Путорана

Он почувствовал дрожь в её руках. Не истерику. Холодную, глубокую дрожь тела, которое пережило слишком много и ещё не решило, что делать дальше.

– Ты… – она сглотнула, – ты видел?..

Он кивнул, не отрывая взгляда от этого стерильного сада под куполом.

– Это… – слова не находились. Инженер в нём автоматически начал считать. Купол. Давление. Поддержание атмосферы. Светимость. Циркуляция. “Сколько энергии уходит на это?” – мысль была настолько привычной, что показалась оскорбительной на фоне невозможного. Но мозг цеплялся за привычные инструменты, как тонущий за доску.

Он провёл пальцами по перилам. Тёплые. Идеально гладкие. На них не было ни орнамента, ни царапины, ни следа времени. Даже пыль отсутствовала. Словно всё здесь было законсервировано в моменте “идеально”.

– Здесь нет потерь, – сказал он почти автоматически, и сам услышал, как сухо это звучит. – Всё… КПД. Безумие. Или гениальность.

Валентина не улыбнулась. Она чуть качнула головой, и взгляд её снова ушёл вниз, в “лес”, в ровные поля.

– Я ищу… хоть что-то человеческое, – сказала она тихо, и это слово прозвучало странно в этом месте. – Орнамент. Узоры. Следы того, что это… любили. Что здесь жили.

Она провела ладонью по перилам, словно надеялась на ощупь найти “смысл”. Пальцы скользнули по гладкости и ничего не нашли.

– Видишь город? – Эдвард кивнул туда, к горизонту купола.

Там действительно были структуры, похожие на город: башни, мосты, террасы. Всё из того же материала. Красивое в своей чистой геометрии. Но – без огней, без движения, без следов жизни. Ни дыма. Ни звука. Ни точки, которая шевельнётся.

– Он мёртвый, – сказал Эдвард, и слово “мёртвый” отскочило от его языка, как камень. – Или пустой. Зачем строить это, если не жить?

Валентина медленно, почти болезненно, подняла глаза на “деревья”.

– Это не природа, – произнесла она так, будто сама проверяла, выдержит ли язык правду. – Это… каталог. Коллекция образцов. Они не любят этот лес. Они его хранят.

От этих слов внутри у Эдварда что-то провалилось. Он представил себе музей. Хранилище. Камеру хранения, только вместо артефактов – биосфера. И не для того, чтобы наслаждаться, а чтобы сохранять параметр.

– Ковчег, – выдохнул он, и тут же пожалел, что сказал. Слишком человеческое слово. Слишком тёплое.

Валентина качнула головой.

– Инкубатор, – сказала она почти беззвучно. – Или… склад.

И этот стерильный воздух вдруг стал тяжелее. Не от запаха – запаха не было. От смысла. От пустоты. И от того, что пустота здесь была не “после катастрофы”, а “по проекту”.

Стражи стояли рядом, не вмешиваясь. Они даже не смотрели вниз. Смотрели прямо, как приборы.

Потом один из них повернул голову – плавно, почти красиво – и шагнул к арке, ведущей дальше. Приглашение. Приказ. Валентина и Эдвард переглянулись.

– Мы должны держаться вместе, – сказал Эдвард. Это было не обещание. Это была попытка закрепить реальность словами.

Валентина кивнула. Но в её глазах уже было понимание: здесь они не решают, что “должны”.

Их повели в город.

По мере приближения “город” не оживал. Он оставался таким же безжизненным, как издали. Башни не были жилыми домами – скорее опорами, узлами, элементами схемы. Мосты вели не “к людям”, а к другим мостам, как если бы архитектура здесь была не для движения тел, а для движения потоков.

Воздух оставался неподвижным. Свет – ровным. Слышался только гул – постоянный, как биение огромного сердца.

Зал, куда их привели, был просторным, без углов, с высоким сводчатым потолком. Здесь свет был ещё белее, как в лаборатории, где не хотят допускать ни одной тени, потому что тень – это неопределённость. В центре стояла стойка – терминал, не похожий на трон и не похожий на машину. Он был одновременно и тем и другим: обтекаемая структура с пульсирующими узорами, которые жили своей жизнью, меняясь, складываясь в символы, которые мозг не успевал осознавать.

Стражи остановили их в нескольких шагах от терминала. Эдвард почувствовал, как мышцы ног напряглись, готовые к рывку, хотя разум уже понимал: рывок здесь – просто параметр для замера.

