Галерея вечности

Майя существует. В Галерее, среди бесконечных конфигураций, в тех моментах, где я была рядом. Я могу вернуться к ней. Не изменить прошлое – но быть там. Снова и снова. Вечно.

Слёзы потекли по щекам – тихие, мягкие, не от горя. От чего-то другого. От облегчения, может быть. Или от осознания, что путешествие, которое она начала пять лет назад, наконец нашло своё направление.

Завтра, думала она, закрывая глаза. Завтра я начну учиться.

Но сон всё ещё не шёл.

Где-то между бодрствованием и забытьём Лира снова почувствовала её – Галерею. Не как вызванное усилием видение, а как естественное расширение восприятия, как если бы её сознание, освободившись от дневного напряжения, само потянулось к вечности.

Она позволила себе скользнуть.

Не к чему-то конкретному. Просто – скользнуть. Почувствовать, как это работает. Изучить механику того, чем она стала.

Галерея приняла её – мягко, как вода принимает пловца. Бесконечность конфигураций окружила со всех сторон, каждая – потенциальный пункт назначения, каждая – ожидающий мир.

Лира плыла среди них – или парила, или скользила, у неё не было слов для этого движения, которое не было движением в привычном смысле. Она чувствовала, как её внимание касается то одного, то другого застывшего мгновения: чьё-то утро, чей-то вечер, чья-то радость, чья-то боль.

Так много жизней, думала она. Так много моментов. Каждый – реален. Каждый – вечен. И все они существуют одновременно, без начала и конца.

Она почувствовала что-то знакомое – тёплое, близкое, как запах дома после долгой дороги. Потянулась к этому ощущению, позволила ему направлять.

И оказалась там.

Больничная палата. Белые стены, писк мониторов, запах антисептика.

Лира узнала её сразу. Это была та самая палата. Та самая, где всё закончилось – или начало заканчиваться.

Но момент был другой. Не последний день. Раньше – на несколько недель раньше, когда Майя ещё улыбалась, ещё разговаривала, ещё рисовала свои солнышки на салфетках.

Лира стояла у стены – или было что-то, что заменяло стояние в этом безвременном месте – и смотрела.

Майя сидела в кровати, маленькая, бледная, но живая. Её глаза были открыты, она смотрела в окно на облака. На коленях лежал альбом, в руке – цветной карандаш.

И Лира-прошлая была там – сидела на стуле рядом с кроватью, читала что-то на планшете. Работала, даже здесь, даже сейчас. Работала, потому что не знала, как не работать, как просто быть рядом без какой-то цели.

Я так много упустила, поняла Лира-настоящая, глядя на эту сцену. Так много моментов потратила на то, что казалось важным, а было – ничем.

Майя повернула голову – не к Лире-прошлой, а к чему-то невидимому. К чему-то в воздухе.

И на секунду – на одну невозможную секунду – показалось, что она смотрит на Лиру-настоящую. Что она видит её – призрачного наблюдателя из другого времени, которое не было другим временем, потому что времени не существовало.

Майя улыбнулась.

Маленькая, мягкая улыбка – такая же, как в тот последний день, когда она сказала: «Я никуда не ухожу».

Лира почувствовала, как что-то ломается внутри неё – не в плохом смысле, а как ломается лёд весной, освобождая текущую воду. Что-то, что было заморожено пять лет, начало таять.

Ты знала, подумала она. Ты знала, да? Каким-то образом – знала.

Майя вернулась к своему рисунку. Момент продолжился – или продолжился бы, если бы здесь были «моменты» и «продолжения».

Лира смотрела. Просто смотрела, не пытаясь изменить, не пытаясь вмешаться. Впитывала каждую деталь: солнечный свет на волосах дочери, движение её руки, наклон головы. Вещи, которые она не замечала тогда, слишком занятая своими мыслями.

Я могу приходить сюда, поняла она. Сколько угодно. Этот момент существует вечно. И я могу быть его частью – снова и снова, столько раз, сколько захочу.

Это не то же самое, что иметь её обратно. Но это – что-то.

Что-то изменилось.

Лира почувствовала это раньше, чем увидела – похолодание, давление, как будто воздух стал гуще. Галерея вокруг неё дрогнула, как изображение на старом телевизоре.

