Галерея вечности

Это не вернёт её, сказал Алекс.

Он был прав. Но он также был неправ.

Вернуть – значит переместить из одного момента в другой. Из прошлого в настоящее. А Лира больше не верила в прошлое и настоящее. Не верила в перемещение. Верила только в одно: в то, что всё существует, что ничто не уходит, что смерть – ошибка восприятия, сбой в программе, которую можно переписать.

И завтра она начнёт переписывать.

Утро пришло слишком быстро. Лира проснулась в кресле – она так и не дошла до кровати – от звука шагов на кухне. Дэвид готовил завтрак. Запах кофе и яичницы просачивался под дверь кабинета.

Она встала, размяла затёкшие мышцы. Голова была тяжёлой, но мысли – ясными. Так бывало после бессонных ночей, когда усталость переходила какую-то границу и превращалась в странную, почти болезненную чёткость.

Дэвид уже сидел за столом, когда она спустилась. Тарелка с яичницей, кружка кофе, планшет с новостями. Обычное утро. Обычная жизнь.

– Не спала? – спросил он, не отрываясь от экрана.

– Работала.

– Всю ночь?

– Были данные, которые нужно было проанализировать.

Он посмотрел на неё – коротким взглядом, в котором было что-то вроде смирения.

– Завтракать будешь?

– Кофе.

– Лира, тебе нужно есть.

– Я поем в лаборатории.

Он не стал спорить. Он давно не спорил.

Она взяла кофе – чёрный, без сахара, как всегда – и села напротив него. За окном начинался дождь, мелкий, типичный для Сиэтла.

– Вчера, – сказала она, – ты сказал, что иногда чувствуешь, будто потерял нас обеих.

Дэвид отложил планшет.

– Сказал.

– Ты был прав. – Она посмотрела в кружку, на чёрную поверхность с редкими пузырьками. – Я не знаю, как быть другой. Не знаю, как… перестать искать. Но я хочу, чтобы ты знал: я здесь. Может, не так, как раньше. Может, не так, как тебе нужно. Но я здесь.

Он долго молчал. Потом протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей – большой, тёплой, надёжной.

– Я знаю, – сказал он. – Я просто… иногда забываю.

Она кивнула. Слова были неловкими, недостаточными – но это было больше, чем они сказали друг другу за последние месяцы.

– Мне нужно идти, – сказала она через минуту. – Сегодня важный день.

– Эксперимент?

– Да.

Он не стал спрашивать подробности. Он никогда не спрашивал. Может быть, потому что не понял бы ответов. Может быть, потому что боялся понять.

Лира встала, допила кофе одним глотком. На пороге кухни она остановилась.

– Дэвид.

– Да?

– Я люблю тебя.

Она сказала это не потому, что чувствовала – чувства давно стали чем-то далёким, приглушённым, как звук за толстым стеклом. Она сказала это потому, что это было правдой. Когда-то. И эта правда всё ещё существовала – где-то в структуре реальности, в той конфигурации, где она была молодой женщиной, влюблённой в архитектора с добрыми глазами, и ничего плохого ещё не произошло.

– Я тоже, – сказал он. – Я тоже тебя люблю.

И это тоже было правдой. Когда-то. Может быть, даже сейчас.

Дорога до института заняла меньше обычного – дождь разогнал пробки. Лира припарковалась на своём обычном месте, прошла через вестибюль, кивнула охраннику, поднялась на четвёртый этаж. Коридоры были пусты – ещё рано, большинство сотрудников приходили к девяти.

Алекс уже был в лаборатории. Разумеется. Он всегда приходил раньше неё.

– Ты выглядишь ужасно, – сказал он вместо приветствия.

– Спасибо. Ты тоже.

– Я хотя бы спал. – Он протянул ей кружку кофе – той же марки, что и дома. – На, держи. И скажи, что ты не собираешься делать то, о чём я думаю.

Лира взяла кружку, сделала глоток. Кофе был горячий, горький, идеальный.

– Зависит от того, о чём ты думаешь.

– Лира.

– Алекс.

Он смотрел на неё – долго, пристально, как будто пытаясь найти аргумент, который ещё не использовал. Не нашёл.

– Ты же понимаешь, что это безумие?

