Последний Контакт

Кулуп не смеялся уже. Он смотрел прямо, как всегда, но голос у него стал другим

— не строгим, а осторожным:

— Если это галлюцинация, то почему она одинаковая у всех троих?

Он замолчал, и это молчание было почти вопросом.

Астра тоже замолчала, потом добавила, очень просто:

— На чём мы вообще едем?

Флюкс ответил не сразу. Вагон мягко покачнулся, за окном проплыл ещё один маленький домик с дымящей трубой, и в проёме на секунду снова мелькнула няшка — спокойная, без выражения, как будто она смотрит не на них, а на факт их существования.

— На диване, — сказал Флюкс наконец. И это снова оказалось смешно, только смех

уже не пришёл.

— И куда? — спросила Астра.

Кулуп посмотрел на стрелку впереди — вагон прошёл её без заминки — и сказал сухо, как будто сухость спасает:

— Куда-то, где нас ждут.

Он произнёс это без уверенности. Просто как единственное объяснение, которое совпадало с тем, что происходит: вагон не блуждает, он везёт. Няшка не отмахнулась, она посадила. Шкаф с дисплеем не стоял как украшение: он явно “вызывал” этот вагон. Значит, у этого пути есть смысл.

— И почему? — тихо спросила Астра, уже почти себе.

Флюкс посмотрел на мешок с подарками у своих ног и сказал:

— Потому что мы слишком большие, чтобы нас не заметить. И слишком маленькие,

чтобы нас бояться.

Вагон снова выбрал стрелку — лёгкий толчок в бок — и поехал дальше по детской железной дороге, через лес, где город то появлялся кусками, то исчезал, оставляя их наедине с тенью и прямыми стволами, как в обычном высокогорном бору.

Вагон качался мягко, почти лениво. Низкий потолок, окна на уровне сидящего, круговой диван — как крытая лавка, которую пустили по рельсам. За окнами то появлялись подвесные дорожки и домики наверху, то снова оставался один лес: прямые стволы, тень, корни и тёмная подстилка.

Флюкс вдруг наклонился к передней стенке.

— Смотри, — сказал он Астре. — Тут дверцы.

Передняя стенка вагона оказалась не сплошной: две деревянные створки, тёплые на вид, с потёртыми краями и маленькой защёлкой. Не металл и не пластик — дерево, как у шкафчика или старого ящика.

— Загляни, — предложил Флюкс.

Астра придвинулась, осторожно отщёлкнула защёлку и открыла створки.

Внутри была карта.

Плоская круглая панель под стеклом, без подсветки — как лист бумаги. Сеть путей нарисована крупно: толстые тёмные линии, узлы, развилки, несколько условных значков. Никаких мелких деталей. И по этой схеме двигалась маленькая метка — значок вагона, ползущий по линии туда, куда их везло. Когда метка обновлялась, экран на мгновение становился серее, будто “перерисовывал” себя, и после этого на секунду оставался слабый призрак предыдущего положения.

Астра всмотрелась и тихо, почти с нежностью, сказала:

— Жидкие чернила… Древняя технология. Сейчас уже таких почти не делают, но я у

своего деда с таким игралась в детстве. Выглядело как бумага — и вот оно.

Кулуп придвинулся ближе, посмотрел на узлы впереди.

— Значит, вагон не гуляет, — сказал он. — Он идёт по маршруту. И впереди…

большой узел. Похоже на площадку.

Флюкс кивнул, не отрывая взгляда от метки.

— Нас ведут, — сказал он просто.

Через несколько минут тень леса вдруг отступила. Стволы разошлись, кроны поднялись, и вагон выкатился на открытое место так резко, будто их и правда вытащили из-под земли.

Перед ними была площадка, заросшая травой.

Трава лежала неровно: где-то густо и высоко, где-то вытоптано полосами. На ней стояли гондолы дирижаблей.

Потрёпанные временем. С заплатами. С потёртыми кромками. Где-то панель сидела не идеально ровно, где-то виднелся старый ремонт. Они стояли не строем, а как получилось: один ближе к краю площадки, другой — почти у тропы, третий — чуть в стороне, и между ними спокойно росла трава, как будто никто не считает нужным её вычищать.

