Vorotilы ili смерть нечистым

– Он это сделал? – тихо спросил Лёха, проводя пальцем по краю самой глубокой царапины. Штукатурка осыпалась песчинками.

– Не знаю, – честно ответил Стас, и в его голосе впервые прозвучал страх. – Я проснулся от звука, похожего на скрежет по стеклу. Он лежал на спине, рука запрокинута за голову и судорожно двигалась, скребя стену. Дышал тяжело, почти свистел. Я окликнул его. Он обернулся… лицо было странное, опухшее, глаза красные, налитые кровью. Сказал: «Извини, я… я не справился». И всё. Утром делал вид, что ничего не помнит. А царапины так и остались. Я хотел замазать, но… как-то руки не доходили. Жутковато стало.

В комнате повисла тяжёлая пауза. Артур смотрел на эти борозды, и ему казалось, что он видит того самого Пашу, который борется со сном, со своим телом, с чем-то, что рвётся изнутри наружу прямо здесь, в этой узкой кровати.

– А что со свиданием? – осторожно спросил Саня. – С Машей? Вы упомянули…

Стас помрачнел, его взгляд ушёл в пол.

– Да, Маша. Они договорились встретиться в тот самый день, когда он пропал. В лесу, у старого кирпичного завода. Но это я уже от её подруги, Алины, узнал. Сама Маша… она тоже не вернулась. Полиция их в связке и рассматривала: пропали оба. Полиция прочесала тот лес, сказали – ничего. Ни следов, ни вещей. Ну, или не сказали, если что-то нашли. В общем, оба – в розыске. Как сквозь землю провалились.

Саня медленно кивнул, собирая воедино картину.

– Спасибо, Стас. Ты очень помог.

Поблагодарив парня, который, казалось, был даже рад выговориться, троица вышла в зловонный, прокуренный коридор. Дверь за ними закрылась с тихим щелчком, отсекая мир, где ещё жила память о Паше-студенте.

На улице их встретил резкий ветер, срывая с дерева последние жёлтые листья. Они молча дошли до лавочки у детской площадки, безлюдной и унылой. Качели слегка поскрипывали на ветру.

– Никакие это не собаки, – выдохнул Артур, наконец сломав молчание. Он прислонился лбом к холодному железному боку горки. – Его тогда и укусили, это были оборотни. А потом – свет, звуки, запахи… И эти царапины… – Он сглотнул. – Он боролся. Прямо там, в своей кровати, во сне. И проигрывал.

– Значит, в лесу, на свидании с Машей, под полной луной, его накрыло, – мрачно констатировал Лёха. – И она… она стала его первой жертвой. Не ты, Артур. Ты был вторым. Или тем, кто попался по дороге.

Артура передёрнуло.

– Он был… уже после? Сытый? Или ещё в ярости от того, что сделал?

– Неважно, – сказал Саня, закуривая. Дым тут же унёсся ветром. – Он вышел из леса уже другим. Полностью. А здесь ты Артур, такой сочный и аппетитный.

– И теперь он знает, где мы, – прошептал Артур, потирая шею. – И знает, что мы не просто убежали. Мы в него выстрелили. Мы – угроза.

– Или добыча, которая дерётся, – добавил Лёха. – Такая ещё обиднее.

Возвращались они молча, давясь тяжестью открытия, которое теперь обрело чёткие, невыносимые контуры. История Павла была не просто историей болезни. Это была история падения, растянутого во времени, с предвестниками, кульминацией в тёмном лесу и первой невинной жертвой. Улыбчивый парень с фотографии и тот, кто ворочался в кошмарах, царапая штукатурку над своей же головой, были одним лицом. Добрые глаза и судорожные пальцы, оставляющие раны на стене, – частями одного целого.