Наследство с проблемами, или Дракон в моей оранжерее

50.1

Он медлит. Я чуть прикусываю его нижнюю губу, и тогда его рука ложится на мой затылок, лишая возможности отстраниться или перевести дыхание, а язык врывается в мой рот, окончательно обезоруживая.

Я прижимаюсь к нему всем телом, пытаясь впитать его жар. Кайан целует так, словно он ждал этого всю жизнь.

Шадхар подхватывает меня за талию и одним движением сажает на край стола. Все, что стояло там, падает на пол. Слабо мелькает мысль, целы ли пузырьки, но я не могу на ней сосредоточиться.

— Все целое, — шепчет мне в губы Кайан, отстраняясь и обхватывая мое лицо ладонями.

— Если ты сейчас скажешь, что мы снова не в себе, или кто-то пьян, или еще какую-то ерунду…

Мои ладони скользят по его шее, груди, животу. Ниже, к пряжке на штанах.

— Не дождешься, — рвано выдыхает Кайан.

Он перехватывает мои руки и прижимает их к столу по обе стороны от меня. Золото в его глазах горит так ярко, что, кажется, может ослепить. Ладонь Кайана скользит по моей ноге, собирая юбку. Горячие пальцы касаются кожи над чулком и поднимаются выше.

Я невольно развожу колени, позволяя ему встать между ними, и чувствую, как он напрягается от этого движения. Сквозь одежду его возбуждение прижимается туда, где уже пульсирует желание.

Дыхание сбивается окончательно. Я хочу чувствовать его, я хочу касаться каждого миллиметра его тела, я хочу его прикосновений, хочу видеть, как он теряет самообладание.

Мои пальцы все же добираются до пряжки и справляются с хитрой застежкой. Из груди Кайана вырывается рык, от которого по телу пробегают мурашки, а низ живота наполняет жар.

Всего лишь мгновение, словно последняя попытка удержаться над пропастью, — и Кайан резко поднимает меня со стола. Я обхватываю его бедра ногами. Два шага. Два вздоха, не размыкая губ. Кайан опускает меня на кровать и оказывается сверху.

Мои ладони ложатся на обнаженную грудь. Под пальцами перекатываются напряженные мышцы, бьется сердце. Я тянусь руками вниз, пытаюсь стащить с него брюки, которые ни черта не поддаются.

Кайан коротко смеется, однако смех обрывается, когда я прикусываю кожу у него на шее. В ответ получаю укус уже от него. Его клыки легко царапают нежную кожу, которую он тут же зализывает влажным прикосновением языка.

Шадхар одним рывком стягивает брюки с бедер и, не дожидаясь, пока они упадут, принимается за мое платье. Пуговицы легко сдаются под пальцами Кайана, а каждый открывающийся кусочек моего тела тут же оказывается покрыт поцелуем.

Когда губы шадхара обхватывают вершинку груди прямо через ткань, я выгибаюсь, не сдержав стона. Кайан тут же повторяет это, но с другой грудью, уже настойчивее, будто хочет снова услышать этот звук. Платье оказывается где-то внизу следом за брюками.

Кайан отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня. В его взгляде нет ни прежнего терпения, ни желания скрыть, что он обо мне думает. Он откровенно следит за тем, как напрягается вершина груди под влажной тканью, проводит по ней большим пальцем.

От сорочки шадхар избавляется еще быстрее. Смущение во мне успевает вспыхнуть, но гаснет под его золотым взглядом. На скулах Кайана проступают тонкие лазурные чешуйки. Я вижу, как он борется сам с собой, удерживая зверя в узде.

— Тебе страшно? — хрипло спрашивает он.

— Это очень красиво, — честно отвечаю я, касаюсь чешуи на его скуле, провожу большим пальцем по краю нижней губы.

Что-то в его взгляде меняется.

Кайан обхватывает меня за бедра и рывком притягивает к себе. Я вскрикиваю, когда его рот снова накрывает мою грудь. Теперь в его ласках почти не остается осторожности. Он сжимает меня ладонью, дразнит языком, прикусывает, заставляя выгнуться от удовольствия, граничащего с болью.

Его рука опускается по моему животу, пальцы скользят между ног поверх белья. Я замираю от первого прикосновения, но Кайан не останавливается. Проводит по влажной ткани снизу вверх, надавливает именно там, где желание пульсирует сильнее всего, и у меня вырывается еще один стон.