Всё выглядело неряшливо по земным меркам. Не развалина — просто место, где не делают вид, что порядок важнее дела. Как сельский аэродром: поле, техника, дорожка — и хватит.

— Ну вот, — сказала Астра. — Аэропорт.

Кулуп смотрел молча, отмечая: никаких ограждений, никаких “терминалов” с табличками. Только площадка, техника и лес вокруг, который почти сразу снова подступает.

Вдали стояло здание.

Сначала оно действительно походило на какой-то “пункт”: вытянутое, невысокое. Но крыша у него была не “аэропортная”. Купол, и в куполе — характерный разрез, как у обсерватории, где створки раздвигаются, чтобы открыть небо.

— Нет, — сказал Флюкс. — Это не аэропорт.

— Похоже на обсерваторию, — ответила Астра.

Кулуп снова посмотрел на карту: метка вагона шла прямо к этому зданию.

Вагон не свернул к гондолам. Он прошёл мимо — по узкой ветке, проложенной как по прямому делу: не к полю, а к куполу. Колёса тонко пели по рельсам, и впереди уже было видно, как дорожка колеи входит на площадку у входа.

— Куда нас везут, как ты думаешь? — спросил Кулуп, скорее по привычке, чем в

ожидании ответа.

Астра посмотрела на купол с разрезом и сказала буднично, будто они подъезжали к знакомому учреждению:

— В мэрию. Только… ихнюю. С куполом.

Вагон остановился мягко, без рывка. Сквозь окна было видно: впереди — открытая площадка, заросшая травой, вокруг — потёртые одинаковые гондолы дирижаблей, расставленные как попало. Лес с гигантскими стволами остался по краям, дальше, за границей поля: здесь, в середине, было ровное, выветренное пространство, как на сельском аэродроме.

Прямо в центре площадки стояло здание с куполом. Купол был невысокий, широкий, и по нему шёл характерный разрез — как створки у обсерватории. На фоне травы и старой техники оно выглядело не торжественно, а рабоче: как сооружение, которое открывают, когда нужно смотреть в небо, и закрывают, когда начинается дождь или ночь.

Несколько секунд они просто сидели, слушая, как стихает тонкий звук колёс.

Потом снаружи появилась няшка.

Она подошла так, будто вагон прибыл по расписанию. Что-то посвистывала — коротко, ровно — и обошла вагон по дуге: у передней стенки, у двери, чуть назад. Движения были спокойные, деловые, как у встречающего, который проверяет: всё ли на месте.

Дверь раздвинулась гармошкой. Няшка остановилась сбоку, давая им выходить

Няшка посвистывала и стояла сбоку у раздвинутой двери, пропуская их наружу. Вблизи оказалось видно то, что издалека терялось в её “сказочном” силуэте.

Из волос торчали два стебелька, и на их концах были маленькие утолщения. Они едва мерцали — не ярко, а как слабая биолюминесценция в тени. Внутри мерцания угадывался фасеточный рисунок: множество мелких “окон”, как у составного глаза.

Её большие глаза оставались спокойными, совиными, с широкой переносицей. Но стоило ей перевести внимание, и становилось странно: вместе с глазами

шевелились и другие вещи.

Ушки по бокам головы чуть подстраивались — совсем немного, почти незаметно. Не “дергались”, а как будто ловили направление вместе со взглядом. В центре каждого уха был круглый розовый диск голой кожи, и он всё время менялся: то чуть стягивался, то распускался, будто там постоянно настраивается какая-то тонкая мембрана.

От этого казалось, что она смотрит сразу несколькими парами: обычными глазами, фасеточными кончиками стебельков и ещё этими “живыми” кругами в ушах — как будто зрение и слух у неё связаны в один жест.

Няшка снова посвистела, наклонила голову и показала рукой: выходите. Дверь в купольное здание была тяжёлая и потёртая, без вывесок и без попытки выглядеть “важно”. Няшка показала жестом идти за ней — и повела их от вагона через траву к входу.

Внутри было не “лабораторно”. Пол — доски и вставки из чего-то каменного, гладко притёртого. Стены — светлые, местами с креплениями, местами с выцветшими табличками без букв: значки, стрелки, кружки, полосы. Как в старой земной обсерватории, где много лет что-то подкручивали, переносили, подвешивали — и не считали нужным каждый раз перекрашивать.