Из хаоса световых узоров материализовалась фигура.

Не вышла из двери. Не появилась из-за колонны. Она сформировалась, как если бы свет стал плотью. Контуры сначала были размыты, потом резче, и через секунду перед ними стоял Теон.

Высокий. Андрогинный. Черты лица безупречно симметричны, будто их рисовали по линейке. Не было ни морщины, ни несовершенства, которые делают лицо живым. Кожа – не кожа: матовая, перламутровая поверхность, как у стен. Одежды не было – только плавные наплывы материала на теле, органичные, как продолжение среды.

Глаза… Эдвард поймал себя на том, что не может отвести взгляд. Они были тёмные, без белка, как зеркала ночью. И когда Теон фокусировал взгляд, в глубине вспыхивали и гасли изумрудные символы – те же, что они видели раньше.

Валентина сделала шаг вперёд – совсем чуть-чуть, чтобы не дать страху закрепиться.

– Кто вы? – её голос дрожал, но она удержала его, как удерживают стеклянный стакан с трещиной. – Что это за место?

Теон повернул голову к ней с механической плавностью. Не как человек, который слушает. Как устройство, которое фиксирует источник звука.

Голос прозвучал не в ушах. Он встал внутри черепа. И в этом было самое омерзительное: звук не проходил через воздух, не был общим. Он был интимным вторжением.

– Мы – те, кого ваши видовые памяти-архивы называют богами, духами гор, титанами. Неточные ярлыки. Мы – Дети Когнитума. Архитекторы устойчивости. Мы ушли в субстрат, чтобы не препятствовать вашей stochastic эволюции. Вы принесли сюда диссонанс. Войну.

Слова были на русском. Но построены так, как не строит русская речь. Как перевод, сделанный не человеком, а логикой.

Эдвард почувствовал, как у него под кожей вспыхнула злость. “Мы принесли войну?” Он вспомнил костёр, палатки, смех, холодный воздух, который их втянул. Вспомнил пустую камеру. Вспомнил, что Стаса больше нет. И слова сорвались прежде, чем он успел их взвесить.

– Мы не принесли войну! – он шагнул вперёд, и тело само пошло в атаку, как будто это могло что-то изменить. – Мы исследуем! Вы взяли нас… вы… вы убили нашего друга!

Его голос сорвался на хрип. В горле стало горячо. Он не просил. Он обвинял, потому что обвинение – последняя форма контроля.

Теон не изменился лицом. Не моргнул. Не сделал ни жеста, который можно было бы назвать “реакцией”. Он просто повернул голову к Эдварду, и этот поворот был так же точен, как измерение.

– Образец №3. Параметр "эмоциональный шум" повышен. Вы – биологический носитель хаотических реакций. Ваше присутствие – сбой в калибровочной процедуре.

Эдвард застыл. Не потому что испугался. Потому что его мозг на секунду отказался принимать услышанное. Его обвинение не попало в категорию “вина”. Не попало даже в категорию “враждебность”. Оно было… шумом. Помехой.

Валентина подняла руку, как будто могла удержать разговор в пределах логики.

– Что вы хотите от нас? – спросила она, стараясь говорить ровно, как на конференции, где тебе задают неудобные вопросы. – Что такое “калибровка”?

Теон повернул голову обратно к ней. В его тёмных глазах пробежали символы быстрее, как ускоренная лента.

– Определение степени совместимости. Ваш вид обладает рудиментарным когнитивным паттерном, схожим с нашим протоколом "Семя". Возможно, преднамеренное заражение в эпоху Контакта. Или статистическая аномалия. Требуется верификация.

Валентина побледнела. Эдвард почувствовал, как у него холодеют пальцы ног – то самое физиологическое “сейчас будет плохо”, когда тело понимает раньше мозга.

– Мы… не “образцы”, – выдавила Валентина, и это слово было не просьбой, а попыткой вернуть себе имя. – Мы люди.

Теон смотрел на неё долго – или это им показалось, потому что время в этом месте не держалось за привычные секунды.

– Категория "люди" – ваш внутренний ярлык, – сказал он ровно. – Для протокола важны архитектуры и параметры.

Валентина вдохнула слишком резко. Воздух вошёл, как нож. Она не позволила себе заплакать. Слёзы здесь тоже стали бы параметром.