– Понимаю.

– Ты понимаешь, что комиссия по этике никогда это не одобрит?

– Понимаю.

– Ты понимаешь, что я не должен тебе в этом помогать?

– Понимаю.

– И всё равно просишь?

– Не прошу. – Она поставила кружку на стол. – Информирую. Я буду субъектом сегодняшнего эксперимента. Ты можешь контролировать процесс или я найду кого-то другого.

Алекс снял очки, протёр их полой халата – жест, который всегда означал, что он думает.

– Почему? – спросил он наконец. – Почему именно сейчас?

– Потому что вчера мы получили результаты, которые предполагают, что это возможно. Потому что я единственный человек, чья нейронная архитектура подходит для этого эксперимента лучше, чем чья-либо ещё. – Она помолчала. – И потому что я больше не могу ждать.

– Ждать чего?

Доказательства. Подтверждения. Хоть чего-то.

– Ответа, – сказала она. – Любого ответа.

Алекс долго молчал. За окном дождь усиливался – капли барабанили по стеклу, как нетерпеливые пальцы.

– Если я откажусь, – сказал он наконец, – ты найдёшь кого-то другого. Кого-то менее осторожного. Кого-то, кто не знает тебя пять лет и не понимает, как далеко ты готова зайти.

– Да.

– И это будет опаснее.

– Вероятно.

– Значит, у меня нет выбора.

– У тебя есть выбор. – Она посмотрела ему в глаза. – Ты можешь уйти. Я не буду против.

Он покачал головой.

– Я три года участвовал в этом исследовании. Три года слушал твои теории о Платонии, о вневременной физике, о капсулах времени. Три года говорил, что это метафизика, не наука. И за три года ни разу не ушёл. – Пауза. – Знаешь почему?

– Расскажи.

– Потому что я хочу, чтобы ты ошиблась. – Он усмехнулся – невесело, почти болезненно. – Я хочу, чтобы ты провела этот эксперимент и ничего не почувствовала. Хочу, чтобы паттерн активации оказался артефактом, субъективные отчёты – диссоциацией, а вся твоя теория – красивой, но неверной моделью. Потому что тогда ты сможешь перестать искать. Тогда ты сможешь начать жить. По-настоящему, а не так, как сейчас.

Лира не ответила. Она не знала, что сказать.

– Но если ты права, – продолжил Алекс, – если вся эта безумная конструкция из квантовой гравитации и нейрофизиологии окажется правдой… – Он замолчал.

– Если я права, – закончила она, – то всё изменится.

– Да. – Он надел очки. – Именно этого я и боюсь.

Подготовка к эксперименту заняла два часа.

Лира знала протокол наизусть – она разрабатывала его годы. Калибровка электродов, базовые измерения, проверка всех систем. Маркус Ковальски был первым, на ком всё работало по плану. Лира должна была стать вторым – или первой настоящей попыткой, если считать Маркуса пробным прогоном.

Она сидела в кресле, том самом, где вчера лежал Маркус, и смотрела на потолок лаборатории. Белые плитки, ряды ламп, датчики дыма. Обычный потолок. Через несколько минут она либо увидит что-то необычное, либо не увидит ничего.

– Готова? – спросил Алекс из-за стекла.

– Подожди.

Она закрыла глаза. Не для того, чтобы расслабиться – для того, чтобы сосредоточиться. Если теория верна, ключ к навигации – не абстрактная концентрация, а телесная память. Конкретные ощущения. Координаты момента.

Первые шаги.

Она позволила образу всплыть – не торопя, не направляя, просто открывая для него пространство. И он пришёл, как приходил тысячи раз за эти годы.

Гостиная их старой квартиры, ещё до переезда в дом. Солнечный свет через жалюзи, полосы на полу. Майя – одиннадцать месяцев – стоит у кофейного столика, держась обеими руками за край. Её лицо серьёзно, сосредоточенно, как у человека, решающего сложную задачу.

Она отпускает столик. Одной рукой, потом другой. Стоит – покачиваясь, балансируя, с расставленными руками.

Один шаг.

Лира помнит, как перестала дышать. Помнит тёплый пол под босыми ногами – они с Дэвидом сидели на ковре, на расстоянии вытянутых рук, готовые подхватить. Помнит запах кофе из кухни, потому что Дэвид забыл выключить кофеварку. Помнит солнечное тепло на левой щеке.