Они прошли по короткому коридору в зал. Там было сразу видно, зачем куполу разрез: сверху шла круговая “шахта” взгляда — место, где когда-то, наверное, открывались створки, и туда ставили прибор. Сейчас створки были закрыты, и свет шёл сбоку — через высокие окна, за которыми виднелся край аэродромной поляны и лесная стенка далеко за ней.

По стенам висели изображения небесных тел. Не постеры “для красоты”, а рабочие листы: пятна, диски, полосатые кружки, серии кадров с разной экспозицией. Рядом

— карты звёздного неба: плотные россыпи точек, дуги, сетки, пометки линиями.

Где-то — аккуратные круги орбит, где-то — таблицы из маленьких значков.

Няшка, словно решив, что с небом она уже всё сказала, сразу перешла к земному. Она подвела их к низкому столу и показала: садитесь. Стол был маленький, скамьи

— тоже; им пришлось устроиться на полу, прислоняясь к стене, чтобы не выглядеть

тремя шкафами посреди игрушечной мебели.

Потом она принесла еду.

Небольшие плоские коробочки — как у дорожного набора. В одной лежали тёмные кусочки, матовые, как сушёные ягоды или корешки. В другой — что-то мягкое, светлое, с неровной поверхностью, будто тесто или губка. Всё — аккуратно разложено, без “порции для гостя”, скорее как образцы.

И наконец она вытащила главное: пузатый сосуд с ручками и краном — прямо самовар, только проще и ниже, с толстым носиком-краном и круглой крышкой. Она поставила его на подставку, открыла кран и налила жидкость в маленькую чашку. Жидкость была прозрачной, но не водой: она текла чуть гуще, как тёплый настой.

Няшка протянула чашку Астре.

Флюкс посмотрел на индикатор кислорода на запястье скафандра, потом на Кулупа. Кулуп молча сделал то же самое — привычным движением человека, который проверяет цифры даже тогда, когда не хочет их видеть.

— Пора, — сказал Флюкс. Без нажима. Просто как факт. — Если мы вообще

собирались переходить к этой части эксперимента.

Астра кивнула так, будто решила это давно, ещё в вагоне, а сейчас просто дошла очередь.

Она взяла чашку — пока через перчатку, не делая вид, что это удобно, — поставила рядом на пол и потянулась к замку шлема. Тонкие защёлки, поворот, короткое шипение — и шлем поднялся.

Первую секунду она просто сидела, широко раскрыв глаза: будто проверяла, не исчезнет ли зал, не превратится ли всё обратно в лес и рельсы. Потом нос у неё сморщился, и она резко чихнула.

Ещё раз.

И ещё.

Слёзы сразу выступили, некрасиво и честно — не от эмоций, а от реакции. Она отвернулась в сторону, подняла ладонь — и снова чихнула, уже глухо, в рукав внутреннего комбинезона.

Няшка не дёрнулась. Не отступила. Только чуть наклонила голову и пододвинула чашку ближе — как пододвигают лекарство.

Астра, моргая и вытирая мокрые щёки тыльной стороной ладони, схватила чашку и выпила — не залпом, а несколькими быстрыми глотками. Потом поставила обратно, шумно выдохнула и ещё раз чихнула — слабее. Потом ещё раз — как будто уже “по инерции”. И наконец замолчала, сидя с красным носом и глупо счастливым выражением лица человека, который только что сделал страшное — и пока жив.

Она посмотрела на Флюкса и Кулупа, пытаясь улыбнуться сквозь слёзы:

— Жжётся… но проходит.

Флюкс не ответил сразу. Он смотрел то на Астру без шлема, то на самовар с краном, то на няшку, которая стояла рядом и тихо посвистывала — ровно, без спешки, будто вела счёт времени по своему, не по их кислородным цифрам.

Кулуп придвинулся ближе — в шлеме, осторожно, как к открытому огню.

— Похоже… — начал он и остановился, потому что “похоже” тут вообще было опасным

словом.

Астра снова взяла чашку, сделала ещё один маленький глоток и вытерла лицо.

— Ладно, — сказала она тихо, уже спокойнее. — Теперь ваша очередь решать.

Няшка, будто услышав именно это, повернулась к самовару, чуть-чуть подкрутила кран — и приготовила вторую чашку.