Панталоны и чулки улетают ко всей остальной одежде так, что я почти не замечаю этого момента, и я ощущаю пальцы Кайана уже без преграды. Кажется, с моих губ слетает что-то неприличное. Шадхар смеется и повторяет движение.

Я сжимаю ноги вокруг его бедер, но легче не становится. Кайан накрывает мой рот жадным поцелуем, а его пальцы начинают двигаться в одном ритме с языком. Это почти сводит с ума. Черт! Если я до этого думала, что знала мужские ласки в прошлой жизни — я ошибалась.

Удовольствие стягивается внутри тугим узлом, заставляя меня двигаться навстречу каждому движению. Есть я, его руки, его губы и безумное желание принадлежать Кайану.

Я опускаю ладонь между нами и наконец касаюсь его. Шадхар резко втягивает воздух. Мне нравится, что он так реагирует. Нравится понимать: не только он способен заставить меня забыть обо всем. Кайан с глухим ругательством перехватывает мою руку, потом вторую и прижимает обе к подушке над моей головой.

— Пожалуйста, — шепчу я, глядя в горящие золотом глаза.

Кайан качается вперед, заполняя меня там, где я больше всего хотела его почувствовать. Я резко вдыхаю, закусываю губу и зажмуриваюсь. Он замирает, ощущая, как напряглось мое тело.

— Дыши, — тихо шепчет Кайан, едва касаясь губами моей щеки. — Я здесь. Я с тобой.

И я дышу, прижавшись лбом к его плечу. Неприятное жжение постепенно слабеет, сменяясь приятной наполненностью. Обхватываю его ногами и притягиваю к себе, заставляя войти до конца.

Кайан рычит мне в шею. Он движется глубоко, тяжело, и с каждым разом тело принимает его легче.

Впиваюсь губами в его шею, царапаю спину. Он приподнимается, смотрит на меня сверху. Серебряные волосы растрепаны, чешуя покрывает скулы, но Кайан все же держит себя и зверя в руках.

— Не сдерживайся, — шепчу я, касаясь пальцами скулы.

Этого оказывается достаточно. Движения Кайана становятся быстрее, сильнее, я цепляюсь за него, прижимаюсь всем телом, кусаю плечо, когда ощущения начинают быть слишком острыми. Его рука проскальзывает между нашими телами, пальцы находят ставшее болезненно чувствительным место.

Теперь он движется без прежней размеренности, почти грубо, но мое тело уже не сопротивляется. Теперь ощущения похожи на неотвратимую волну, поднимающуюся медленно, чтобы затем всей своей силой обрушиться на меня.

Мир вспыхивает золотом, на несколько мгновений пропадает дыхание. Тело выгибается под ним, мышцы сжимаются, и Кайан накрывает мой рот поцелуем, заглушая стон. Он делает еще несколько резких толчков и следует за мной.

Некоторое время мы не двигаемся. Он утыкается носом в мою шею, я пальцами ощущаю тяжелое биение его сердца и пытаюсь отдышаться.

Потом Кайан осторожно переносит вес на локоть, перекатывается на спину и притягивает к себе, устраивая меня на своей груди.

— Запомни, пожалуйста, — говорит он, перебирая пальцами пряди моих волос, — что бы ни произошло. Я рядом. Теперь навсегда рядом.

И я верю.

Я просыпаюсь в своей комнате, на своей кровати, под своим одеялом. Как и предыдущим утром. Только Бродяги в ногах нет.

Зато есть Кайан, сидящий в кресле у камина. Лучи солнца падают на него, словно чтобы специально подчеркнуть контраст в его волосах. Он без мундира, в простой белой рубашке, как будто просто накинул ее сверху, чтобы это было прилично.

— Кайан? — зову его я.

Он тут же оборачивается и встает с кресла, пересаживаясь ко мне на кровать.

— Снова решил сделать вид, что ничего не было? — сухо спрашиваю я.

Кайан отводит прядь от моего лица и наклоняется, касаясь губ. Я не отвечаю. Сначала хочу правду.

— Ни за что. И в этом тоже есть проблема, — говорит он.

Только Кайан не улыбается, а в глубине его ледяных глаз мелькает какая-то тень, которая пугает даже больше, чем угроза Крауга.

— Не забывай, что лекарство или яд — это зависит от дозы, — произношу я.

— Я буду внизу.

Он снова целует меня и выходит. В груди поселяется противное зудящее чувство тревоги, которое невозможно оттуда выколупать. С каждой минутой, которую я трачу на одевание, оно разрастается все больше и больше. До такой степени, что меня начинает подташнивать.

