Ядовитые ростки

ПРОЛОГ. «Сон о бабушкином саде»

«Есть сады, которые умирают. И есть сады, в которые что-то подсаживают».

Я шла за бабушкой по узкой тропе между рисовыми полями и старалась наступать точно в её следы. В восемь лет это казалось важным – будто если я оступлюсь, мир перекосится, треснет и утянет меня в воду между грядок. Грязь под ногами была тёплой и липкой, она медленно отпускала пятки, словно неохотно расставалась со мной. Я чувствовала это даже сквозь тонкую подошву сандалий, и каждый шаг отдавался в теле странным, глухим эхом.

Сумерки в деревне приходили не сразу. Они не падали и не обрушивались, а подкрадывались, как животное, которое долго наблюдает из высокой травы. Сначала воздух становился гуще, а потом усиливались запахи. Пахло дымом – не резким и не злым, а усталым и печным, таким, что сразу вспоминался вечер и тёплая миска риса. Где-то за домами потрескивали дрова, и этот звук был похож на тихий разговор, в который меня не собирались посвящать.

Сверчки начали стрекотать ещё до того, как солнце окончательно спряталось за холмами. Их голоса накладывались друг на друга, переплетаясь, и казалось, что сама земля дышит, издавая этот равномерный, почти убаюкивающий шум. Я шла и считала их, хоть и знала, что это невозможно. Один, два, много. Очень много. Всегда слишком много.

Бабушка шла впереди, не оглядываясь. Её спина была прямой, как у молодой, хотя я знала, что она старая. Не просто старая – древняя, как мне тогда казалось. В её походке не было спешки, но и медленной она не была. Это был шаг человека, который точно знал, куда идёт, и не нуждался в подтверждениях.

Её рука запахла травами и дымом, когда она ненадолго коснулась моей, помогая перейти узкий участок, где тропа становилась скользкой. Прикосновение было коротким, но от него по коже пробежала дрожь. Я ещё не умела назвать это чувство, но уже знала: бабушка всегда касалась только тогда, когда это было действительно нужно.

Над нами постепенно загорались звёзды. Сначала одна, потом вторая, затем сразу несколько. Я задрала голову и чуть не споткнулась.

– Смотри под ноги, – не оборачиваясь спокойно сказала бабушка.

Я послушно опустила взгляд, но звёзды всё равно остались где-то внутри, под веками. Они казались слишком яркими для обычного вечера. Или это я была слишком внимательной.

– Бабушка, – начала я и сама испугалась своего голоса, который прозвучал слишком громко в этом густом воздухе. – Куда мы идём?

Она сделала ещё несколько шагов, прежде чем ответить, словно подбирала не слова, а момент:

– Туда, где заканчиваются обычные вещи, – сказала она. – И начинаются настоящие.

Я нахмурилась. Восемь лет – возраст, когда хочется, чтобы всё было простым и объяснимым. Я любила бабушку, но иногда она говорила так, будто нарочно запутывала меня.

– А зачем мне туда? – упрямо спросила я.

На этот раз она остановилась и медленно повернулась. Её лицо оказалось наполовину в тени, а частично в мягком остаточном свете дня. Морщины делали её старше, но глаза… Глаза были слишком живыми. Слишком ясными. Иногда мне казалось, что они видят не только меня.

– Потому что сегодня ты увидишь то, что увидела я в твоём возрасте, – от этих слов внутри у меня что-то сжалось. Не страх – нет. Скорее ожидание, острое и колкое, как когда знаешь, что сейчас произойдёт что-то важное, но не можешь угадать, что именно.

– А что ты увидела? – я шагнула ближе.

– Не торопись, – Бабушка протянула руку и положила ладонь мне на макушку. Её пальцы были тёплыми и сухими. – Сначала научись идти и не отворачиваться.

Мы пошли дальше. Деревня постепенно оставалась позади. Дома редели, а звуки становились глуше. Я заметила, что сверчки стрекочут иначе – не так дружно, а с паузами, будто к чему-то прислушиваются.

Мне вдруг стало не по себе. Я поймала себя на том, что сжимаю края своей рубашки и стараюсь идти ближе к бабушке, почти наступая ей на пятки.

– Ты боишься? – спросила она неожиданно.

Я хотела соврать. Очень хотела. Но слова не вышли.

– Немного, – призналась я.

Бабушка кивнула, словно ожидала именно этого ответа.

– Это хорошо. Страх – не враг. Он лишь проверяет, живы ли мы.