Второй шаг.

Майя не улыбается. Она работает. Это не игра для неё – это проект. Важный проект.

Третий шаг – и падение. Мягкое, на подгузник. Никаких слёз. Только сжатые губы и немедленная попытка встать снова.

И Лира помнит, как подумала тогда: «Она похожа на меня. Упрямая. Не сдаётся».

– Лира? – Голос Алекса. Далёкий, как из другой комнаты.

– Ещё минуту.

Она держала образ – не образ даже, а ощущения. Тёплый пол. Запах кофе. Солнце на щеке. Маленькая фигура посреди комнаты, борющаяся с гравитацией.

Это не воспоминание, подумала она. Это не «было». Если уравнение верно – это «есть». Прямо сейчас, в какой-то точке Платонии, моя дочь делает свои первые шаги. И будет делать их всегда.

– Готова, – сказала она вслух.

– Начинаю базовую стимуляцию. Двести микроампер.

Она ничего не почувствовала – ни боли, ни покалывания. Электроды были слишком тонкими, стимуляция – слишком точечной. Только лёгкое головокружение, как бывает, когда слишком резко встаёшь.

– Двести двадцать.

Головокружение усилилось. Что-то изменилось в восприятии – не резко, а постепенно, как глаза привыкают к темноте. Лира смотрела на потолок, и потолок был тем же, но казался… тоньше? Словно за белыми плитками было что-то ещё.

– Двести сорок.

Первые шаги. Тёплый пол. Запах кофе.

Образ стал ярче. Не в зрительном смысле – в каком-то другом, для которого она не знала слов. Как будто воспоминание приобретало вес, плотность, становилось чем-то большим, чем набор нейронных связей.

– Лира, твои показатели… – Голос Алекса напрягся. – Паттерн активации нетипичный. Хочу приостановить.

– Нет. – Она не открыла глаз. – Продолжай.

– Лира…

– Продолжай.

Пауза. Потом:

– Двести шестьдесят.

И тогда это произошло.

Не резко. Не как вспышка или разрыв. Скорее как… смена фокуса. Когда смотришь на стереокартинку и вдруг видишь трёхмерное изображение, которое было там всегда – просто ты смотрел неправильно.

Лира была в лаборатории. Она чувствовала кресло под собой, слышала гудение оборудования.

И одновременно – одновременно, не поочерёдно – она была там. В гостиной старой квартиры. Тёплый пол под ногами. Солнце на щеке. Запах кофе.

Майя стоит у столика. Отпускает руки. Делает шаг.

Лира открыла глаза – и оба места существовали. Потолок лаборатории и полосы света через жалюзи. Голос Алекса и тишина утренней квартиры. Не наложенные друг на друга. Не смешанные. Просто – равно реальные. Равно присутствующие.

– Лира! – Голос Алекса был громким, встревоженным. – Твоё сердцебиение… показатели… ты меня слышишь?

– Слышу, – сказала она. И её голос прозвучал странно – как будто одновременно из двух мест.

– Что ты чувствуешь?

Она хотела ответить. Хотела найти слова, которые передадут это – невозможность, которая стала возможной, два момента, существующих разом, потолок и солнечный свет, здесь и там.

Но вместо этого она сказала:

– Алекс.

– Да?

– Она делает первые шаги. Прямо сейчас. Она делает первые шаги.

И впервые за пять лет Лира Чэнь заплакала.

Они прервали эксперимент.

Алекс настоял – показатели были слишком странными, слишком отличались от всего, что они видели раньше. «Нам нужно проанализировать данные, прежде чем продолжать», сказал он. «Нам нужно понять, что произошло».

Лира не спорила. Не потому что согласилась, а потому что не могла говорить.

Она сидела в своём кабинете – одна, в темноте, не зажигая свет. За окном снова шёл дождь. На экране компьютера застыли данные эксперимента, но она не смотрела на них.

Она смотрела внутрь.

То, что она почувствовала там, в кресле – оно не исчезло полностью. Как послевкусие, как эхо. Два момента, существующих одновременно. Потолок лаборатории и солнечный свет старой квартиры. Она сама, сорокадвухлетняя, усталая, потерявшая всё – и она же, тридцатидвухлетняя, счастливая, не знающая, что впереди.

