Магический университет Скандийской империи (МУСИ). Факультет хиромантии

Ещё немного — и я, пожалуй, закричала бы. Просто чтобы выпустить наружу накопившиеся страх и напряжение. Но профессор заговорил раньше, чем я окончательно дошла до предела.

— Ты наверняка задаёшься миллионом вопросов. Я отвечу на все. Но прежде хочу заверить тебя в том, что не желаю тебе зла.

—Трудно поверить. Для простых разговоров людей не крадут.

— Ты права, но так уж вышло, что разговор нам предстоит непростой. И, кажется, я слишком долго с ним тянул.

—Не уверена, что его вообще стоит начинать. По-моему, между нами нет ничего, что стоило бы обсуждать. Тем более в такой обстановке.

— Агата, ты многого не знаешь. В том числе и причины, по которой я решил поговорить с тобой именно таким образом.

Он говорил настолько спокойно и уверенно, что я невольно начинала сомневаться в собственной реакции. Может, я и правда слишком сильно паникую?

Но стоило вспомнить мёртвую студентку, найденную в парке, как все сомнения исчезали. Страх настойчиво твердил, что я здесь именно затем, чтобы стать следующей. И всё же надо отдать профессору должное: «Решил поговорить». Звучит куда культурнее, чем «похитил», но почему-то ничуть не успокаивает.

Я читала истории о существах, которые, несмотря на прекрасные манеры и трезвый ум, оказывались убийцами. Раньше подобные сюжеты пугали меня не меньше, чем нынешняя ситуация. Теперь же я, кажется, получила возможность проверить их правдоподобность на собственном опыте. Поэтому с осторожностью у меня явно были проблемы.

— Любопытно как. Зачем разговаривать с жертвой до убийства? Это приносит вам удовольствие? Моральные мучения перед физическими истязаниями?

Лицо Лавренция окаменело. В его глазах мелькнули непонятные мне эмоции. Руки напряглись, под тканью рубашки проступили мышцы, а сам он замер, словно каменная статуя. Внутри меня всё сжалось до крошечной точки.

—Прекрасно, Агата. Просто прекрасно. Может, ещё спросишь, каким способом он предпочитает избавляться от трупов?

Страх орал благим матом, проклиная мой язык за несдержанность. Я заметалась взглядом по гостиной в поисках чего-нибудь, чем можно было бы защититься в случае нападения. Увы, обстановка оказалась на редкость минималистичной. Ни вазы, которую можно разбить о голову противника, ни тяжёлого подсвечника. Даже приличного стула под рукой не оказалось. Мои панические размышления прервал хриплый смех. Лавренций согнулся от хохота. И, честное слово, такая резкая смена настроения напугала меня ещё больше.

— Вам плохо? Что смешного я сказала? — вырвалось у меня.

Да, я не умею молчать, когда боюсь. Видимо, это тоже одна из моих многочисленных особенностей.

— Ох, Агата, ты неподражаема. Я и не думал, что ты способна настолько превратно всё истолковать.

— А как ещё? Студенты пропадают, потом одну из девушек находят мёртвой, а теперь вы меня крадёте.

— Логично. Однако ты здесь не для этого.

— Для чего тогда? — Я враждебно нахмурилась и скрестила руки на груди, занимая самую закрытую из возможных позиций.

— Тебе пора узнать всю правду о твоём священном долге перед миром, Агата. И о некоторых других важных вещах.

Я замерла. Моему потрясению не было предела. Мужчина, сидевший напротив, явно знал обо мне гораздо больше, чем я могла предположить. И его слова это только подтверждали. Вот только тревоги от них меньше не стало. Напротив, она разрослась, словно кто-то заботливо подлил масла в огонь.

— Я не понимаю…

— Давай ты не будешь паниковать. Я всё покажу тебе сам. Главное, что ты должна знать: мы ничего не можем изменить.

— Что вы имеете в виду?

— Я покажу тебе свою память.

Магистр выпрямился в кресле, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и достал кулон на замысловатой цепочке. Украшение имело продолговатую форму, напоминающую капсулу. Непрозрачный металлический корпус размером с монету открылся, и Лавренций показал мне содержимое: нечто серо-чёрное, похожее на вулканическую пыль.