Потому я спешу. Пару раз расческа выпадает из дрожащих пальцев, и в итоге я просто так переплетаю косу. Самое простое платье, первые попавшиеся чулки, туфли.

Я практически выбегаю из комнаты, спускаюсь по лестнице, привычно перешагиваю скрипучую ступеньку. И в самом низу замираю.

В холле, у входных дверей, стоят трое в военной форме. Один с длинным свитком, один с рукой на рукояти меча и один чуть поодаль с мрачным выражением лица и золотым взглядом.

Кайан стоит перед ними, сложив руки за спиной и расправив плечи, выслушивая, что зачитывает тот, что со свитком.

— …По решению Совета главный шадхар Кайан Рад’Исент отстраняется от ведения дела обвиняемой неары Торн вследствие вступления с ней в компрометирующую его независимое отношение связь, — произносит он. — Вы будете оспаривать это, ноар Рад’Исент?

У меня перехватывает дыхание. Пальцы впиваются в перила. Во рту пересыхает.

“Кайан! Откажись! Прошу тебя!” — мысленно кричу я и молю, чтобы он обернулся, чтобы я могла подать ему знак, чтобы он соврал.

— Не буду, — отзывается Кайан.

В груди все обрывается. Это конец.

— Тогда с этого момента решение вступает в силу. На место шадхара, расследующего дело неары Торн, назначается ноар МакХоллс. Ноар Рад’Исент, покиньте поместье немедленно.

Глава 51

Перед глазами плывет. Несколько мгновений я продолжаю стоять, вцепившись в перила. Наверное, жду, что Кайан все-таки обернется, встретится со мной взглядом и даст понять, что его ответ означает совсем не то, что я услышала.

Он не оборачивается.

Из боковой двери выходит Бенджи, за ним — Марта. Конюх застывает как вкопанный при виде незваных гостей, а экономка останавливается у него за спиной и прижимает ладонь к груди.

— Ноар Рад’Исент, передайте шадхару МакХоллсу все материалы дела, — продолжает человек со свитком. — До особого распоряжения Совета вам запрещено вмешиваться в ход расследования.

Кайан ведет плечом, но больше ничем не выдает недовольства.

— Все в кабинете. Протоколы допросов лежат в верхнем ящике стола, заключения мастеров — в папке на полке.

МакХоллс, высокий и широкоплечий, с длинными седыми волосами, гладко убранными в хвост, подходит к нему. Несколько мгновений они смотрят друг на друга. МакХоллс будто ждет чего-то еще, словно одного решения Совета недостаточно, чтобы Кайан действительно отдал ему дело.

— Не думал, что когда-нибудь увижу, как вы добровольно расстаетесь с полномочиями.

— Не путайте добровольность со способностью понимать приказы, — холодно отвечает Кайан.

— Кажется, с этим навыком у вас есть определенные проблемы.

По выражению лица МакХоллса я понимаю: он знает о том, что произошло в деревне. Возможно, именно поэтому Совет выбрал его. Человека, который ни при каких обстоятельствах не усомнится в приказе.

— Зато вы всегда исполняете распоряжения с большим усердием, — произносит Кайан.

В его голосе появляется знакомая сталь, плечи напрягаются, но сам он не двигается с места. И, что хуже всего, не оборачивается, хотя я точно знаю: он слышит меня. Он всегда меня слышит.

МакХоллс лишь качает головой.

— Надеюсь, ваши доказательства не опираются исключительно на интуицию?

— Надеюсь, вам хватит кругозора и логики, чтобы понять, что именно они доказывают.

Человек со свитком кашляет, напоминая, что Совет требует не обмена любезностями, а выдворения главного шадхара.

— Ноар Рад’Исент, вам надлежит немедленно покинуть Блан-на-Кар, — говорит он.

— Я слышал, — кивает Кайан. — Мне будет нужно несколько минут, чтобы собрать вещи.

Они снова смотрят друг на друга, и я почти чувствую, как между ними искрит воздух. Наконец МакХоллс делает едва заметный знак одному из сопровождающих.

— У вас четверть часа, ноар Рад’Исент.

Кайан наконец оборачивается. Его взгляд встречается с моим, и у меня вышибает воздух из легких: в нем нет ни сожаления, ни раскаяния. Будто все происходящее правильно. Будто именно так и должно быть.

Чтобы подняться по лестнице, ему приходится пройти рядом со мной. Кайан лишь отступает на полшага, чтобы не задеть меня плечом, и продолжает подниматься.