Это не было воспоминанием, поняла она. Это было… присутствием. Я была там. По-настоящему.

И если она была там по-настоящему – значит, это возможно. Значит, теория верна. Значит…

Значит, Майя существует. Не «существовала». Существует.

Где-то в структуре реальности маленькая девочка делает свои первые шаги. И будет делать их всегда. И уже делала их всегда – до того, как Лира родилась, до того, как началась Вселенная, потому что времени нет, есть только вечный ландшафт, и в этом ландшафте…

В этом ландшафте она жива.

Лира закрыла глаза.

Первые шаги. Запах детского шампуня. Последние дни в больнице.

Все эти моменты существуют. Все. И, может быть, если она научится… если она сможет…

Она может навигировать.

Мысль была ясной, чёткой, неизбежной. Как математическое доказательство, которое разворачивается перед глазами, шаг за шагом, и ты видишь, что каждый шаг логичен, каждый вывод следует из предыдущего.

Если два момента могут существовать одновременно в восприятии – значит, восприятие способно охватывать более одного момента. Если восприятие способно охватывать более одного момента – значит, его можно направлять. Сознание не создаёт моменты – оно освещает их, как прожектор, скользящий по уже существующей скульптуре.

И если научиться управлять этим прожектором…

Я смогу быть с ней.

Не вернуть. Не воскресить. Просто – быть рядом. В тех моментах, где она существует. В тех конфигурациях Платонии, где маленькая девочка с упрямым характером и тихим юмором смеётся, или плачет, или задаёт вопросы о звёздах.

Я смогу быть с ней всегда.

Лира открыла глаза.

Дверь кабинета открылась – Алекс, разумеется. Он вошёл без стука, включил свет. Лира моргнула от резкого перехода.

– Данные, – сказал он, садясь напротив. – Я их просмотрел.

– И?

– И они… – Он замолчал. Снял очки, протёр их. Надел снова. – Они невозможны.

– В каком смысле?

– В смысле, что паттерн активации, который мы наблюдали – его не должно существовать. Согласно всему, что мы знаем о нейрофизиологии, он не может возникнуть спонтанно. Он слишком упорядочен, слишком специфичен. Это как… – Он подбирал слова. – Это как если бы кто-то открыл дверь, о которой мы не знали.

– Дверь куда?

Алекс долго смотрел на неё. Его лицо было странным – не испуганным, не взволнованным. Почти благоговейным.

– Я не знаю, – сказал он наконец. – Но я хочу узнать.

Лира кивнула. Слова не нужны были.

– Завтра, – сказала она. – Завтра мы продолжим.

– Лира…

– Я знаю все аргументы. – Она подняла руку, останавливая его. – Знаю про риски, про протоколы, про всё. Но то, что я почувствовала сегодня… – Она замолчала, пытаясь найти правильные слова. – Алекс, я была там. По-настоящему. Не помнила – была. Два момента одновременно. И если это возможно на такой низкой интенсивности, если это возможно с таким минимальным воздействием…

– То на более высокой интенсивности эффект будет сильнее.

– Да.

– И ты хочешь проверить.

– Да.

Он молчал долго. За окном дождь стучал по стеклу. Где-то в здании хлопнула дверь.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Завтра. Но я увеличу мониторинг. И при первых признаках опасности – мы останавливаемся. Без дискуссий.

– Без дискуссий, – согласилась она.

Он встал, направился к двери. На пороге остановился.

– Лира.

– Да?

– Что ты видела? Там, когда… когда это произошло?

Она посмотрела на него – долгим, открытым взглядом.

– Свою дочь, – сказала она. – Я видела свою дочь.

Он кивнул. И ушёл, тихо закрыв за собой дверь.

Лира осталась одна.

Она сидела в темноте – не включая свет обратно – и думала. Не о данных, не о теории, не о завтрашнем эксперименте. О Майе.

Последние дни в больнице.

Она позволила воспоминанию прийти – целиком, без фильтров, без защитных механизмов, которые обычно смягчали края.