И тогда она заметила серое.

Оно было там – на краю больничной палаты, там, где стены переходили в бесконечность других конфигураций. Не тень, не дым. Отсутствие. Провал в ткани реальности, место, где не было ничего, даже пустоты.

Серое смотрело на неё.

У него не было глаз – как можно иметь глаза, если ты отсутствие? – но оно смотрело. Наблюдало. Оценивало.

Что ты такое? – подумала Лира, и мысль прозвучала в тишине Галереи как крик.

Ответа не было. Только ощущение – древнее, огромное, безразличное. Не враждебное. Не доброжелательное. Просто – существующее. Как гравитация. Как энтропия. Как сама структура бытия.

Серое двинулось – или то, что заменяло движение для чего-то, что не имело формы. Оно не приближалось, не отдалялось. Оно просто… смещалось. Становилось более присутствующим.

Лира почувствовала страх – настоящий, первобытный страх, какого не чувствовала даже в ту ночь, когда Майя умерла. Это было что-то древнее, что-то, чего человеческий разум касался только в самых глубоких кошмарах.

Мне нужно уходить, поняла она. Сейчас. Немедленно.

Она потянулась обратно – к своему телу, к своей постели, к тому миру, который до сегодняшнего дня считала единственным. Галерея сопротивлялась – или ей показалось, что сопротивлялась, – но отпустила.

Лира открыла глаза.

Спальня. Темнота. Дэвид рядом, спящий, дышащий ровно и глубоко. Обычный мир. Обычная реальность.

Но сердце билось так, словно она бежала марафон. И на языке всё ещё был вкус металла. И запах озона – тот самый, как перед грозой – всё ещё стоял в носу.

Что это было? – думала она, глядя в потолок, который теперь был просто потолком, без намёка на Галерею. Серое. Что оно такое?

И почему оно смотрело на меня?

Ответов не было. Только вопросы, множащиеся как круги на воде.

Лира лежала в темноте и слушала своё сердце. Постепенно оно успокаивалось. Постепенно страх отступал, уступая место чему-то другому.

Любопытству, поняла она. Я хочу знать. Что это такое. Как это работает. Можно ли его избежать – или его нужно принять.

Это часть Галереи. Часть вечности. И если я хочу быть там – мне нужно понять.

Она закрыла глаза. Не для того, чтобы вернуться – для того, чтобы отдохнуть. Завтра будет новый день. Завтра она начнёт искать ответы.

Но сон так и не пришёл до самого утра.

Утро было серым – как бывает только в Сиэтле, когда облака лежат так низко, что касаются крыш домов. Лира стояла у окна в кухне, держа чашку кофе, и смотрела на улицу.

Всё выглядело обычным. Соседние дома, деревья, машины на парковке. Обычный мир, живущий своей обычной жизнью.

Но она знала, что за этим обычным скрывается что-то большее. Галерея пульсировала на краю восприятия – не требовательно, не навязчиво, просто напоминая о своём существовании. О том, что каждый момент этого серого утра – вечен. Что это облако, эта машина, этот дом будут существовать всегда в какой-то точке бесконечного ландшафта.

И серое тоже существует, напомнила она себе. Что бы это ни было.

– Ты рано встала.

Голос Дэвида за спиной заставил её вздрогнуть. Она обернулась – он стоял в дверях кухни, заспанный, в том же халате, что и вчера.

– Не спалось, – сказала она. – Кофе?

– Я сам налью. – Он прошёл к кофеварке, двигаясь медленно, осторожно – так он двигался, когда не был уверен в её настроении. – Лира, вчера ты сказала, что изменилась. Что произошло что-то.

– Сказала.

– Ты можешь… – Он замолчал, подбирая слова. – Ты можешь хотя бы намекнуть? Дать мне что-то, за что держаться? Потому что я… – Он снова замолчал.

Лира смотрела на него – на этого человека, с которым прожила пятнадцать лет, которого когда-то любила так сильно, что не представляла жизни без него. Видела усталость в его глазах, напряжение в плечах, страх, который он прятал за привычными жестами.

Он не понимает, думала она. И не сможет понять. Как объяснить вечность тому, кто живёт во времени?

Но она должна была попытаться.

