладонь. Звук был не «громкий» – он был физический. Он входил в тело.

Келлер лежал в грязи на боку, оружие в руке, и смотрел на провал так, будто тот ответил на его вызов. Его холодная улыбка исчезла. Осталось выражение человека, который впервые понял: это не поле боя, где он диктует правила.

Гордеев поднял голову и увидел, что сиреневое свечение стало нестабильным – пульсации участились, как сердцебиение. В какой-то момент свет вспыхнул ярче, и на краях провала показались гладкие, оплавленные линии, будто сам круг был вырезан не природой.

– Прекратить огонь! – крикнул Гордеев, и голос его сорвался на одном слове.

– Прекратить! – одновременно выкрикнул кто-то у Келлера.

Выстрелы стихли. Остались только тяжёлое дыхание, стук сердца в ушах и вой из земли.

Люди лежали в грязи по разные стороны поляны. Русские – у своих БТРов. Люди Келлера – ближе к лесу. Между ними – провал, из которого поднимался холодный воздух и нарастающий вой. И вдруг стало кристально ясно, без слов и без теорий: их перестрелка была не «конфликтом». Это был раздражитель. Комар на коже спящего гиганта.

Гордеев, прижав ладонь к земле, почувствовал вибрацию. Она шла через грязь, через кости пальцев, через локоть в плечо. Не дрожь – ритм. Как будто что-то внизу работало и теперь ускорялось.

Келлер поднялся на колено, оглянулся на своих. Один из операторов смотрел на него широко раскрытыми глазами – не от страха перед русскими. От страха перед тем, что под ними.

– Мы… – начал кто-то из учёных, но слова утонули в вое.

Гордеев поднялся тоже, медленно, не делая резких движений. Он ощущал мокрую грязь на коленях, холод на коже, запах пороха, смешанный с сыростью. Его бойцы смотрели на него, ожидая команды, как всегда. Но команда здесь была бессмысленна.

– Назад, – сказал он тихо. – Все назад на десять метров. Медленно.

Келлер, не слыша его, сделал жест своим – тоже отойти. Две группы, которые минуту назад готовы были убивать друг друга, теперь синхронно отступали от края, как люди, внезапно увидевшие, что стоят на тонком льду. Гордеев поймал взгляд Келлера через поле, затянутое холодным паром от провала. В нём не было ни злости, ни триумфа. Была та же расчётливая переоценка, которую он, Гордеев, чувствовал у себя внутри. Они оба, майор ФСБ и наёмный оперативник, в эту секунду думали об одном: о «логистике». Они планировали захватить узел, контрольную точку, технологию. Но нельзя захватить то, что само является сетью. Нельзя шантажировать силу, для которой твоя цивилизация – вероятно, просто эпизод в длинном ряду подобных «контаминаций». В голове у Гордеева, вопреки воле, всплыла резолюция из дела 1983 года: «Залить свинцом и забыть». Возможно, те генералы КГБ были не трусами. Возможно, они были единственными, кто хоть как-то понял масштаб. И их решение было единственно верным: не изучать, не контролировать. Отгородиться и молиться, чтобы «оно» никогда не проснулось. Слишком поздно.

Вой из провала нарастал. Свет пульсировал. Деревья на краю поляны дрожали от ветра, которого не было в лесу.

Гордеев взглянул на небо. Оно было серое, предрассветное. Мир наверху выглядел обычным. И от этого хотелось смеяться – но смеяться было невозможно. Потому что под их ногами шла процедура. Не агрессия. Не месть. Процедура.

И где-то внизу, в стерильных камерах, люди, которых они не видели, уже превратились в «образцы». Кто-то уже стал пустой камерой. А система, не повышая голоса, продолжала измерять параметры.

Поляна замерла в новой нормальности: порох ещё пах, грязь ещё липла к ладоням, но все уже знали – без слов – что мир стал опаснее, чем был в начале ночи. Не потому, что на поляну пришли враги. А потому, что земля под ними больше не была просто землёй.