Белая палата. Запах антисептика и чего-то ещё – того сладковатого, тяжёлого запаха, который она научилась ассоциировать с концом. Писк мониторов, ритмичный, как метроном.

Майя в постели – маленькая, бледная, с трубками и проводами, уходящими в её тело. Глаза закрыты. Дыхание неглубокое.

Лира держит её за руку. Холодная кожа. Тонкие пальцы – те самые, что сжимали ведёрко на пляже, те самые, что рисовали солнышки в углу каждой картинки, те самые, что обнимали её за шею перед сном.

«Мама, почему тебе грустно?»

Майя открыла глаза. Они были ясными – неестественно ясными для человека, который уже несколько дней не приходил в сознание.

«Потому что я тебя люблю», – сказала Лира. И это была правда, хотя и неполная.

Майя улыбнулась. Слабо, но улыбнулась.

«Не грусти. Я же никуда не ухожу».

«Солнышко…»

«Правда. Я буду всегда. Везде. Ты просто… забудешь иногда. Но я буду».

И Лира хотела спросить – откуда ты знаешь? Как ты можешь так говорить? Ты же умираешь, моя девочка, ты уходишь, и я не могу тебя удержать, и…

Но Майя снова закрыла глаза. И через три дня её не стало.

Лира сидела в темноте и плакала. Беззвучно, как научилась за пять лет. Слёзы стекали по щекам, капали на халат, и она не пыталась их остановить.

«Я буду всегда. Везде».

Семилетний ребёнок, умирающий от лейкемии. Откуда она могла знать?

Ниоткуда, сказала бы рациональная часть Лиры. Это был бред. Галлюцинация. Мозг, затуманенный лекарствами и близостью конца. Не нужно искать смысл там, где его нет.

Но другая часть – та, что сегодня почувствовала два момента одновременно, та, что видела солнечный свет и потолок разом – эта часть шептала что-то иное.

Что если она знала?

Что если дети видят то, что взрослые забывают? Что если умирающие видят то, что живые не могут?

Что если она была права?

Лира вытерла лицо. Включила компьютер. Открыла файл с данными эксперимента.

Паттерн активации смотрел на неё с экрана – фрактальная структура, похожая на снежинку или на мандалу. Невозможный паттерн. Паттерн, которого не должно существовать.

Но он существовал.

Завтра, подумала она. Завтра я узнаю.

И впервые за пять лет это была не надежда. Это была уверенность.

Дома было темно – Дэвид уже спал. Лира тихо прошла по коридору, стараясь не шуметь. Остановилась у двери в спальню Майи.

Они не трогали её комнату. Не потому что не могли – потому что не хотели. Дэвид предлагал, пару раз, в первый год: может, стоит разобрать вещи? Сделать там кабинет или гостевую? Лира отказывалась. И он не настаивал.

Сейчас она открыла дверь и вошла.

Лунный свет пробивался сквозь занавески – те самые, с мультяшными звёздами, которые Майя выбрала сама. Кровать была застелена, как пять лет назад. На полке стояли книжки. На стене висели рисунки – солнышки, домики, семья: мама, папа, я.

Лира подошла к столу. Там лежал альбом – последний, в который Майя рисовала в больнице. Она открыла его.

Дом с садом. Небо зелёное, трава фиолетовая.

«Почему небо зелёное?»

«Потому что я так вижу».

Лира долго смотрела на рисунок. Потом закрыла альбом и положила обратно.

Ты была права, подумала она. Ты никуда не ушла. Ты просто… там, где я не могу тебя видеть. Пока не могу.

Но завтра я научусь.

Она вышла из комнаты, тихо прикрыв дверь. Прошла в спальню, где Дэвид спал на своей половине кровати – как спал последние пять лет, оставляя её половину свободной даже тогда, когда она приходила за полночь или не приходила вовсе.

Она легла рядом с ним. Не раздеваясь, не укрываясь. Просто легла, глядя в потолок.

Он пошевелился. Не проснулся – или сделал вид, что не проснулся.

– Дэвид, – прошептала она.

Тишина.

– Завтра я сделаю что-то важное. Я не могу тебе рассказать что. Но я хочу, чтобы ты знал… я делаю это не для того, чтобы убежать. Я делаю это, чтобы вернуться.