— Кайан, — тихо зову я, оборачиваясь ему вслед.

Он даже не останавливается. Проходит дальше и скрывается в коридоре второго этажа.

Я срываюсь с места следом. Как минимум объяснений я достойна, раз уж он не попытался защитить ни меня, ни себя, ни нас, в конце концов!

— Неара Торн, останьтесь в холле, — летит мне вслед приказ МакХоллса. — Я запрещаю вам разговаривать с ноаром Рад’Исентом.

Останавливаюсь и оборачиваюсь.

— Вряд ли за пятнадцать минут мы успеем сказать друг другу что-то, чего не успели до этого. У нас же связь, компрометирующая беспристрастность шадхара, — бросаю я.

— Вы находитесь под следствием, — жестче произносит МакХоллс. — Вам придется подчиняться моим распоряжениям.

Не знаю, чего в его лице больше: природной надменности или уверенности в моей виновности. Во всяком случае, сомнений там нет.

— Вот как прочитаете хотя бы что-то из материалов ноара Рад’Исента, тогда и будете распоряжаться, — отвечаю я и иду дальше вверх по лестнице.

Дверь комнаты Кайана открыта почти настежь. Я вхожу и на мгновение останавливаюсь на пороге.

Здесь до сих пор пахнет нашей ночью, но кровать уже идеально заправлена, а Кайан уверенными движениями укладывает свои немногочисленные вещи в дорожную сумку. Рубашка. Свернутые брюки. Ремень с оружием. Он складывает вещи так, словно отправляется по делам и собирается вернуться через несколько дней.

— Тебе действительно нечего мне сказать?

Колючий ком в горле мешает говорить, но Кайан, кажется, этого не замечает.

— Все необходимое сказали представители Совета, — его голос звучит ровно. Холодно.

Так он говорил со мной в экипаже, пока мы ехали в Блан-на-Кар. Когда подозревал и не доверял ни одному моему слову.

— Я спрашиваю не о Совете. Я спрашиваю, что можешь сказать мне ты, — подхожу ближе, ожидая, что наедине он прекратит разыгрывать этот спектакль. — Посмотри на меня.

Его пальцы на мгновение замирают на застежке сумки. Потом Кайан выпрямляется. Радужку заливает золото, зрачки сужены в вертикальные щели, но лицо остается непроницаемым.

— Почему ты не сказал, что ничего не было? — спрашиваю я. — Почему не соврал? Они бы не смогли ничего доказать.

По его скулам проходят желваки. Кайан бросает взгляд за мое плечо, а потом снова смотрит на меня.

— Я не собираюсь усугублять дело ложью.

Кайан опускается на колено возле сундука, достает сменные сапоги и ставит рядом с сумкой. Спорить с его спиной оказывается еще унизительнее, чем смотреть в это чужое лицо.

— Ты просто так сдаешься? После всего, что говорил мне ночью? — вырывается у меня.

Он не отвечает сразу. Подходит к столику, берет пузырек с каплями золотолиста и проверяет пробку, прежде чем убрать лекарство в боковой карман сумки.

Легкие сжимает в тугой узел так сильно, что я не могу вдохнуть. Я пытаюсь справиться со всеми чувствами, которые накатывают на меня, как цунами, но никак не могу.

— А еще я просил тебя довериться мне, — произносит он очень тихо, проходя мимо меня.

Я хватаю лежащие на краю кровати перчатки и швыряю в него. Он успевает обернуться и ловит их возле самого лица.

— Ты их забыл, — шиплю я. — Возможно, как и свои обещания.

— Благодарю.

Хочется ударить его. Не перчатками и не словами — по-настоящему, чтобы хотя бы на миг разрушить это ледяное спокойствие. Вместо этого я застываю, как окаменевшая статуя, и смотрю на то, как Кайан выходит из комнаты.

В дверном проеме я успеваю заметить МакХоллса, поэтому мгновенно оказываюсь у двери и захлопываю ее перед его носом. Несколько мгновений снаружи ничего не слышно. Затем половицы скрипят под удаляющимися шагами.

Прислоняюсь спиной к дереву и медленно сползаю по ней на пол. Стискиваю зубы, зажимаю рот ладонью, но всхлипы все равно прорываются, раздирая грудь.

— Мне догнать его и укусить? — рядом возникает пушистая тушка Бродяги.

Я смаргиваю выступившие слезы и притягиваю енота к себе, прижимая к груди.

— Очень сильно, — шепчу я.