– Эксперимент, – сказала она. – Тот, который мы проводили. Он… сработал. Не так, как мы ожидали. Не так, как можно объяснить обычной наукой.

– Что значит «сработал»?

– Я увидела. – Она сделала глоток кофе, чтобы выиграть время. – Увидела то, что искала все эти годы. Доказательство того, что время – иллюзия. Что прошлое не проходит. Что… – Она остановилась.

Что Майя существует. Что я могу к ней вернуться.

Но она не сказала этого. Не ещё.

– Это тебя изменило, – сказал Дэвид. Не вопрос – утверждение.

– Да.

– Насколько?

– Не знаю. – Честный ответ. Единственный, который она могла дать. – Ещё не знаю.

Он смотрел на неё – долго, внимательно. И она видела, как что-то в нём решается. Какой-то внутренний выбор, который он делал не в первый раз.

– Что бы это ни было, – сказал он наконец, – я здесь. Я никуда не ухожу. Даже если ты… – Он сделал неопределённый жест. – Даже если ты уходишь куда-то, куда я не могу пойти.

Ты даже не знаешь, насколько ты прав, подумала Лира.

Но вслух сказала только:

– Спасибо.

Дорога в институт была привычной – те же улицы, те же светофоры, тот же мост через озеро. Но теперь Лира видела её иначе. Каждый поворот, каждый перекрёсток был точкой в Галерее – местом, где существовали бесконечные версии её самой, проезжавшей здесь в разные моменты.

Сколько раз я ехала этой дорогой? – думала она. Сотни? Тысячи? И каждый из этих разов – вечен. Каждый существует где-то в структуре реальности.

Галерея пульсировала на краю восприятия – мягко, ненавязчиво. Лира училась с ней сосуществовать. Не подавлять, не игнорировать – просто принимать как часть своего нового существования.

Это похоже на близорукость наоборот, думала она. Раньше я видела только «сейчас». Теперь вижу «всегда». Нужно научиться фокусироваться.

Институт встретил её обычной утренней суетой – студенты в коридорах, преподаватели с кофе, гул разговоров. Никто не смотрел на неё странно. Никто не замечал, что она стала другой. Потому что изменения были внутри, невидимые для тех, кто не знал, куда смотреть.

Алекс ждал её в лаборатории.

– Ты в порядке? – спросил он вместо приветствия. – После вчерашнего…

– В порядке. – Она села за свой стол, включила компьютер. – Даже лучше, чем в порядке.

– Это пугает.

– Что пугает?

– То, как ты это говоришь. – Он сел напротив, глядя на неё с тем выражением, которое она научилась узнавать за три года совместной работы. Выражением человека, который хочет верить и боится верить одновременно. – Лира, я анализировал данные всю ночь. То, что произошло вчера… это не укладывается ни в какие модели. Паттерн активации, который мы зафиксировали – его не должно существовать. Это как если бы твой мозг на несколько минут перестал быть обычным мозгом и стал чем-то другим.

– Чем?

– Не знаю. – Он покачал головой. – Интерфейсом? Приёмником? Я пытался найти аналогии в литературе – ничего. Самое близкое, что я нашёл, это исследования людей в состоянии клинической смерти. У некоторых из них фиксировали похожие паттерны перед… – Он замолчал.

– Перед тем, как они умирали?

– Перед тем, как они видели что-то. Туннель, свет, встречи с умершими родственниками. – Алекс поморщился. – Я знаю, как это звучит. Псевдонаука, анекдотические отчёты, ненадёжные данные. Но паттерны – похожи. Как будто есть что-то, что мозг делает на грани…

– На грани чего?

– На грани восприятия, – сказал он. – Как будто есть что-то за пределами обычного сознания, и в определённых условиях мозг может к этому… настроиться. Я не знаю, как это объяснить. Я даже не знаю, верю ли я в это.

Лира молчала. Она думала о Галерее – о бесконечном ландшафте застывших мгновений, о тысячах версий себя, о маленькой фигуре в платье в горошек.

Он почти понял, думала она. Почти дошёл до истины своим скептическим путём.

– Я видела её, – сказала она.

– Кого?

– Майю.

Тишина. Алекс смотрел на неё – и что-то в его лице менялось. Не недоверие. Не жалость. Что-то более сложное.