Мы вышли к краю поля, где тропа сужалась и вела между старых ив. Их ветви свисали низко, почти касаясь земли, и в сумерках казались длинными руками. Я ускорила шаг.

– Бабушка, – снова начала я. – А если мне не понравится то, что я увижу?

Она усмехнулась, но улыбка вышла короткой и странной.

– Тогда ты запомнишь это лучше всего.

Мы остановились. Перед нами была ещё одна тропа, уходящая в сторону от деревни. Там было темнее, чем вокруг, будто ночь уже поселилась именно в этом месте.

Бабушка посмотрела на меня внимательно, оценивающе, и я вдруг почувствовала себя слишком маленькой.

– Запомни, Лянь, – тихо сказала она. – Мир не всегда такой, каким его видят другие. Виденье не делает тебя особенной. Оно делает тебя ответственной.

Я не до конца поняла, что она имела в виду, но кивнула. В тот момент мне просто хотелось идти дальше, потому что останавливаться было страшнее.

Мы шагнули в темноту, и деревня окончательно осталась позади.

Дорога, уходящая от полей к низким домам на краю деревни, была уже не тропой, а привычкой земли: её протоптали ногами, годами, страхом и нуждой. Бабушка шла первой, и в её силуэте в темноте было что-то не от человека, а от того, кто знает, где кончается свет и начинаются места, куда свет приходит только по приглашению. Я держалась чуть позади, упрямо стараясь не показывать, что мне хочется ухватиться за её рукав. Воздух здесь пах иначе: дым уже не был домашним, он становился сырее, тяжелее, как будто печи топили не рисовой соломой, а старыми письмами и мокрым деревом.

Мы миновали две ивы, и их ветви шлёпнули по плечам, мягко и почти ласково, но я всё равно вздрогнула. Под ногами хлюпало, липло, и грязь тянулась тонкими нитями, когда я поднимала ступню. Где-то далеко лаяла собака – лениво, без злости, как будто выполняла вечернюю норму по предупреждению мира, что ночь наступила официально.

Дом умирающей женщины стоял чуть в стороне, ближе к каналу. Он был маленький, низкий, с покосившейся крышей, словно его давно придавило чужими разговорами и он так и не распрямился. В окне горел огонёк – не яркий, а дрожащий, будто даже пламя здесь боялось быть громким. На стенах проступали пятна сырости, и мне показалось, что дом дышит. Не так, как живой человек, а как вещь, в которую много лет вкладывали тепло, а потом резко перестали.

У порога лежала циновка, расползшаяся по краям. Бабушка остановилась, не входя сразу. Она чуть наклонила голову, прислушалась, будто ловила не звуки, а то, что между звуками.

– Здесь, – сказала она тихо и просто, и это прозвучало так, будто она сказала не «здесь», а «сейчас».

Я сглотнула и кивнула, хотя горло вдруг стало сухим. Мне хотелось спросить: «Она правда умирает?» – но я не спросила. В деревне и без вопросов было понятно, когда кто-то умирает: воздух вокруг такого дома становился плотнее, а люди начинали говорить тише, как в храме, где не уверены, слышат ли их боги.

Бабушка толкнула дверь. Та отозвалась длинным скрипом, как старый сустав. Внутри пахло лекарственными травами, кипячёной водой и чем-то металлическим, и холодным, как монета, которую долго держали во рту. Свет от лампы у очага не доходил до углов, и в этих углах темнота лежала густыми слоями.

У стены, на низкой лежанке, кто-то дышал. Я сперва даже не поняла, что это человек: дыхание было редким и неглубоким. Потом глаза привыкли, и я увидела старую женщину – соседку бабушки. Я знала её лицо по рынку, по огороду, по коротким встречам у колодца. Сейчас её лицо было другим: кожа натянулась, губы стали тонкими, а глаза… глаза словно смотрели внутрь себя и уже не очень интересовались тем, что снаружи.

Рядом на табурете сидела другая женщина – младшая, видимо дочь. Она подняла голову, увидела бабушку, и в её взгляде мелькнуло облегчение, такое быстрое, что мне стало стыдно за него: как будто кто-то пришёл, чтобы сделать за неё самую страшную часть.

– Тётя… – прошептала она. Голос был хриплый от слёз и усталости. – Вы пришли.

Бабушка кивнула, сняла обувь у порога так спокойно, будто пришла не на смерть, а на чай.

– Как она? – Бабушка подошла ближе к лежанке.