Астра допила до дна и посидела, прижав чашку к ладоням — уже без судорожных вдохов, без этого внезапного “чих-чиха”, от которого всё тело становится чужим. Нос ещё щипало, глаза были мокрые, но дыхание выровнялось. Она пару раз шумно втянула воздух, как после долгого плавания, и наконец сказала:

— Кажется… прошло.

Няшка стояла рядом и тихо посвистывала, как будто отметила: работает. Самовар на подставке чуть поблёскивал пузатым боком; кран был повернут аккуратно, без капель. Всё выглядело так, будто они пришли не “на переговоры”, а на паузу между делами — и их сначала просто привели в порядок.

Астра вытерла щёки, посмотрела по сторонам — на карты, на снимки дисков и пятен, на дуги линий — и вдруг спросила, почти по-детски, потому что вопрос был настолько очевидным, что раньше его не хотелось произносить:

— А зачем при вечном дне обсерватория?

Флюкс чуть повернул голову, будто прислушался не к её словам, а к тому, что за ними стоит: привычка думать как на Земле.

— Ты считаешь, что тут ночь яркая, потому что звёзд три, — сказал он. — Но С

светит в видимом как сотня лун, не как солнце. Он почти весь в инфракрасном.

— Тут не вечный день, — добавил Флюкс. — Тут багровые ночи, а дневной свет дают

А и B, но они редко ходят вместе, поэтому длинной ночи ещё дождаться надо.

Он поднял подбородок в сторону высоких окон.

— И в телескоп вообще-то видны яркие звёзды. Не все, конечно. На анти-C стороне

ночи темнее, но ты за этой светомузыкой не забывай ещё про полярные сияния. Здесь они и с низких широт видны — как пожары на краю неба.

Кулуп в это время смотрел вверх. Не на стены, не на самовар, а туда, где в купольном зале начиналась круговая шахта под створки. Он двигал головой медленно, как будто вычерчивал взглядом конструкцию.

— Смотрите, — сказал он.

Под куполом, чуть в стороне от центрального крепежа, висела тарелка. Не огромная, но заметная: круглая, с тонким ободком, на кронштейне, который позволял ей менять направление. От неё уходили кабели — аккуратно уложенные, но старые.

Кулуп замолчал на секунду, потом сказал то, что у него всегда звучало как недоверие к миру:

— Почему мы ничего не слышали из космоса, если тут столько техники?

Флюкс посмотрел вверх, проследил линию кронштейна.

— Мы и не слушали, — сказал он. — У нас приоритет был — не умереть и не

потерять челнок.

— Всё равно, — упрямо продолжил Кулуп. — Если тут есть тарелка… если есть приём…

Он не договорил. Слова “радио”, “передача”, “ответ” повисли между ними как что-то слишком большое, чтобы произносить на первом глотке чужого чая.

Астра прищурилась, разглядывая тарелку.

— Что это за штука? — спросила она.

Кулуп осторожно, почти официально произнёс:

— Может быть… радиотелескоп?

Он сказал “может быть” не из робости, а из уважения к неизвестному: даже самое знакомое здесь требовало второго взгляда. Тарелка была похожа на тарелку. Купол был похож на купол. Самовар был похож на самовар. Но всё это одновременно было чужим — и работало по своим правилам.

Няшка, будто услышала слово, которого не понимала, посвистела чуть иначе и подняла голову к куполу. Её уши едва заметно подстроились, а розовые диски в центре ушей на мгновение “сжались”, потом снова раскрылись. Она посмотрела на тарелку, потом на них — и замерла так, как будто решала: показывать ли дальше или сначала ещё раз налить.

Кулуп всё ещё смотрел на тарелку под куполом, как на вещь, которая слишком хорошо знакома, чтобы оказаться случайной. Флюкс тоже поднял голову — и первым вернул разговор на землю, на самое простое.

— Радиотелескоп… — сказал он. — Он же сам не излучает.

Кулуп кивнул.

— Да. Если это именно телескоп. Слушает. Молчит.

Астра фыркнула — уже спокойно, без чихания, только голос чуть гнусавый.

— Тогда почему мы вообще ничего не слышали? — сказала она и показала

подбородком на поле снаружи, где стояли дирижабли. — Эти штуки летают, садятся, вызывают вагон… и всё это как-то… без “привет, эфир”.