– Ты уверена, что это было не…

– Галлюцинация? Проекция? Желаемое, принятое за действительное? – Лира покачала головой. – Нет. Я уверена. Это было реально. Так же реально, как ты сейчас сидишь передо мной. Может быть, даже более реально – потому что то, что я видела, существует вечно, а этот момент пройдёт.

– Лира…

– Я знаю, что это звучит безумно. Я знаю, что ты хочешь меня защитить от самой себя. – Она встала, подошла к окну. За стеклом – серый Сиэтл, дождь, обычный мир. – Но я была там, Алекс. В Галерее. В Платонии. Называй это как хочешь. Я видела вечный ландшафт, о котором писал Барбур. Видела все свои версии – прошлые, будущие, возможные. И видела дочь.

– Что она делала?

Вопрос был неожиданным. Не «как это возможно?», не «ты уверена, что не бредила?», а просто – «что она делала?».

Лира обернулась.

– Рисовала. – Её голос дрогнул. – Сидела в больничной палате и рисовала. Как делала это каждый день, пока могла держать карандаш.

Алекс молчал. Потом кивнул – медленно, как будто принимая что-то, что не мог объяснить.

– Хорошо, – сказал он.

– Хорошо?

– Хорошо. – Он встал. – Я не понимаю, что произошло. Не знаю, как это объяснить. Но я вижу данные, и я вижу тебя. И я… – Он сделал паузу. – Я хочу понять. Хочу узнать, что ты видела. И если для этого нужно принять вещи, которые противоречат всему, чему меня учили, – я готов попробовать.

Он выбрал, поняла Лира. Выбрал мне верить. Или хотя бы – выбрал не отступать.

– Спасибо, – сказала она. И, подумав, добавила: – Там было ещё кое-что. Кроме Галереи.

– Что?

– Что-то серое. На краю. – Она попыталась найти слова. – Не враждебное. Не доброе. Просто… наблюдающее. Как будто сама вечность следит за теми, кто в неё вторгается.

Алекс нахмурился.

– Это звучит как…

– Я знаю, как это звучит. Но оно было реальным. И мне кажется… – Она замолчала, собираясь с мыслями. – Мне кажется, это важно. Может быть, более важно, чем сама Галерея. Нам нужно понять, что это такое.

– Как ты предлагаешь это делать?

– Вернуться туда. – Лира посмотрела ему в глаза. – Снова и снова. Изучить. Картографировать. Понять правила.

– Это опасно.

– Я знаю.

– Вчера ты потеряла сознание. Твой мозг делал вещи, которые мы не понимаем. Мы не знаем долгосрочных последствий.

– Я знаю.

– И ты всё равно хочешь продолжать?

Лира молчала секунду. Потом ответила:

– Алекс, моя дочь умерла пять лет назад. Я думала, что потеряла её навсегда. А вчера я была с ней – по-настоящему, не в воспоминаниях. Смотрела, как она рисует. Видела её улыбку. – Пауза. – Если есть хоть малейший шанс, что я смогу это повторить – я готова рискнуть.

– Даже если это тебя убьёт?

– Даже если это меня убьёт.

Алекс смотрел на неё – долго, молча. Потом вздохнул.

– Ладно, – сказал он. – Тогда давай сделаем это правильно. С протоколом. С мониторингом. С возможностью остановить, если что-то пойдёт не так.

– Договорились.

– И Лира?

– Да?

– Если ты увидишь это серое снова – уходи. Сразу. Без вопросов.

Легко сказать, подумала она. Труднее сделать, когда стоишь на краю вечности.

Но вслух сказала только:

– Обещаю.

Остаток дня прошёл в работе.

Не в экспериментах – в подготовке. Лира и Алекс разрабатывали новый протокол, учитывающий всё, что они узнали. Новые параметры мониторинга, новые точки отсечения, новые процедуры экстренного прерывания.

Галерея пульсировала на краю восприятия, напоминая о себе. Иногда – когда Лира теряла концентрацию – она видела проблески других конфигураций: себя за этим же столом, но в другой одежде; Алекса, говорящего что-то, что он ещё не сказал; солнечный свет там, где сейчас были тучи.