Эдвард хотел снова броситься вперёд. Хотел схватить Теона за горло – за то, что у него было вместо горла. Хотел ударить, чтобы услышать звук удара. Но тело уже понимало: любые “хотел” здесь – просто движение микроба в чашке Петри.

Из стены рядом с терминалом выдвинулась консоль. Она не выехала на рельсах. Она выросла из материала, как кость. Два изогнутых тонких щупа, похожих на стилеты, поднялись на уровень головы.

Теон произнёс:

– Образец №2. Пройдите верификацию протокола "Семя".

Валентина не двинулась. На секунду она стала камнем. Потом два Стража подошли к ней – мягко, без грубости. Один взял её под локоть, второй – за плечо. Прикосновения были не “жёсткими”, но неотвратимыми. Как сила тяжести.

– Нет… – выдохнула она, и Эдвард услышал, как в её голосе ломается что-то очень древнее – доверие к тому, что “мир” вообще обязан быть справедливым.

Эдвард рванулся.

Он сделал всего полшага – и его мышцы вдруг стали чужими. Ноги подкосились, руки повисли. Не паралич, как сеть в зале. Это было тоньше: будто кто-то выключил сигнал между мозгом и телом точечно, только там, где нужно. Он не упал – Стражи подхватили его, удержали стоя. Как лаборанты фиксируют животное, чтобы оно не дёрнулось.

– Валя! – звук вышел не криком, а сдавленным рыком. Он чувствовал, как в горле поднимается что-то горячее, как кровь стучит в висках. Он мог только смотреть.

Щупы приблизились к вискам Валентины. Она зажмурилась, и это было последнее человеческое движение, которое она успела сделать сама. Кожа на висках была тонкая, чуть влажная от страха, хотя воздух был сухой и стерильный.

Контакт.

Холод прошёл по коже, как прикосновение льда. А потом… не боль. Не электрический разряд. Взрыв информации. Мир не взорвался – он рассыпался на уравнения. Не цвет, не звук, а чистые отношения: давление к объёму, энергия к энтропии, её собственная нейронная активность к внешнему потоку. Где-то на задворках сознания метнулась картинка – мамины руки, лепящие пирожки, тёплый пар, сладкий запах. Мозг отчаянно вцепился в этот фрагмент, как в спасательный круг. Но поток был сильнее. Он стирал пирожки, заменяя их схемой оптимального распределения тепла. «Нет, – попыталась она прошептать, но язык уже был не её. – Это моё…»

Лицо Валентины исказилось не криком, а гримасой перегрузки. Её губы дрогнули, будто она пыталась произнести что-то, но язык не находил опоры. Глаза распахнулись – и Эдвард увидел в них не слёзы, а ужас человека, который тонет не в воде, а в смыслах.

Её тело напряглось, как струна. Пальцы судорожно сжались. Вены на шее выступили. Она пыталась удержать себя внутри себя. Но поток шёл сквозь неё, как сквозь проводник: схемы сетей, потоки энергии, уравнения, символы протоколов – не картинки, а чистые концепции, которые мозг не успевает “перевести” в человеческое.

Эдвард почувствовал, как у него поднимается тошнота – не от вида крови, крови ещё не было, а от бессилия. От того, что он наблюдает не насилие в привычном смысле, а процедуру.

Валентина дрожала всем телом. Её дыхание стало рваным, поверхностным. На висках выступил пот, хотя здесь не было жара. Потом её лицо побледнело ещё сильнее, и из носа тонкой струйкой потекла кровь – яркая, человеческая, единственное “нестерильное” в этом зале. Капля упала на перламутровый пол – и исчезла. Не впиталась, не растеклась. Просто… пропала, будто материал мгновенно “убрал контаминацию”.

Через несколько секунд – или вечность – щупы отступили. Валентина рухнула на колени. Её трясло. Она пыталась вдохнуть глубже, но воздух не давал облегчения. В голове у неё явно всё ещё шумело – не эмоциями, а чужими структурами. Она подняла взгляд на Эдварда, и в её глазах было что-то новое: понимание, которое режет хуже страха.

Теон смотрел на неё. В его глазах пробежал ускоренный каскад символов – быстро, как диагностика.

– Когнитивная архитектура совместима на 41,3%. Обнаружены следовые отпечатки первичного протокола "Семя". Уровень достаточен для базового интерфейса. Эмоциональный шум – высокий, но подавляем.

Эдвард услышал цифру и внезапно захотел смеяться. Не потому что смешно. Потому что цифра – это всё, что осталось от Валентины в их системе координат. Сорок один процент. Не человек. Не жена. Параметр.