51.1

Бродяга возмущенно сопит мне в шею, но потом кладет лапу на щеку.

— Могу укусить два раза. Чтобы наверняка.

Я чувствую горячие следы от слез на щеках и не могу вымолвить ни слова. Только стараюсь дышать, чтобы успокоиться.

— Где Рейнар? — сипло спрашиваю я, хотя уже предполагаю ответ.

— Уехал еще до рассвета, — отвечает Бродяга. — Тогда же, когда шадхар перенес тебя.

Все с ними ясно. В дверь раздается отрывистый стук.

— Неара Торн, вы должны вернуться в свою комнату, — произносит МакХоллс. — Я обязан обыскать эту комнату.

Мысль о том, что новый шадхар будет осматривать комнату, в которой мы всего несколько часов назад занимались любовью с Кайаном, бесит меня настолько, что я, выпустив из рук Бродягу, вскакиваю на ноги. Стерев со щек ладонями слезы, я распахиваю дверь.

— Шадхар Рад’Исент забрал все свои вещи с собой, — жестко говорю я. — Если вы хотите его в чем-то обвинить, настоятельно советую догнать его и обыскать.

— Я теперь веду ваше дело и обязан удостовериться…

— Обыскивать личные покои Главного шадхара — значит, усомниться в его верности Совету, поставить под вопрос решение Совета сделать ноара Рад’Исента Главным шадхаром, — продолжаю я.

— Поверьте, он прекрасно сам с этим справился, — на лице МакХоллса впервые появляется какая-то эмоция. Усмешка.

— Да, но между вами и Главным шадхаром весьма натянутые отношения. Поэтому сначала найдите хотя бы одного человека, который своими глазами увидит и подтвердит, что именно вы здесь обнаружили.

Усмешка исчезает.

— В доме достаточно свидетелей, — говорит шадхар.

— Моя экономка, мой конюх и мой енот? — я киваю на Бродягу. — Очень независимые люди. Особенно енот.

— Енот? — переспрашивает новый шадхар, переводя взгляд на зверька.

— Если не боишься, что укушу, — невинно продемонстрировав зубы, замечает тот.

— Занятно, — поднимает бровь МакХоллс.

— Занятно, что вы распоряжаетесь, не познакомившись с делом, — я делаю три шага вперед, оттесняя шадхара.

— Я ознакомился в городе, — возражает он.

— Это значит, что вы не знаете совсем ничего, — я закрываю за собой дверь. — Если вы сюда зайдете, я заявлю, что вы пытались сфальсифицировать улики.

— Учитывая ваши отношения с ноаром Рад’Исентом и внимание к делу… Вряд ли мои слова просто так оставят без внимания, даже если не поверят, — говорю я. — А пятно на репутации… Вам нужно?

Лицо МакХоллса застывает. Он смотрит на меня долго и тяжело.

— Идите в свою комнату. Я запрещаю вам выходить из нее, — распоряжается он. — Еду вам будет приносить экономка. До появления независимых свидетелей в покои шадхара Рад’Исента никто не войдет. Включая вас.

Он ставит на дверь запирающее плетение. Я с демонстративно прямой спиной захожу в соседнюю комнату.

Кровать не заправлена. Догорает камин. На полу — полосы света из окна. Все, как было утром. И совсем не так.

Я отрезана от своей отдушины, в которой могла зарыться и успокоить нервы. Мое дело ведет тот, кто всем видом показывает, что намерен быстрее доказать мою вину. Но хуже всего — тот, кому я доверяла больше, чем себе, просто ушел, ничего не объяснив. И именно это я никак не могу выбросить из головы.

Несколько мгновений я стою посреди комнаты, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Затем подхожу к двери и дергаю ручку, хотя прекрасно знаю, что она не откроется.

Кайан сказал, что всегда будет рядом.

Я отхожу от двери и обхватываю себя руками. Звучит… очень неправдиво, учитывая, что он уехал из поместья. Чувствую себя героиней дешевой мелодрамы. Бред. Мне надо собраться.

Чтобы занять руки, начинаю переставлять мебель. Стол — ближе к камину, стул и кресло — рядом. Тумбу у кровати перенести на другую сторону. Сдвину ли я туалетный столик? Я уже начинаю придумывать, как мне его поднять, когда нахожу на нем сложенный листок бумаги.

Кайан?

Но нет. Это оказывается почерк Рейнара.

“Я знаю, что Коготь может быть упрямым придурком. В такие моменты даже я не могу его переспорить. — Я читаю, а в голове звучит голос де Вольфа. — Если он сделает тебе больно, просто знай: арканы любят только раз в жизни”.