Это будет сложно, понимала она. Жить между мирами. Видеть «всегда», когда нужно действовать в «сейчас».

Но это единственный способ. Единственный путь к ней.

Вечером, перед уходом, Алекс остановился у двери.

– Завтра? – спросил он.

– Завтра, – подтвердила она. – Первый контролируемый нырок.

– Нырок. – Он усмехнулся. – Хорошее слово для того, что мы делаем. Ныряем в неизвестность.

– Есть слово лучше?

– Нет. – Он покачал головой. – Просто… будь осторожна. Я понимаю, зачем ты это делаешь. Но мне бы не хотелось потерять единственного человека, который тоже это видел.

Единственного, подумала Лира. Пока – единственного.

Но это изменится. Рано или поздно – это изменится.

– Спокойной ночи, Алекс, – сказала она.

– Спокойной ночи, – ответил он и ушёл.

Лира осталась одна в лаборатории. За окном темнело – ранние зимние сумерки, такие привычные для Сиэтла. Огни города зажигались один за другим, как звёзды, которые никогда не увидишь за облаками.

Завтра, думала она. Завтра я вернусь.

И узнаю, что прячется за серым.

Ночь принесла сны – или то, что заменяло сны для человека, который видел вечность.

Лира скользила по Галерее без направления, без цели, просто позволяя себе быть там. Бесконечные конфигурации окружали её – чужие жизни, чужие моменты, чужие радости и печали. Каждая была реальной. Каждая – вечной.

И среди этой бесконечности она снова почувствовала её – маленькую, тёплую точку, которая была Майей.

На этот раз Лира не пыталась приблизиться. Просто смотрела издалека, через пропасти других конфигураций. Маленькая фигура – там, в одном из моментов, навсегда застывшая в своём детстве.

Я найду к тебе дорогу, думала Лира. Научусь ходить по этому ландшафту. Пойму его правила.

И тогда мы будем вместе. Снова и снова. Вечно.

Серое шевельнулось на горизонте – далёкое, ненавязчивое. Напоминание о том, что вечность имеет своих стражей.

Лира проснулась.

Утро было ещё далеко, но сон больше не шёл. Она лежала в темноте, слушая дыхание Дэвида, и думала о том, что ждёт впереди.

Новый мир, понимала она. Новые правила. Новая жизнь.

Или то, что придёт после жизни.

Она закрыла глаза – не для того, чтобы спать, а для того, чтобы видеть. И Галерея приняла её снова.

Следующий день начался раньше обычного.

Лира приехала в институт ещё до рассвета – когда коридоры были пусты, а лаборатория погружена в тишину. Ей нужно было время, чтобы подготовиться. Не физически – морально.

Я снова увижу её, думала она, проверяя оборудование. И на этот раз – постараюсь приблизиться.

Алекс появился через час – с термосом кофе и тёмными кругами под глазами.

– Тоже не спал? – спросила Лира.

– Думал. – Он поставил термос на стол. – О том, что мы делаем. О рисках. О том, что случится, если это… выйдет наружу.

– Выйдет?

– Лира, ты же понимаешь. – Он сел напротив неё. – Если мы правы – если всё это реально – это изменит всё. Не только науку. Религию. Философию. Само понимание того, что значит быть человеком.

– Я понимаю.

– И ты готова к этому?

Она подумала. По-настоящему подумала – о том, что произойдёт, если Галерея станет известной. О людях, которые захотят туда попасть. О тех, кто не сможет. О разделении, которое последует.

Нет, поняла она. Я не готова. Никто не готов.

Но это не значит, что можно остановиться.

– Нет, – сказала она вслух. – Но это не имеет значения. Готовность – не обязательное условие.

Алекс кивнул – как будто ожидал такого ответа.

– Тогда начнём, – сказал он.

Эксперимент был похож на предыдущий – и совершенно другим.

Лира сидела в том же кресле, с теми же электродами. Алекс стоял у пульта, контролируя показатели. Всё было на месте – протокол, мониторинг, экстренные процедуры.

Но теперь она знала, куда идёт. Знала, что ждёт по ту сторону.

– Двести микроампер, – сказал Алекс. – Стандартное начало. Как себя чувствуешь?

– Нормально.

– Двести двадцать.