– С утра хуже… – женщина провела ладонью по лицу. – Не ест, не пьёт. Только лежит. Иногда говорит… но как будто не нам.

Я осталась у двери, и мне показалось, что я заняла неправильное место – слишком далеко и близко к выходу. Но ноги будто приросли к полу.

Старая женщина на секунду открыла глаза. Взгляд скользнул по бабушке и остановился на мне. Я вдруг почувствовала, что меня видят слишком глубоко – не моё лицо и не мои руки в грязи, а то, что во мне ещё не выросло.

– Это… твоя? – выдохнула она. Слово едва держалось на воздухе.

– Моя, – просто ответила бабушка. – Лянь.

– Сюда, – Я сделала шаг, а бабушка подняла ладонь. – Подойди. И возьми меня за руку.

Я подошла ближе, и запах трав ударил сильнее. Бабушкина ладонь крепко и уверенно нашла мою пальцами. Это было не утешение. Это было закрепление.

– Бабушка… – прошептала я. – Мне страшно.

– Я знаю, – ответила она так буднично, будто я сказала «холодно». – Смотри.

– Куда? – мой голос дрогнул.

Она не ответила сразу, а лишь наклонилась к старой женщине и коснулась её запястья двумя пальцами, проверяя пульс, но я видела, что это не про тело. Это было про что-то другое.

– Ты видишь? – спросила бабушка меня, не поднимая глаз.

– Я… не знаю, – честно сказала я. – Я вижу… только её.

Бабушка медленно выпрямилась и повернулась ко мне. Её взгляд стал строгим.

– Тогда смотри не глазами, – Эти слова задели меня. – Смотри тем, что внутри. Ты умеешь. Просто ещё притворяешься, что нет.

Я хотела возразить – из упрямства и из детского «не хочу», – но в этот момент старая женщина судорожно вдохнула и тихо застонала. Дочь подалась вперёд, схватила её за руку.

– Мам… мамочка… – прошептала она, и в этом было столько беспомощности, что у меня внутри всё сжалось.

Бабушка сдавила мою ладонь.

– Не отворачивайся, – сказала она. – Это тоже часть жизни. Даже если взрослые делают вид, что нет.

Я кивнула, хотя не была уверена, что могу. Бабушкина рука была якорем. И вдруг… мир вокруг словно сдвинулся на тонкую долю. Не исчез и не растворился, а как будто кто-то вынул одну страницу из книги и подложил другую, похожую, но с ошибкой.

Я по-прежнему стояла в комнате. По-прежнему слышала дыхание, потрескивание огня, тихий шорох одежды дочери. Но одновременно я увидела что-то ещё – не поверх, а сквозь.

Сначала – землю. Не ту, что под домом, а другую: чёрную, плотную, как мокрый чайный лист. Из неё торчали корни, толстые, перекрученные, и они уходили глубже, туда, где свет не бывает. А над землёй стояло дерево. Я моргнула, но оно не исчезло.

Яблоня.

Только она была не похожа на яблони у нас в огороде. Её ветви были сухими, серыми, как кости. Кора местами облезла, и под ней проглядывала древесина, будто обнажённая. Листьев почти не было – лишь редкие, скукоженные, висящие, как забытые тряпочки после дождя. А на ветвях висели плоды.

Я сперва подумала, что это яблоки, просто незрелые. Потом поняла: они каменные. Не «твёрдые», а именно каменные – как будто кто-то выточил их из серого гранита и повесил на ветки для издёвки. Они не блестели. Они не пахли. Они просто висели, тяжёлые, мёртвые, и от их веса ветви были чуть согнуты.

Я вдохнула, и мне показалось, что воздух стал холоднее. Далеко-далеко, будто из-под земли, раздался слабый треск. И я поняла: земля под корнями яблони уже почернела. Она была не просто тёмная – она стала как обугленная, после пожара, который прожёг не дом, а саму возможность роста.

– Бабушка… – выдохнула я. Голос прозвучал где-то рядом, но и где-то очень далеко, словно я кричала сквозь воду.

– Видишь, – сказала она тихо, почти удовлетворённо. Не радостно – нет. Скорее так, как говорят: «Наконец-то ты перестала закрывать глаза». – Вот он. Сад.

Я не понимала, почему она назвала это садом. Это было страшно и пусто. В этом не было ни красоты и ни жизни. Я хотела отступить, но не могла: бабушкина рука держала меня, а внутри, где я смотрела, меня держало что-то ещё – любопытство, которое всегда сильнее страха, пока ты маленький.