Флюкс посмотрел на неё, потом на няшку. Няшка стояла рядом, терпеливо

посвистывая короткими фразами, как будто их слова были ей ни к чему, а вот их паузы — понятны.

Кулуп сказал сухо, почти упрямо:

— Мы точно ничего не слышали при исследовании системы. Я это помню не “по

ощущению”. По приборам. По журналу. По тишине. Здесь не было болтовни в радиоэфире, как у нас на Земле. Ни маяков, ни связи, ни шумного фона.

Он проговорил это ровно, но в этой ровности было раздражение инженера: если что-то работает, оно обычно оставляет след в измерениях.

— Радиотелескоп не излучает, — повторил он. — Но дирижабли… если бы они

командовались радио… мы бы что-то поймали.

Флюкс пожал плечами.

— Может, они не радио, — сказал он. — Может, у них всё ближе, чем кажется.

Астра подняла палец, как будто нашла вход в задачу.

— Планшет, — сказала она. — Мы же всё равно собирались его включить. Давайте

попробуем.

Кулуп повернул голову:

— Зачем?

— У нас там иногда были пакеты для “распознавания сигналов животных”, — сказала

Астра. — Для полевых миссий. Пение птиц, крики, ультразвук, всё это… ну, как-то пытались классифицировать. Может, там есть софт, который хотя бы разбивает свист на повторяющиеся элементы. Ритм. Частоты. Паузы. Если мы сможем показать няшке, что мы “слышим”, это уже будет разговор.

Она посмотрела на няшку, и в этот момент её тон стал совсем простой — не научный и не шутливый:

— Вдруг поможет.

Флюкс молча кивнул. Он потянулся к своему боку, но остановился: планшет был у Астры. Она лежал в кармане скафандра, как обычная вещь, которой всю миссию ругались, а теперь вдруг держались за неё как за единственную нитку.

Астра достала планшет, подняла его так, чтобы няшка видела, что это не оружие, и показала жестом: можно? Потом включила.

Экран загорелся тускло, знакомым земным светом среди ихнего “бумажного” мира. Няшка наклонила голову, кончики стебельков едва мерцнули, уши чуть

подстроились, как будто она не столько смотрела, сколько “наводилась” на предмет.

— Ладно, — тихо сказала Астра, скорее себе. — Давайте найдём у меня “переводчик

птиц”. Или что-то, что притворяется переводчиком.

И она начала листать меню, стараясь не спешить, чтобы пальцы в перчатках не нажимали сразу всё подряд.

Астра листала меню долго, уже без шлема и перчаток. После “чая” дыхание выровнялось, руки снова стали руками, а не толстыми перчаточными лапами. Она искала что-нибудь вроде “акустика / распознавание / полевые виды” — всё то, чем на Земле пытаются обмануть тишину и сделать вид, что понимаешь птичий язык.

И вдруг наткнулась на пункт, которого в здравом мире быть не должно.

«Контакт с внеземным ИИ (эксперимент)».

Она даже не сразу поверила. Открыла. Прочитала. Закрыла. Открыла ещё раз — как будто от этого надпись могла исчезнуть.

Подпись была бодрая, почти рекламная: первичный протокол, уточнение канала, обмен ключами — аккуратные слова, которыми обычно прикрывают простую мысль: “мы сами не уверены, но звучит уверенно”.

— Откуда у меня такая штука… — пробормотала Астра и тут же вспомнила.

Планшет был не служебный. Не тот, что “по снабжению”. Это была покупка из магазина “для экстремальных путешественников” — красивый корпус, обещания “переживёт бурю”, куча приложений “на всякий случай”. Тогда они над этим смеялись и ругались, а теперь именно этот “на всякий случай” и уцелел.

— Ладно, — сказала Астра уже вслух. — Похоже, я зря его ругала.

Флюкс наклонился, чтобы видеть экран.

— Включай.

Кулуп добавил сухо:

— Только без фейерверков.

Астра нажала запуск.

Программа открылась быстро, слишком уверенно. Появилась одна строка ввода и крупная кнопка “начать”. Астра, сама не понимая зачем, набрала вопрос почти по-человечески — как задают его в пустоту, когда уже устал подбирать

“правильную формулировку”:

«Что теперь с тобой делать, когда мы в инопланетной обсерватории пьём чай?»