Он не ответил. Но его рука – медленно, как во сне – нашла её руку и сжала. Не сильно. Просто дала знать, что он здесь.

Я вернусь, подумала она. Может, не такой, как раньше. Но я вернусь.

И в первый раз за пять лет – она поверила собственным словам.

Сон не шёл.

Лира лежала в темноте, слушая дыхание Дэвида, и думала о завтрашнем дне. Эксперимент. Электроды. Двести шестьдесят микроампер – и выше. Что она увидит? Что почувствует?

Сегодня это были первые шаги. Один момент из прошлого – яркий, живой, присутствующий. Но если увеличить интенсивность… если научиться контролировать…

Все моменты.

Первая улыбка. Первое слово – «мама», конечно, как у всех детей, но это было её «мама», произнесённое её голосом, с её выражением лица. Первый день в детском саду – Майя не плакала, только оглянулась у двери и помахала. Первый рисунок – солнышко с лучами-спицами и мама с огромными глазами.

Все эти моменты существуют. Если теория верна – они не прошли, не исчезли. Они есть. Вечно.

И момент смерти тоже существует.

Лира почувствовала, как холод пробежал по позвоночнику. Она не думала об этом раньше – или не позволяла себе думать. Если все моменты существуют вечно, то вечно существует и тот момент. Белая палата. Писк мониторов. Рука, которая перестаёт сжимать.

Но я не была там, вспомнила она. Я была в коридоре. Разговаривала с врачом.

Она не видела момент смерти. Когда вошла в палату, всё уже закончилось.

Это важно, подумала она. Почему это важно?

Она не знала. Но что-то внутри неё – то самое что-то, которое вело её все эти годы – подсказывало, что это будет иметь значение. Позже.

Сейчас – только завтрашний день. Только следующий шаг.

Лира закрыла глаза и попыталась уснуть. Через час – или два, она потеряла счёт – ей это удалось.

Утро пришло серым и тихим.

Лира проснулась первой – как всегда. Дэвид ещё спал, повернувшись к стене. Она осторожно встала, стараясь не потревожить его.

В ванной она посмотрела на себя в зеркало. Те же морщины, та же седина, тот же взгляд. Но что-то изменилось – что-то в глубине глаз, что-то в том, как она держала голову. Как будто груз, который она несла пять лет, стал легче. Или как будто появилась надежда – не слепая, не иррациональная, а основанная на чём-то реальном.

Сегодня, подумала она.

Сегодня она узнает.

Она приняла душ, оделась, спустилась на кухню. Сварила кофе – чёрный, без сахара. Не потому что хотела есть – потому что тело требовало. Тело всегда требовало, даже когда разум был где-то далеко.

Дэвид спустился, когда она уже собиралась уходить.

– Рано, – сказал он, и это не было вопросом.

– Работа.

– Опять весь день?

– Возможно.

Он кивнул. Подошёл к кофеварке, налил себе чашку. Обычное утро. Обычные слова.

– Вчера ночью, – сказал он, не оборачиваясь, – ты что-то сказала. Насчёт того, что делаешь это, чтобы вернуться.

Лира замерла у двери.

– Ты слышал.

– Слышал. – Он повернулся к ней. – Я не понимаю, что ты имела в виду. Но… – Он замолчал. – Лира, что бы это ни было… будь осторожна. Ладно?

Она смотрела на него – на человека, с которым прожила пятнадцать лет, с которым потеряла дочь, от которого отдалилась так далеко, что иногда забывала его лицо. И впервые за долгое время она увидела его – по-настоящему. Морщины вокруг глаз. Седина в волосах. Усталость, которую он носил так же, как она.

– Буду, – сказала она.

И ушла, не оглядываясь.

В лаборатории её уже ждал Алекс.

Он стоял у оборудования – проверял настройки, как делал это сотни раз. Но что-то было другим в его позе, в том, как он двигался. Напряжение, которого не было вчера.

– Готова? – спросил он.

– Готова.

Она села в кресло. Откинулась назад. Закрыла глаза.

Первые шаги. Тёплый пол. Запах кофе.

Образ пришёл легко – легче, чем раньше. Как будто дорожка была протоптана, и теперь оставалось только идти по ней.

– Начинаю, – сказал Алекс.

И всё началось снова.