— Это называется локарис. Артефакт хранит память — самые сильные воспоминания прошлого, которые владелец не хотел бы забыть. Принцип довольно прост. В зачарованный эльфийской магией предмет вкладывают частицу воспоминания: локон, слезу, цветок и что-нибудь ещё, связанное с ним. Затем с помощью заклинания память переносится в артефакт, и спустя время её можно просмотреть. Сейчас я проведу тебя по своей памяти, Агата.

К концу фразы голос магистра стал напоминать скрежет старых петель. Его глаза наполнились болью — той самой, что остаётся с человеком на всю жизнь и не исчезает, сколько бы лет ни прошло. Именно в этот момент я поняла: если вскочу и уйду, профессор не станет меня останавливать. Интуиция кричала, что нужно остаться. Страх, напротив, настойчиво требовал бежать. Я выбрала первое. Оставалось надеяться, что не ошиблась.

Кулон блеснул в свете магических огней, когда Лавренций коснулся его пальцами. Я заметила, как едва заметно дрогнули его руки. Почти незаметно для постороннего взгляда, но я смотрела на него слишком внимательно, чтобы упустить такую мелочь.

Серебряная цепочка тихо звякнула, когда он положил украшение на стол. Металл казался потемневшим от времени, а сам кулон был на удивление простым для человека его положения. Ни камней, ни символов — лишь овальная капсула с едва заметной трещиной по краю.

— Смотри внимательно, — негромко произнёс Лавренций.

В его голосе больше не было привычной холодной твёрдости. Только усталость. Магистр закрыл глаза, простёр над кулоном ладонь и произнёс:

— Locaris, se rath!

Тонкая струйка золы рассыпалась между линиями его руки, словно искала знакомый узор. Запах ударил мгновенно — едва уловимый, но отчётливый. Сгоревшее дерево, дым, тепло. Я не сразу поняла, почему у меня перехватило дыхание. Зола на его ладони вспыхнула слабым серебристым светом. Лавренций протянул мне руку.

— Дай мне свою ладонь.

Я вложила пальцы в его ладонь. И мир раскололся на тысячи осколков. Я потерялась в пространстве, а тело словно провалилось в бездну. Сначала почувствовала запах живого дерева. Затем увидела свет.

Он заливал комнату, в которой мы неожиданно оказались. Летний ветер шевелил листву за окнами, а солнце лилось сквозь витражи, окрашивая пол особняка янтарными и изумрудными пятнами. Мы стояли в огромном зале, но никто нас не замечал. Если это и было прошлое, то оно казалось пугающе настоящим.

Молодой Лавренций стоял у окна, сжимая в руках книгу. Совсем другой человек — почти мальчишка, без тяжёлого взгляда и той осторожности, которая появилась у него позднее. Его глаза светились живым, открытым любопытством. Казалось, ничто не могло нарушить его покой. Пока в зал не вошла она. Я застыла. Девушка была настолько похожа на меня, что я на мгновение перестала понимать, где нахожусь. Простое платье цвета утреннего неба, тёмные волосы, свободно спадающие по плечам. Ничего вычурного, ничего нарочитого. Она казалась воздушной и лёгкой, словно само дыхание весны.

С её появлением будто изменилось всё пространство вокруг. Молодой Лавренций поднял голову и замер. Этот момент не нуждался в словах. Удивление, восхищение, неуверенность — всё читалось на его лице. Словно он внезапно увидел то, о чём даже не смел мечтать. Девушка подошла ближе и мягко улыбнулась.

— Добрый день! Я Ларини дер Волтер, а вы тот самый Лавренций? Отец говорил, что вы лучший из выпускников Академии. Я безмерно рада, что именно вы будете меня консультировать.

Он попытался ответить, но голос сорвался. Я почти невольно ощутила его смущение — настолько чистым и искренним оно было.

— Я… да. Но это явное преувеличение.

Она рассмеялась. Светло и тихо. И в этот момент стало ясно: он пропал.