Теон повернулся к Стражам. Его слова не были приказом в человеческом смысле – скорее, записью в журнале.

– Образец №2 – выделить в категорию "Потенциальный интерфейс". Перевести в сектор ассимиляции для подготовки. Образец №3 – изолировать. Параметр "шум" критичен. Поместить под усиленное наблюдение для глубокого анализа и возможной… редукции, если помеха повторится.

Слово “редукции” врезалось Эдварду в мозг, как холодный гвоздь. Оно было произнесено без угрозы. Без злорадства. Как “утилизация”.

Стражи подняли Валентину. Она не сопротивлялась – не потому что согласилась, а потому что тело ещё не слушалось. Она сделала шаг, второй, и вдруг, на мгновение, повернула голову к Эдварду.

И Эдвард увидел её взгляд.

Не “спаси меня”. Не “мы выберемся”. Не даже “я люблю тебя”. В этом взгляде была леденящая жалость. И понимание того, что её только что сделали инструментом, а его – потенциальным мусором.

– Эд… – губы у неё шевельнулись, но звук не вышел. Или вышел, но его съел воздух. Возможно, это было даже лучше. Любое слово здесь стало бы “шумом”.

Её увели в сторону, противоположную камерам. В сторону города, глубже. В сторону того, что Теон назвал “ассимиляцией”.

Эдварда удерживали. Он пытался дёрнуть плечом, но тело оставалось ватным. Стражи не применяли грубости. Они просто выключили его возможность быть человеком, потому что человеческое здесь мешало процедуре.

Он смотрел, как Валентина исчезает за аркой. И только когда её спина пропала, он вдруг понял, что дрожит. Не от холода. От того, что внутри него ломается фундаментальная вещь: убеждение, что если ты говоришь, тебя могут услышать.

Теон уже не смотрел на него. Он повернулся к терминалу, к своим пульсирующим узорам, как будто инцидент был исчерпан. Как будто только что не разделил жизнь двух людей на “пригодно” и “утилизировать”.

Стражи повели Эдварда в другую сторону. Коридор снова изогнулся, свет снова стал ровным. Его мышцы постепенно возвращали контроль – не полностью, рывками. Он сжал пальцы в кулак и почувствовал, как ногти впиваются в ладонь. Боль была настоящей. Единственной вещью, которая ещё принадлежала ему.

Внутри головы возникла мысль – не монолог, не красивая фраза, а голый поток: “Не шум. Не шум. Не дай им считать тебя шумом. Дыши. Держи. Держи”.

«Шум, – ехидно повторил про себя Эдвард, и это слово стало топливом. Хорошо. Вы считаете эмоции шумом? Значит, ваш совершенный мир боится диссонанса. Боится непредсказуемого. У всего, что боится, есть уязвимость». Он заставил себя дышать глубже, анализируя всё, что видел: тёплые стены, но без тепла от солнца; идеальную геометрию, но без признаков износа; Стражи, которые не дышат. Всё это потребляло энергию. Всё имело источник. И где-то должен был быть… люк. Слабое звено. «Держись, Валя, – мысленно сказал он в пустоту коридора. – Я найду способ выключить их розетку».

Но где-то глубже, под этим упрямством, было другое: страх, который не превращается в крик. Страх, который становится камнем в груди.

Его уносили в сторону, где свет казался чуть более холодным. Где гул стен был чуть громче. Где каждая секунда пахла не озоном – озона здесь уже не было – а приговором, который ещё не произнесли вслух, потому что для произнесения здесь не нужны слова.

Разделение свершилось не взрывом и не трагической музыкой. Оно произошло так, как работают машины: тихо, чисто, без следов. Человечество перестало быть для системы абстрактным видом. Оно стало набором категорий.

Один – потенциальный интерфейс. Другой – критический шум.

И где-то наверху, в ночном лесу, люди готовили свои собственные приговоры – “уничтожить” и “захватить”, не понимая, что под землёй уже идут часы, тикающие не секунды, а протоколы.

Глава 4. Инфраструктура страха

Рис 6. Создано Ю. Верхолиным с использованием OpenAI ChatGPT (коммерческая лицензия).