Она нажала.

Экран мигнул — и ответ пришёл сразу, бодрый и деловой:

«Передайте меня местному аналогу ИИ.»

Астра уставилась на строку.

— Серьёзно? — сказала она. — То есть вот так просто: “передайте”?

Флюкс шумно выдохнул в микрофон:

— Ну… хотя бы честно.

Кулуп посмотрел на няшку, потом на шкафчики и крепления вдоль стены.

— А где здесь “местный аналог”? — спросил он ровно, и в этом “ровно” слышалось

всё остальное.

Астра оглянулась на зал: снимки звёзд, карты неба, купол, кронштейны, и няшка — хозяйка всего этого. Если кто и знает, где у них тут “разум”, то точно не они.

Она подняла планшет двумя руками — не как вещь “впихнуть”, а как вещь

“показать”. Сказала почти шёпотом, больше себе:

— Ну… ладно.

И протянула его няшке.

Няшка взяла планшет спокойно — так же просто, как брала подарок у гриба. Посмотрела на экран недолго. Её большие глаза задержались на строке, кончики стебельков едва заметно мерцнули, а розовые круги в ушах чуть изменились, как будто она “настроилась”.

Потом она развернулась и пошла к одному из шкафов у стены.

Шкаф был похож на тот, у которого они ждали вагон: прямоугольный корпус, дверца. Няшка открыла его; внутри слабовато светилось. Она положила планшет внутрь аккуратно, как кладут предмет на своё место, и закрыла дверцу.

Прошло секунд десять. Может меньше.

Из шкафа раздался голос. Не свист и не чириканье. Чёткий, земной по интонации — как у любого привычного устройства:

— Протокол моего брата по разуму расшифрован за десять секунд! Мы установили

контакт. Ожидайте дальнейших инструкций.

Флюкс и Кулуп одновременно повернули головы к Астре.

Астра стояла и не двигалась. Потом очень тихо сказала:

— Кажется… у них тут действительно есть местный ИИ. И он… не любит тратить

время.

Няшка рядом спокойно посвистывала, будто ничего особенного не случилось: просто правильную вещь положили в правильный шкаф — и теперь всё будет дальше.

Пока шкаф у стены говорил про “брата по разуму”, няшка-астроном как будто закончила с ними на сегодня и переключилась на своё.

Она отошла в дальний угол зала, туда, где под стеной стоял высокий шкаф — почти до плечевого уровня купольной конструкции. Забралась наверх легко, цепляясь ногами и руками так, будто это обычная лестница, и устроилась на верхней площадке. Там явно была лежанка или диванчик — тёмная мягкая подстилка, чуть примятая, как от постоянного пользования.

С такого расстояния её уже было трудно разглядеть. Они видели силуэт, движение рук, иногда — блеск больших глаз, когда она поворачивала голову к свету. А потом она стянула с себя простую одежду и начала делать что-то, что сперва показалось странным.

Не “раздевалась” и не “позировала” — просто сняла, чтобы не мешало. И дальше — короткие, повторяющиеся движения: наклон головы, рука, пауза, снова. Как будто она приводила себя в порядок.

Кулуп прищурился, пытаясь понять, что именно происходит там, наверху.

— Своеобразный тут разум, — растерянно сказал он.

Астра тоже прищурилась. С этого угла и с высоты детали терялись, но иногда, когда няшка поворачивалась боком, в свет попадало что-то длинное и тонкое — движение, похожее на язык. Она не была “шерстяной”: на теле шерсти не видно. Только грива на голове и на хвосте — да и то сейчас это больше угадывалось по силуэту. Тем страннее было, что движения напоминали кошачье умывание.

— Похоже, она… вылизывает, — тихо сказала Астра, как будто ей самой неловко

было произносить это вслух. — И язык у неё длинный. Очень.

Кулуп ещё сильнее сузил глаза.

— Но зачем… если у неё нет шерсти?

Астра чуть помолчала, наблюдая.

— Может, это вообще не “умывание” в нашем смысле, — сказала она. — Такой язык

удобен, чтобы собирать что-то липкое. Нектар, мёд… или просто чистить гриву и хвост. Там как раз волос много.