Ядовитые ростки

– Бабушка? – позвала я.

Шаги остановились.

– Не спишь? – ответила она почти сразу. Голос был обычный, как днём, без тревоги.

– Не могу, – честно сказала я.

Она вошла в комнату и присела рядом. В темноте её лицо было почти не видно, только отблеск луны цеплялся за линию щёк и глаза.

– От этого не заснёшь быстро, – сказала она спокойно, будто речь шла о слишком крепком чае.

– Ты тоже не спишь? – спросила я.

– Я уже давно сплю мало, – она помолчала секунду. – Старость, знаешь ли, не только морщины. Это ещё и то, что мысли встают раньше тебя.

Я слабо улыбнулась, но улыбка сразу исчезла. Мне хотелось спросить так много, что язык путался.

– А если я… – я запнулась. – Если я увижу этот росток… я правда должна бежать?

– Правда, – Бабушка вздохнула, и в этом вздохе было всё: опыт, который не объяснишь, и забота, которая не умеет быть нежной. – Не геройствуй. Геройство – это для тех, кто не видит, что ломается внутри человека.

– А если это будет… у кого-то, кого я люблю? – спросила я и сама удивилась вопросу. В восемь лет «люблю» – это мама, бабушка, иногда соседская кошка. Но слово вырвалось так, будто я уже знала, что оно однажды будет тяжелее.

Бабушка не ответила сразу. Она положила ладонь мне на лоб, проверяя, не горячая ли я, как делала всегда, когда я болела. Жест был привычный, и от него стало чуть легче.

– Тогда будет больно, – наконец сказала она. – Но ты всё равно должна помнить: это не твоя вина. И не твоя работа спасать всех.

Мне не понравилось. Я хотела, чтобы бабушка сказала: «Ты сможешь». Я хотела, чтобы она пообещала, что если случится страшное, у меня будет правильное действие, которое всё исправит. Но бабушка говорила не так. Она говорила правду, как она есть: без украшений.

– Лянь, – тихо сказала она. – Ты сейчас просто спи. Утром поговорим.

– Я боюсь, – призналась я, и голос прозвучал тонко, по-детски жалко.

– Бояться можно, – Бабушка слегка сжала мою руку. – Но слушай меня. Если увидишь что-то во сне… не трогай. Поняла?

Я кивнула, хотя не была уверена, что во сне вообще можно не трогать то, что к тебе тянется. Бабушка встала и поправила край одеяла у моего плеча.

– Спи, – повторила она.

И вышла.

Я закрыла глаза. Сначала я всё ещё слышала, как скрипит половица под её шагами и как затихает дом. Потом звуки стали далёкими. Потом я провалилась.

Сон пришёл не мягко. Он не был тёплым. Он был как дверь, которая хлопнула за спиной.

Я стояла в саду. Но это был не наш огород, не поле риса, не яблоня соседки. Это было место без времени. Земля под ногами была ровной, гладкой, будто её выровняли ладонью. Над головой не было неба. Было просто темно. Полная темнота. Не ночная, а такая, в которой нет звёзд, нет луны, нет «там». Только плотная, густая чернота, как ткань.

И посреди этой темноты – бутон.

Он был чёрный. Не «тёмный», не «бордовый», а именно чёрный, как уголь после дождя. Он стоял на тонком стебле, который будто вырос из пустоты. Вокруг не было ни листьев, ни травы, ни воздуха. И всё равно бутон выглядел живым. Слишком живым.

Он дрожал. Не от ветра, ведь его не было. Он дрожал, будто внутри него что-то шевелилось и пыталось выбраться.

Я сделала шаг. Потом ещё. Мне не было страшно так, как должно было быть. Меня тянуло. Даже не любопытство, а что-то глубже, как голод, которого ты не понимаешь, пока перед тобой не поставят миску с похлёбкой. Я протянула руку.

И в этот момент бутон начал открываться.

Лепестки раздвигались медленно, как веки. Не красиво, а жутко. Они раскрывались, а изнутри шёл дым. Чёрный дым. Густой и тягучий, но не поднимающийся вверх. Нет, он стелился вокруг, как вода, как туман, который не хочет рассеиваться. Дым пах… странно. Не гарью, не землёй. Он пах чужими словами. Так, будто кто-то говорил рядом, но ты не мог слышать, а только чувствовал, что речь шла о тебе.

Я тянулась ближе. Внутри бутона было что-то ещё – маленькое, тёмное, блестящее. Почти как семя. Почти как глаз.

– Лянь.

Голос бабушки прозвучал рядом, но бабушки не было видно. Голос был не громкий и не грозный. Обычный, как на кухне. И от этого он был страшнее, потому что в нём не было сомнений.

– Не трогай.

Я замерла. Рука зависла в воздухе. Но дым уже обвил пальцы, как мягкая лента. Он не жёг. Он гладил. И в этом было что-то липкое и противное, как ласка незнакомца.

– Бабушка… – я попыталась позвать, но голос не вышел. Горло было пустое.

– Смотри, – сказала бабушка. – Но не прикасайся. Поняла?

Я кивнула во сне – странно, потому что тело не двигалось, но я всё равно «кивнула».

Бутон раскрылся полностью. И дым пошёл сильнее. Он выпустил из себя тонкие нити, которые тянулись ко мне. В темноте они блестели, как мокрые корни. Я почувствовала дикое и неконтролируемое желание схватить его и удержать, доказать себе, что я не боюсь. Что я могу.

И именно тогда бабушкин голос стал ближе, будто она наклонилась к моему уху:

– Это не твой цветок.

Слова ударили, как холодная вода. «Не твой» – значит чужой. Значит росток. Значит бежать.

Я попятилась назад. И в этот момент один лепесток, будто живой, сорвался и полетел ко мне. Он легко коснулся моей ладони.

И я проснулась.

Я вскочила с криком, как будто меня выдернули из воды. Сердце билось так, что я слышала его в ушах. Комната была та же – балки, ставни, полоска луны. Но воздух казался другим: слишком холодным и плотным. Я сидела, хватая ртом воздух, и пыталась убедить себя, что это просто сон. Просто сон.

– Лянь! – бабушка ворвалась в комнату почти мгновенно, как будто и не спала вовсе. – Что случилось?

Я не могла ответить. Я только трясла рукой, будто хотела стряхнуть что-то невидимое.

– Тише, – сказала бабушка, подходя ближе. Её голос был спокойный, но в нём появилась жёсткость, которую я раньше слышала только когда она говорила «нет» про росток. – Покажи.

Я посмотрела на свою ладонь.

И увидела след.

Чёрный. Тонкий, как мазок угля. Он лежал на коже, будто его втёрли. Я провела по нему пальцем другой руки – он не смазался. Не исчез. Он был не грязью. Он был… как будто под кожей.

Я подняла глаза на бабушку, и у меня сами собой потекли слёзы – без рыданий, тихо, потому что страшнее всего было не то, что я увидела во сне, а то, что сон пришёл сюда.

– Это… – прошептала я. – Это осталось.

Бабушка молчала секунду. Потом взяла мою руку, поднесла ближе к свету луны, рассмотрела.

– Думаешь, это сон? – Её лицо не изменилось. Но я увидела, как напряглись её пальцы.

Я кивнула, отчаянно.

– Тогда утром увидим, – в этих словах было больше ужаса, чем в моём крике. Потому что бабушка не успокаивала. Бабушка проверяла.