И что я должна с этим знанием делать? Особенно сейчас, когда Кайана рядом нет.

За окном плещется Стальное море, огромное облако медленно наплывает на солнце, и сразу становится по-зимнему сумрачно. Прямо как на душе сейчас.

Я начинаю ходить туда-сюда, пытаясь сообразить, что же мне теперь делать. Не могу сидеть сложа руки — так совсем изведусь и умом тронусь. Только вот план не придумывается, и это начинает откровенно бесить.

Распахиваю створку и высовываюсь наружу, придерживая волосы, которые ветер тут же бросает в лицо. Сбегать этим путем — идиотизм чистой воды. Под окном — отвесная стена, уходящая к воде, и белая пена далеко внизу. Самое вероятное, что может произойти — это я, распластанная на камнях.

— Элис! Да что же вы?! — раздается внезапный возглас от двери.

Я вздрагиваю и, покачнувшись, хватаюсь за подоконник.

— Что?

— Вы же не решили?.. — Марта взволнованно смотрит на меня, а ее пальцы так сжимают ручки подноса, что костяшки белеют.

Качаю головой и закрываю створки. Хватит, и так в комнате холодно стало. Да и в мыслях, кажется, чуть проветрилось.

— Нет, конечно, — я забираю у нее поднос и ставлю на столик у кресла. — У меня и так уже вторая жизнь. Я не уверена, что мне дадут третий шанс.

Марта с облегчением выдыхает и присаживается на стул, который я ей пододвигаю.

— Как же все не вовремя, — Марта расправляет складки на фартуке. — Но, может, не стоит сразу думать о ноаре Рад’Исенте самое плохое?

Я отворачиваюсь к столику и снимаю крышку с тарелки. От каши поднимается пар, рядом лежат хлеб, сыр и два вареных яйца. Заставляю себя взять ложку.

— Он уехал и ничего не объяснил, — отвечаю я. — Я не думаю о нем плохо, просто не могу. Но это как минимум несправедливо.

— Но он же не мог пойти против Совета? — Она смотрит на меня так, словно ответ очевиден. — Его бы тогда сразу арестовали. Неужели это было бы лучше?

— Я имею право знать, что происходит в этом доме, с моей жизнью, — поднимаю глаза и пристально смотрю на Марту.

— А когда он должен был это сказать? Наедине в комнате, за дверью которой стоял другой аркан? Вы сами говорили, что ноар Рад’Исент слышит почти все, что происходит в доме. Почему МакХоллс должен слышать хуже?

Я поджимаю губы. Понимаю, что мне сейчас просто больно, и мозг просто отказывается принимать какие-то поравдания. Марта подается ко мне и накрывает мою руку ладонью.

— Я не знаю, почему он так поступил. Но я видела его рядом с вами, Элис. Видела, как он смотрел, когда вы отворачивались, как едва не погиб, защищая вас, и как позволил вам лечить себя, хотя никого прежде к себе не подпускал. Не верю, что все это исчезло за одну ночь.

Арканы любят только раз в жизни. Прекрасно. Только почему от этой единственной любви сейчас так больно?

— Иногда человек причиняет боль именно потому, что уверен: так будет лучше, — продолжаю Марта. — Это не делает его правым. Но и не значит, что ему все равно.

Я осторожно высвобождаю руку.

— Марта, мне нужно знать, что происходит в доме.

По лицу Марты видно, что она хочет сказать еще что-то о Кайане, но решает не спорить со мной.

— МакХоллс дал мне ключ только на время, чтобы я принесла вам завтрак. Велел после завтрака снова закрыть и сразу вернуть ключ ему.

Она достает из кармана фартука большой железный ключ и кладет на стол рядом с подносом.

— Кто и где сейчас?

— Я стараюсь оставаться на кухне. Бенджи хотел поработать в оранжерее, но МакХоллс отослал его и запретил приближаться туда, поэтому теперь он переживает рядом со мной. Бродяга… там, где ему хочется быть. Этому новый шадхар пытался что-то приказать, да только какой с енота спрос?

Я невольно улыбаюсь. Хоть у кого-то не меняются привычки со сменой шадхара.

— А люди, которые приехали вместе с МакХоллсом?

— Уехали. Тот господин со свитком и остальные покинули поместье почти сразу после ноара Рад’Исента. А больше никого в поместье и нет. Только МакХоллс сидит с бумагами в кабинете.