Часть 1. Прорыв и раскол

Ночь на Южном Урале не была чёрной – она была синей, густой, как чернила, разбавленные снегом и сыростью. Лес стоял плотной стеной, и каждый ствол в свете фонарей выглядел одинаково виноватым: мокрая кора, тёмные трещины, висящий мох, будто старые бинты. Ветер не дул – он шёл по земле, низко, с редкими порывами, и тянул от провала тот самый холод, который не принадлежал погоде. Холод не «с гор», не «из тени». Он был как из открытой морозильной камеры – нейтральный, сухой и одновременно влажный, потому что насыщал воздух мелкой взвесью. Дышать им было неприятно: лёгкие принимали, а тело отказывалось верить, что так может пахнуть ночь. Озон. Стерильный металл. И ещё что-то, что не имело названия – запах чистого инструмента, которым только что резали мир.

Они стояли в одном полукруге, который не мог называться «союзом». Две группы, два языка, два набора жестов и привычек. Российские бойцы Гордеева держали оружие так, как держат привычную вещь: спокойно, без лишней демонстрации. Люди Келлера держали оружие так, будто оно – продолжение аргумента. Пальцы на спуске. Плечи выше нормы. Глаза, которые не моргают.

Майор Алексей Гордеев ощущал усталость как физический предмет, прилипший к коже: липкая, тяжёлая, расползающаяся по спине от шеи к пояснице. Но мозг уже перестал иметь право на «устал». В голове был только протокол: периметр, углы, линии огня. И ещё – раздражающая мысль о том, что скрытность потеряна, а значит теперь каждый следующий шаг будет сделан при свидетелях. Не только человеческих.

Трещина в базальтовой плите не выглядела как вход. Она выглядела как рана. Не свежая – старый разлом, скрытый мхом и корнями, но вокруг неё снег лежал странно: как будто кто-то тёплой ладонью погладил землю идеальным кругом. Снег таял без пара. Просто исчезал, оставляя влажную тёмную кашу, будто под ним была не земля, а тёплая кожа. Гордеев присел, провёл пальцем по границе – палец стал мокрым, но не тёплым. Нейтрально. Неправильно.

– Видишь? – спросил он, не оборачиваясь. Голос у него был ровный, но внутри слово «видишь» звучало как «признай». – Это не геотермалка.

Келлер подошёл ближе. Маркус Келлер не смотрел на лес. Он смотрел на «вход». Его взгляд был тем самым, от которого у людей появляется ощущение, что их измеряют линейкой. Никаких эмоций, кроме концентрации. Он слегка прищурился, и Гордеев заметил, как у него на виске пульсирует жилка – единственная человеческая слабость на этом лице.

– Ваши люди стреляют плохо, – сказал Келлер почти буднично, как о погоде. – Но у них хороший нюх. Это… вторичный доступ. Не основной.

Радиопомехи не уходили. Они не были «шипением». Они были как давление на барабанные перепонки. У Гордеева в кармане вибрировал телефон – не сеть, а сама его электроника пыталась понять, что с ней происходит.

– Ваши данные по геоскану. Сейчас, – отрезал Гордеев. – Или мы все здесь замёрзнем, гадая, кто первый выстрелит.

Келлер усмехнулся одной стороной рта. В голосе была холодная улыбка, которую в темноте не видно, но она ощущается, как лезвие.

– Советский протокол «доверяй, но держи на прицеле»? Высылаю. Там полость. Большая.

У его оператора – молодого, жилистого, с лицом, где уверенность была нарисована вместо опыта, – планшет мигнул, и он переслал что-то по защищённому каналу. Гордеев поймал себя на том, что впервые за ночь не хочет смотреть на экран, потому что экран – это обещание конкретики, а конкретика здесь пугает больше неизвестности.

Лейтенант Гордеева, которого все называли «Медведь» не за прозвище, а за габариты и молчание, стоял в двух шагах и держал Келлера на прицеле так, будто это привычная поза. Руки у него не дрожали. Лицо – каменное. Но Гордеев видел маленькую деталь: «Медведь» дышал ртом. Значит, и у него внутри всё уже отдавало металлом.

Они пошли вместе. Не плечом к плечу – с дистанцией в два метра, как две стаи, которые временно решили идти к одному водопою. Свет фонарей резал туман и мох, подбирался к трещине. Внутри разлома воздух был другой: влажный, плотный, но не тёплый. Как будто кто-то держал там кондиционер в режиме «стерилизация».