Картина сменилась. Теперь перед нами раскинулся пёстрый осенний сад. Листья кружились в воздухе и опадали к ногам, укрывая землю разноцветным ковром. Ларини стояла под старым платаном, сложив руки перед собой. На этот раз её лицо было серьёзным. Напротив неё находился молодой мужчина — высокий, сильный, уверенный в себе. Его рука лежала поверх её ладони. Лавренций стоял чуть поодаль. Он, кажется, всё понял ещё до того, как услышал её слова.

— Мы объявим о помолвке весной, — тихо сказала Ларини.

Она не смотрела на Лавренция, но он кивнул. Молча улыбнулся — слишком ровно и спокойно. Осчастливленная любовью Ларини не заметила ничего странного.

— Это… замечательная новость.

Голос Лавренция звучал ровно, но в его глазах бушевал пожар, сжигавший его заживо. Я почувствовала эту боль так ясно, будто всё происходило со мной. Он не ушёл, не закричал, не потребовал объяснений. Просто принял её выбор. И в этом принятии уже таилась тень будущего.

Новая вспышка перенесла нас в другое воспоминание. Комната была наполнена мягким золотистым светом. Ларини сидела в кресле, держа на руках младенца. Маленькая девочка тихо спала в объятиях матери.

Я шагнула ближе. В груди что-то болезненно сжалось, а дыхание стало прерывистым.

Я смотрела на неё — крошечную, туго завёрнутую в пелёнки, с тёмным пушком волос и закрытыми глазами. Именно такой, какой я была на семейных фотографиях, которые мама показывала мне множество раз. Ларини улыбалась, глядя на дочь. На меня.

Она улыбалась той самой улыбкой, которую я каждый день видела в зеркале, но никогда не задумывалась, от кого она мне досталась. Молодой Лавренций стоял рядом. Он боялся подойти.

— Подержите её, — неожиданно предложила Ларини.

Он отшатнулся.

— Я не…

— Она не разобьётся, — мягко ответила Ларини.

Он взял ребёнка так осторожно, будто ему доверили хрупкий артефакт древней эпохи. И в этот момент я увидела, как он изменился. В его глазах мелькнуло нечто особенное. Не влюблённость — что-то совсем другое. Это было похоже на обещание. Он смотрел на маленькое личико и, кажется, уже тогда понимал, что отдаст ради этого ребёнка всё. Даже если не имеет на это права.

Картинка снова сменилась. На этот раз воспоминание было мрачным. Тёмное помещение с высокими сводами оказалось измазано грязью и кровью. Повсюду лежали тела, пронзённые мечами и магическими заклинаниями. Лавренций стоял спиной к другу детства, удерживая магию наготове. Вокруг виднелись входы в туннели. Из них ещё недавно появлялись жуткие существа с зубастыми пастями и кровавыми провалами вместо глаз, но теперь их поток почти иссяк.

— В тот день я стоял спиной к тому, кто был мне ближе брата, — заговорил Лавренций. — И не мог перестать бороться с собой. Это и привело к беде.

Только сейчас я осознала, что слышу его настоящий голос. Он сопровождал воспоминание, словно магистр стоял рядом и рассказывал мне о каждом увиденном мгновении.

В помещение вошёл силуэт. Высокая, худощавая фигура взмахнула рукой, и обоих мужчин разбросало по залу. Лавренций ударился спиной о неровную стену, а его напарник потерял меч и упал у ног чудовища.

— Смятение поглотило мой разум всего на доли секунды, но этого оказалось достаточно, чтобы я не успел защитить друга и соратника. Самого родного и самого ненавистного человека в мире.

В голосе профессора звучала старая боль. А ещё — ярость, которая, казалось, за долгие годы так и не угасла.

— Мысль о том, что портал освободит меня и мою любимую от необходимости быть порознь, затуманила сознание. Я быстро сумел побороть эти мысли, но, увы, слишком поздно.

Чудовище уже вспороло глотку его другу. А его любимая стала вдовой.

— В тот день я предал не только твоих родителей, но и самого себя.

Я была потрясена увиденным. К горлу подступила тошнота, но сказать хоть слово я не успела.