– Почему… почему дерево такое? – слова вывалились сами, как камни из мешка.

– Потому что так выглядит уход, – ответила бабушка. – Так уходит душа.

Я повернула голову – не физически, а там, внутри. И вдруг заметила, что яблоня не одна. Вокруг неё было пространство – как двор, но без дома. Земля тянулась до горизонта, пустая. И всё в этом пространстве было тихим. Ни сверчков, ни ветра. Тишина стояла как стекло.

– А каменные яблоки? – спросила я, уже дрожа.

Бабушка вздохнула:

– У кого-то плоды сладкие. У кого-то кислые. А у кого-то… – она сделала паузу, подбирая слово попроще, чтобы я поняла. – А у кого-то они так и не стали яблоками. Они стали тяжестью. Ношей. Тем, что человек несёт всю жизнь и не умеет отпустить.

Я посмотрела на плоды, и мне стало так жалко эту старую женщину на лежанке, что у меня щипнуло глаза. Я не знала её близко, но теперь, почему-то, чувствовала: она прожила жизнь с чем-то тяжёлым внутри. И это тяжёлое сейчас висело на ветках.

Старая женщина в реальности снова застонала. Я услышала этот стон и одновременно увидела, как один каменный плод чуть качнулся, будто от невидимого ветра. И вдруг – глухой звук: камень сорвался и упал на землю. Не разбился. Просто упал. И земля его проглотила.

Я вскрикнула и дёрнулась.

– Тихо, – бабушка сжала мою ладонь сильнее. – Не бойся. Это не страшно. Это правильно.

– Но… – я запнулась, потому что не знала, как объяснить. – Оно падает. Она… она умирает?

– Да, – Бабушка не стала делать вид, что я глупая. Она посмотрела на меня прямо. – Она умирает.

Это слово прозвучало в комнате как хлопок. Дочь старой женщины всхлипнула, будто услышала, хотя бабушка сказала тихо. Может быть, она и не услышала ушами, но такие слова иногда чувствуют кожей.

– Зачем ты меня привела? – вырвалось у меня. Я почувствовала злость, детскую, отчаянную: на бабушку, на тьму, на яблоню, на то, что взрослые вообще придумали смерть. – Я не хочу это видеть.

– Я тоже не хотела, – Бабушка не обиделась. Она даже не смягчилась. – Особенно в твоём возрасте. Но если ты видишь, ты не имеешь права делать вид, что нет.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но в этот момент старая женщина вдруг выдохнула длинно-длинно, как будто выпускала из себя последний воздух. Дочь склонилась к ней, зашептала что-то бессвязное, почти детское: «мамочка, мамочка, ну пожалуйста…»

А я увидела, как корни яблони медленно уходят в почерневшую землю. Не рвутся. Не ломаются. Просто уходят, как руки, которые опускаются, когда отпускаешь что-то навсегда. И в этом был не столько ужас, сколько неизбежность. Даже мой страх на секунду притих, потому что рядом с таким уходом страх казался шумной игрушкой.

Бабушка наклонилась ко мне и сказала почти шёпотом, но так, что я услышала всем телом:

– Ты видишь её уход в землю. Запомни это. Смерть – это не монстр. Это путь. Но путь бывает разным.

Я не успела спросить, что значит «разным», потому что в реальности в комнате кто-то тихо заплакал – не дочь, а, кажется, сама ночь за окном. И я вдруг поняла, что сейчас, прямо сейчас, я стою на краю чего-то, что будет со мной всю жизнь. И назад уже нельзя. Потому что я уже увидела.

Мы вышли из дома уже в полной темноте. Не той, что пугает, а той, что садится на плечи тихо и тяжело, как старая шаль. Дверь за нами закрылась без звука. Я не обернулась. Мне казалось, если обернусь, увижу не дом, а что-то другое, и это «другое» прицепится ко мне, как репей.

Дорога назад была короче, но тянулась дольше. Или это я стала идти медленнее. Ноги казались ватными, а тело слишком лёгким, словно часть меня осталась там, в комнате с лампой и редким дыханием. Я всё ещё держала бабушку за руку, но теперь это было не якорем, а подтверждением: да, мы идём вместе, да, мир всё ещё держится.

Очаг в нашем доме уже тлел. Бабушка не стала раздувать огонь сразу – повесила котелок, подбросила пару сухих веток, и пламя поднялось само, лениво и нехотя. Я села на низкую скамью, подтянула ноги под себя и уставилась в огонь. Он был живым. Настоящим. Не как каменные яблоки, не как чёрная земля. Огонь трещал, ел дерево, менялся, но в этом было движение, а не пустота.