Первые проблески Галереи – далёкие, как звёзды за облаками. Лира позволила себе их почувствовать, но не уходить.

– Двести сорок.

Стены лаборатории начали прозрачнеть. Сквозь них проступали другие конфигурации – те же стены в разные моменты, разные версии реальности, наложенные друг на друга.

Стекло, подумала Лира. Снова стекло.

– Двести шестьдесят.

Вкус металла на языке. Знакомый, почти уютный теперь, когда она знала, что он означает.

Порог. Я подхожу к порогу.

– Двести восемьдесят.

Стекло треснуло.

И она упала – или взлетела, или просто стала – туда, где не было верха и низа, начала и конца.

В Галерею.

Это было иначе, чем в первый раз.

Не потому что Галерея изменилась – она была вечной, неизменной по определению. Изменилась Лира. Теперь она знала, где находится. Знала правила, хотя бы частично. Знала, что искать.

Майя, подумала она, и намерение стало направлением.

Конфигурации вокруг неё сдвинулись, перегруппировались. Бесконечный ландшафт откликнулся на её желание, указывая путь.

Она скользила – или плыла, или падала вверх – сквозь застывшие мгновения. Чужие лица, чужие жизни, чужие комнаты и улицы. Каждая деталь – вечная. Каждый момент – реальный.

И там, впереди – тёплая точка. Маленькая фигура. Платье в горошек.

Нашла.

Лира приближалась – осторожно, медленно, помня о том, что в прошлый раз почувствовала сопротивление. Помня о сером на горизонте.

Только посмотреть, говорила она себе. Только побыть рядом. Не пытаться изменить, не пытаться удержать.

Майя становилась всё ближе. Теперь Лира могла различить детали: рисунок на платье (не горошек – звёздочки, она перепутала), положение головы (чуть наклонённое вправо, как всегда, когда дочь сосредоточивалась), руки (маленькие, с цветными следами от карандашей на пальцах).

Это был другой момент – не больничная палата. Это была их старая квартира, до переезда, до болезни, до всего. Майя – пятилетняя, здоровая, живая – сидела на полу гостиной и строила что-то из кубиков.

Лира замерла.

Это так давно, думала она. Так далеко. И так близко – рукой подать, если бы здесь были руки.

Она смотрела на дочь – на маленькую сосредоточенную фигуру, на серьёзное лицо, на движения рук, складывающих кубик к кубику. Впитывала каждую деталь, каждую секунду этого момента, который существовал вечно и который она почти забыла.

Я была так занята, поняла она. Работой, карьерой, своими мыслями. Так часто не видела того, что было прямо передо мной.

Теперь я вижу. Теперь – вечность, чтобы смотреть.

Майя подняла голову.

Не к Лире-прошлой, которая где-то была в этом моменте – на кухне, наверное, или в спальне. К чему-то невидимому. К чему-то в воздухе.

И улыбнулась.

Той самой улыбкой – открытой, беззащитной, полной того доверия к миру, которое бывает только у детей.

Она меня видит, поняла Лира. Как-то – видит.

И в этот момент серое пришло.

Не сбоку, не сверху – отовсюду. Как будто само пространство Галереи начало густеть, терять цвет и форму. Как будто бесконечность складывалась внутрь, сжимаясь к точке, где стояла Лира.

Уходи, прозвучало в её голове – не словами, а чем-то более древним. Уходи сейчас.

Она попыталась. Потянулась обратно, к телу, к лаборатории, к миру, который знала. Но Галерея не отпускала. Серое окружало её, давило, не позволяя двигаться.

Что ты такое? – думала она, обращаясь к этому присутствию. Что тебе нужно?

Ответа не было – только давление, всё сильнее и сильнее. И где-то далеко – голос Алекса, кричащего что-то о показателях и экстренном отключении.

Я не уйду, решила она. Не сейчас. Не так.

Она сосредоточилась – не на бегстве, а на сопротивлении. На том, чтобы остаться. На том, чтобы понять.

Серое замерло.

На мгновение – или на вечность, здесь это было одно и то же – они стояли друг напротив друга: женщина, открывшая дверь в вечность, и нечто, что охраняло эту дверь.

Я не враг, думала Лира. Я просто хочу быть с дочерью.