Картинка вновь сменилась. Ветер, гроза. Небо над поместьем было тяжёлым, свинцовым. В коридоре слышались быстрые, напряжённые шаги. Лавренций вошёл в комнату Ларини. Она стояла у окна. Лицо было бледным, глаза заплаканными.

— Они уже идут, — спокойно сказала она.

— Кто?

Ларини посмотрела на него. В её глазах читался не страх, а смирение и какое-то пугающее знание. Ощущение того, что она давно приняла нечто неизбежное, ударило по мне сильнее, чем само осознание правды.

— Я видела это много раз. Слишком много. Если бы ты знал, что я делала, чтобы всё изменить… Но у меня не получилось.

Лавренций подошёл ближе.

— Скажи, что ты имеешь в виду.

Она покачала головой.

— Будущее неумолимо. Но есть лазейки. Через них можно провести судьбу. Вот только какой ценой…

Лавренций смотрел на неё так, словно хотел встряхнуть, заставить говорить яснее.

— Говори прямо.

— Они хотят её, — ответила Ларини.

Где-то в глубине дома заплакал ребёнок. Лавренций сжал кулаки.

— Я уничтожу любого, кто приблизится.

— Нет.

Её голос стал твёрже.

— Ты не понимаешь. Это не убийцы. Это силы. Древние. Они уже плетут сеть.

— Тогда мы спрячем её.

— Мы не сможем спрятать её здесь.

Ларини сделала шаг к нему.

— Есть только один путь.

Он посмотрел на неё с нарастающим ужасом.

— Нет.

— Да.

Молния осветила комнату.

— Ты должен вывести её.

— И тебя.

— Нет.

Он схватил Ларини за плечи.

— Ларини, не смей.

Впервые за всё время она позволила себе проявить слабость. Её пальцы дрожали.

— Если я уйду, они пойдут за нами. Если я останусь… они закончат здесь.

Лавренций понял. И возненавидел это понимание.

— Ты просишь меня…

— Спасти её. Ты хочешь искупить своё предательство? — неожиданно спросила Ларини.

Он не ответил. Ответ был слишком очевиден.

— Тогда докажи это.

Коридоры особняка наполнялись дымом. Огонь лизал стены, пожирая всё на своём пути. Лавренций ворвался в детскую. Служанка держала малышку на руках. Я сразу узнала её. Сложно не узнать человека, которого всю жизнь зовёшь мамой.

— Всё готово? — спросил Лавренций.

Служанка кивнула, хотя её лицо было белее мела.

— Госпожа…

— Делай только то, что я говорю.

Он открыл проход в стене.

Я смотрела, как маленькое тельце прижимается к груди женщины. В дверях появилась Ларини. Она не выглядела испуганной. Только решительной. Подойдя к ребёнку, Ларини поцеловала её в лоб. Прошептала что-то, но слов было не разобрать.Затем она подняла взгляд на Лавренция.

— Обещай.

— Обещаю.

— Не позволишь тьме коснуться её.

Ларини положила ладонь ему на грудь.

— Прости.

За что? За то, что выбрала другого? За то, что оставляла его? За то, что знала всё заранее? Лавренций не успел спросить. Она отступила на шаг.

— Иди.

Он кивнул, в последний раз посмотрел на неё и скрылся в проходе.

Мир начал обретать привычные очертания. Я почувствовала, что мои пальцы всё ещё сжимают ладонь Лавренция. Я вернулась в настоящее. По щекам текли слёзы, а во рту появился металлический привкус крови. Кажется, я прокусила губу. Пепел медленно осыпался с руки профессора. Он ничего не говорил. Ни оправданий, ни просьб о прощении. Только тишина. И в этой тишине всё и так было слышно. Теперь я знала, кто он для меня. И кто я для него. Но самое важное — я наконец поняла, какой ценой была сохранена моя жизнь. Лавренций медленно отпустил мою руку.

Впервые за всё время он не выглядел магистром. Не был профессором, который мог одним взглядом заставить студентов замолчать. Сейчас передо мной сидел просто мужчина, который однажды решил спасти ребёнка любимой женщины. Даже если этим выбором обрёк себя на вечное раскаяние.