Я долго молчала. Бабушка тоже. Она умела молчать так, что тишина не давила, а укладывалась вокруг, как порядок. Я слушала, как потрескивает очаг, как где-то в глубине дома скрипит балка, как за стеной шелестит ночь. И всё это казалось слишком обычным после того, что я увидела. Как будто мир нарочно притворялся, что ничего не произошло.

– Бабушка, – Голос прозвучал хрипло, словно я весь вечер кричала. – Это… всегда так?

Она не сразу ответила. Подвинула ко мне чашку с тёплой водой, не спрашивая, хочу ли я пить. Я сделала пару глотков – вода была простой, но возвращала меня в тело.

– Нет, – сказала она. – И да.

Я подняла на неё глаза:

– Как это?

– Всегда есть сад, – Бабушка села напротив, ближе к огню. Свет ложился на её лицо снизу, подчёркивая морщины, делая их глубже, но не старее, а осмысленнее. – У каждого. Даже у тех, кто в это не верит. Даже у тех, кто думает, что внутри у него пусто.

Я нахмурилась.

– Сад – это как… дерево? – осторожно спросила я. – Или как огород?

Она усмехнулась, коротко.

– Иногда – как огород. Иногда – как джунгли. Иногда – как пустырь за рынком, где растёт только сорная трава. Сад – это не про красоту. Это про то, как человек жил.

Я уставилась в огонь. Вспомнила яблоню. Каменные плоды. Тяжесть.

– А если… если сад плохой? – спросила я. – Значит, человек был плохой?

– Нет, – Бабушка покачала головой. – Значит, ему было тяжело. Или больно. Или он долго нёс то, что не должен был нести один.

Я переваривала это медленно. Восемь лет – возраст, когда слова ещё не сразу становятся смыслами.

– Ты сказала… «у каждого», – вспомнила я. – А ты видела мой?

Она смотрела на меня долго. Слишком долго.

– Видела, – наконец сказала она.

Я напряглась.

– И какой он?

– Твой сад ещё растёт, – Она не ответила сразу. Протянула руку, подбросила ветку в огонь. Искры взлетели и тут же погасли. – В нём много воды. Это хорошо. Но вода бывает разной.

Мне это не понравилось.

– Ты всегда так говоришь, – буркнула я. – Как будто специально не договариваешь.

Бабушка усмехнулась. На этот раз мягче.

– Потому что если я скажу всё сразу, ты перестанешь слушать. Или испугаешься раньше времени.

Я замолчала. Потом вспомнила.

– Бабушка… – я понизила голос, хотя кроме нас никого не было. – Там, у той женщины… это была смерть, да?

– Да, – кивнула она.

– А бывает… не смерть?

Она посмотрела на меня внимательно, и в этот момент я впервые почувствовала: сейчас будет что-то важное. Не красивое. Не утешительное. Настоящее.

– Бывает, – сказала она. – И вот этого нужно бояться.

Огонь треснул громче, словно поддерживая её слова.

– Смерть – это уход, – продолжила бабушка. – Она честная. Видишь корни – они уходят в землю. Видишь дерево – оно перестаёт держаться. Это естественно. Даже если больно.

Я кивнула, вспоминая, как корни яблони исчезали в почерневшей земле.

– А бывает иначе, – тише продолжила она. – Бывает, что в саду появляется то, что не росло там раньше.

– Что? – Я почувствовала, как по спине пробежал холод.

Бабушка наклонилась ближе, и её лицо оказалось почти напротив моего. Я видела мелкие морщинки вокруг глаз, тонкий шрам на подбородке, который знала с самого рождения, но сейчас всё это выглядело по-другому – будто я смотрела не на бабушку, а на человека, который знает слишком много.

– Чёрный росток, – сказала она.

Слово упало между нами тяжёлым камнем.

– Росток? – переспросила я. – Как цветок?

– Как начало, – ответила она. – Только не своё.

Я сглотнула.

– Он тоже… в саду?

– Да.

– И что он делает?

– Он не умирает, – Бабушка откинулась назад и выдохнула, словно решаясь. – И не живёт. Он ждёт. Пьёт чужую воду. Пускает корни туда, где им не место. И самое страшное – он несёт чужую волю.

Мне стало не по себе.

– Чужую… чью?

Она посмотрела в огонь, и пламя отразилось в её глазах.