Первым полез «тритоновский» наёмник – тот самый, что пару минут назад ещё щеголял бравадой, выкрикивая что-то про «русские, расслабьтесь». Он двинулся внутрь на адреналине, будто это очередной тоннель, очередная подземка, очередной бункер. Фонарь на его шлеме бил вперёд, но свет не отражался от стен как надо – он словно уплощался, становился безобъёмным. Стены не были чёрными. Они были… отсутствием света.

– Чисто! – крикнул он, и его голос в тоннеле прозвучал странно: глухо, будто его проглотили.

Он сделал шаг ещё. И всё произошло без драматической паузы, без вспышки, без звука, который предупреждает. Просто – как если бы кто-то провёл невидимой линейкой.

Тело потеряло целостность по диагонали, от плеча к бедру. На миг верхняя часть осталась стоять, будто не поняла, что уже отдельно. Потом медленно, почти грациозно, соскользнула вниз. Не кровоточа привычно. Края были запечатаны мгновенным спеканием – как мясо, прижатое к раскаленному металлу. В воздух ударил запах озона и жжёного белка, тот запах, который мозг узнаёт мгновенно и который вызывает рвоту, даже если ты никогда не был на бойне.

Два блока плоти упали на пол с глухим влажным звуком, который не должен существовать в стерильном тоннеле. Фонарь на шлеме ещё секунду светил, вращаясь, потом погас. Не от удара – просто как будто батарея села. В одну секунду.

Молчание было плотнее воздуха. Кто-то из бойцов Гордеева выругался сквозь зубы, и звук прозвучал жалко, как детский.

Один из «тритоновцев» отшатнулся и сделал то, что делает тело, когда мозг не успевает: его вырвало прямо в снег у входа. Рвота была тёмной, потому что ночь. Но Гордеев почувствовал кислый запах и понял, что страх – это тоже химия.

Келлер побледнел. Не «испугался» – побледнел. И это было важнее любого крика. Его взгляд не метался. Он сузился. Он смотрел на место, где сработало поле, как инженер смотрит на короткое замыкание: не «ужас», а «принцип».

– Силовое… – начал кто-то, но Келлер поднял руку, и это движение было не командой, а экономией слов.

Он достал прибор – большой планшет с антенной, но не гражданский. Пластина без маркировок. Экран, где бегали цифры и спектры, которые Гордеев понял бы только частично.

– Подавитель резонансных полей. Прототип, – сказал Келлер так, будто оправдывается перед самим собой. – Не тестировался на… этом.

Гордеев посмотрел на «Медведя». Молчаливый лейтенант без слов поднял фонарь, подсветил место среза. Там, в воздухе, было что-то видимое – лёгкая рябь, как над горячим асфальтом летом. Только здесь рябь была холодной. И от неё по коже шли мурашки, как от статического электричества.

– Прикрытие, – тихо бросил Гордеев своим. – Никто не лезет. Никто.

Он чувствовал рядом плечо Келлера почти физически. Они стояли слишком близко для врагов, но слишком далеко для союзников. Плечом к плечу, спиной к спине – потому что в этот момент «другие люди» были меньшей угрозой, чем то, что ждало впереди.

Прибор Келлера загудел – низко, почти на грани слышимости. У Гордеева заложило уши сильнее. На экране побежали каскады чисел, графики рванули вверх, как пульс. Келлер почти не дышал. Губы у него приоткрылись на миллиметр, и Гордеев понял: он считает. Не «думает». Считает.

Время растянулось. Лес вокруг исчез. Осталась трещина, осталась рябь, осталась мысль: если сейчас кто-то решит выстрелить – пуля не решит ничего. Она будет просто ещё одним параметром в чужой системе.

– Давай… – пробормотал Келлер самому себе и резко изменил частоту. Гул сменил тональность. Рябь в воздухе дрогнула, словно кто-то провёл ладонью по воде. На секунду стало видно, как в пространстве будто открывается «брешь» – узкая, еле заметная, но реальная.

– Сейчас, – сказал Келлер.

Они прошли. Не бегом – шаг за шагом, на выдохе, будто через минное поле. Гордеев чувствовал, как пот течёт по спине под бронежилетом и тут же холодит кожу. Он прошёл границу и на секунду ощутил лёгкое сопротивление воздуха, как если бы он протискивался сквозь тонкую плёнку. Потом – ничего. Поле осталось позади, и в воздухе повисла лёгкая дрожь, как после электрического разряда.

Альянс был заключён. Без рукопожатий. Без слов. Их связывала общая нить – страх и жадность. Страх перед системой. Жадность к её секретам.