– Того, кто посадил.

Я замолчала. В голове всплыло слово «чужой», и оно было хуже, чем «смерть». Смерть я хотя бы видела. Чужое – нет.

– И если ты увидишь его, – бабушка снова посмотрела на меня, и теперь её взгляд был жёстким, без тени мягкости, – ты должна бежать.

– Куда? – растерянно спросила я.

– Куда угодно, – сказала она. – Лишь бы подальше.

– А если… – я замялась. – А если вырвать?

Бабушка резко подняла голову.

– Нет.

Это было первое слово, которое она сказала так – коротко, без объяснений, без вариантов.

– Никогда так не делай, – продолжила она уже тише, но от этого не менее страшно. – Если вырвешь росток, вырвешь вместе с ним и душу. Потому что он пускает корни глубоко. Глубже, чем кажется.

Я сидела, обхватив колени, и чувствовала, как внутри всё сжимается.

– А ты… – осторожно спросила я. – Ты видела такой росток?

Она не ответила сразу. И в этом молчании было больше, чем в любом слове.

– Да, – наконец сказала она.

– И что ты сделала?

Бабушка медленно встала, подошла к очагу, поворошила угли кочергой.

– Я выжила, – сказала она. – И этого достаточно.

Мне захотелось спросить ещё – когда, где, у кого, – но я вдруг поняла, что не хочу знать. Не сейчас. Некоторые вопросы, если задать их слишком рано, остаются без ответов навсегда.

Я смотрела на огонь и пыталась представить чёрный росток, но не получалось. Всё выходило слишком обычным и похожим на сорняк. От этого было ещё страшнее.

– Бабушка… – я подняла голову. – А если он… во мне?

– Тогда ты бы уже это знала, – Она подошла и снова положила руку мне на макушку. На этот раз мягко. – Не бойся того, чего ещё нет. Бойся того, что притворяется обычным.

Я не до конца поняла, но слова почему-то успокоили. Огонь догорал, котелок тихо посвистывал, ночь за стенами дома снова стала просто ночью.

Я неожиданно для себя зевнула. Тело вспомнило, что оно детское, и ему положено спать.

– Иди, – сказала бабушка. – Завтра рано вставать.

Я поднялась, уже у порога оглянулась.

– Бабушка…

– М?

– Ты ведь… не просто так меня сегодня взяла?

– Нет, – Она посмотрела на меня долго, потом кивнула. – Не просто так.

По её взгляду стало понятно, что продолжать разговор она не намерена.

Я заснула не сразу. В деревне сон обычно приходил быстро. Как только голова касалась подушки, тело сдавалось, потому что день был длиннее, чем мысли. Но в ту ночь внутри меня стояла яблоня с каменными плодами, и как бы я ни закрывала глаза, она не уходила. Я лежала на циновке, укрытая тонким одеялом, которое пахло дымом и сушёными травами, и слушала, как бабушка ходит по дому: тихие шаги, скрип половиц, короткий стук деревянной крышки над котлом. Эти звуки были успокаивающими, почти домашними, и всё равно я чувствовала: что-то изменилось. Не в доме, а во мне. Как будто мне показали дверь в стене, которую я раньше не замечала, и теперь я не могла перестать думать, что за ней.

Комната была маленькая, низкая, и потолочные балки темнели вверху, как рёбра большого животного, которое давно уснуло и оставило нас внутри себя. В щели между ставнями пробивалась полоска лунного света. Тени от веток деревьев за окном двигались по стене медленно, будто кто-то гладил дом снаружи.

Я перевернулась на бок, поджала колени и уткнулась носом в угол одеяла. Там был знакомый запах бабушкиной одежды, высушенной на солнце, и дым от очага. Запах, который всегда означал: всё в порядке, ты дома. Я попыталась зацепиться за него, как за нитку. Но слово «росток» уже лежало в голове. Не страшным монстром и не страшилкой, а чем-то слишком конкретным и живым. Я представляла его по-разному: то как тонкий чёрный стебель, то как гвоздь, который кто-то вбил в землю, то как маленькую тень, которая растёт не вверх, а вглубь. И чем больше я пыталась не думать, тем яснее он становился.

Из соседней комнаты донёсся голос бабушки – она что-то тихо говорила, возможно, сама себе. Я не разобрала слов. Только интонацию: спокойную, чуть усталую. И вдруг мне стало стыдно, что я лежу и боюсь, когда она рядом и, кажется, вообще ничего не страшится.