Книга Те, кто видят. Книга 1 - читать онлайн бесплатно, автор Натали Кора
Те, кто видят. Книга 1
Те, кто видят. Книга 1
Оценить:

Рейтинг: 4

Те, кто видят. Книга 1

Те, кто видят. Книга 1

Глава 1: Встреча


Был август — жаркий и тихий, будто весь мир затаил дыхание. Солнце стояло над лугами, как раскалённая печная заслонка, а трава шуршала под ногами и рассыпалась, как пепел. Цикады стрекотали неустанно и однообразно, словно отсчитывали последние дни лета.

По пыльной дороге шли две девочки. Старшая — подросток, худая, жилистая, с потемневшей от солнца кожей, чёрными, как вороново крыло, короткими волосами, и раскосыми карими глазами. За спиной — лук, закреплённый ремнями, на поясе — потрёпанная котомка.

Младшая — лет десяти, вся в веснушках, с рыжими кудрями и живыми зелёными глазами. Левой руки у неё не было — ниже локтя крепился деревянный протез с железным крюком. Он поскрипывал при ходьбе, когда девочка размахивала рукой, сбивая сухую траву у края дороги.

— Хватит уже пакостить! — бросила старшая, не глядя на спутницу. — В прошлый раз чуть не схватили у ворот. А сегодня снова?

— Да никого я не трогала! — отрезала рыжая, но хитринка в голосе выдала её.

— Не ври. Я видела, как ты метнулась к телеге, когда я торговалась за шкуры.

— Ну и что? Спёрла пару медяков. На соль. У нас её совсем нет.

— Можно было обменять белку! У меня ещё три шкурки в котомке.

— За белку дают несколько картофелин и ничего больше. А соль — за деньги. И хлеб — за деньги. А мы всё жрём одно мясо, как волки.

— Волки хоть не попадаются.

— А я попадусь? — Она фыркнула. — Да я бы удрала и с привязанной к ноге гирей.

Они свернули на луг, где трава выгорела до соломенного цвета, и пошли к лесу. Там, на опушке, среди ольхи и осин, виднелась покосившаяся избушка с обвалившейся крышей и дверью, которая давно не закрывалась до конца.

У порога стояла девушка. Длинные светлые волосы убраны в две косы, руки в царапинах от трав, лицо — бледное, но спокойное. У неё были удивительно ясные голубые глаза и грустная улыбка. На ней было коричневое монашеское платье, вытертое до белизны на локтях и подоле.

— Опять ругаетесь? — спросила она скорее устало, чем с упрёком.

Старшая мотнула головой в сторону рыжей:

— Эта опять за своё! Умыкнула деньги у торговца.

— Правда? — Девушка присела, чтобы заглянуть младшей в лицо. — Ханна, покажи.

Рыжая полезла в карман на груди и вытащила три потускневшие медяшки.

— На соль хватит. И на кусок мыла, если повезёт.

— Хватит её поощрять, Лин! — не выдержала смуглая девочка. — Она же так попадётся!

— Да что ты раскудахталась, Аяне! — Ханна вскинула крюк. — Не попалась же?

Лин тихонько вздохнула.

— Заходите уже. Каша готова.

Внутри избушки пахло дымом и овсом. У очага стоял чугунный котелок, и девочки, не раздумывая, уселись на корточки и стали по очереди черпать из него кашу ложками.

Когда половина каши была съедена, Аяне вдруг тихо сказала:

— Сестрёнка, по дороге мы заметили много мошкары.

Лин перестала помешивать кашу и застыла. Повисло тягостное молчание. Даже угли в очаге словно затихли.

— Сколько? — спросила она.

— Много. Но вони пока нет.

Ханна перестала жевать.

— Они в лес полетели, — продолжала Аяне. — Но лучше не рисковать. Ночью спим без огня. Завтра уйдём.

— Хорошо, — вздохнула Лин. — Завтра с утра, по росе, я соберу травы. Пока ещё есть время.

— А я ещё поищу зайцев, — добавила Аяне. — На дорогу. Потом уйдём.

Ханна опустила ложку. В голове у неё мелькали образы: деревенская площадь, дети у колодца, старик с метлой… Все живые. А через неделю — тени на стенах, пустые кровати, двери, оставленные открытыми.

«Они не поверят, — думала она. — Не поверят девочке с крюком. Скажут: “Убирайся, оборванка, не пугай людей” — и прогонят».

А бороться… Как бороться с мраком? Он как испарина на зеркале: знаешь, что что-то там есть, но ухватить не можешь.

У Ханны на глазах выступили слёзы, к горлу подкатил комок. «Почему я такая маленькая и слабая!»

Лин положила ей руку на плечо.

— Ты думаешь о них?

Ханна кивнула и, уткнувшись Лин под мышку, тихонько заплакала.

— Я тоже, — вздохнула Лин. — Но мы не можем им помочь. Не сейчас. Всё, что остаётся, — помнить. И молиться, чтобы их души ушли легко.

— Почему так бывает? — выдавила Ханна. — Почему кто-то должен просто исчезнуть?

Голос её дрогнул. Плечи затряслись, как у зверёнка, загнанного в угол. Лин обняла её и запела — тихо, почти без слов. Песню на древнем языке, которую пели в монастырях на закате. Не для богов. Для живых.

Аяне смотрела на них и сжимала кулаки так, что ногти впивались в кожу. «Тогда… в первый раз… я его задела. Совсем чуть-чуть. А потом упала. И всё потемнело. Если бы не Лин, я бы уже кормила червей. Я не попадусь второй раз. Я научусь. Научусь бить этих тварей».

Утром, пока на травинках ещё держались капли росы, похожие на маленькие звёзды, Лин вышла за травами. Ханна пошла за ней, крюком отодвигая спутанные стебли. Аяне ещё раньше ушла на охоту.

Они шли по лесу, где под еловыми сводами ещё держалась утренняя прохлада, а с веток при каждом шаге срывались капли росы. Воздух был сырым, пахло хвоей, гнилой корой и далёким дымом.

И тут Ханна остановилась так резко, что Лин чуть не налетела на неё.

— Что? — успела спросить Лин.

Но Ханна уже втянула воздух, сжала крюк и шагнула назад, наступив пяткой на подол платья Лин. Та охнула и выронила корзинку, и пучки полыни, тысячелистника и пустырника рассыпались по мху.

В десяти шагах от них, прислонившись к толстой сосне, полулежал человек. Он был не просто раненый - изуродованный. Одежда на нём, когда-то, верно, крепкая и плотная, превратилась в лохмотья, пропитанные грязью и чем-то тёмным, липким. На плече зияла рана — будто нечто впилось в плоть и рвануло её на себя. На бедре была такая же.

В руках он держал два меча. Один — длинный, с потускневшим клинком; другой — короче и легче. Оба были испачканы в чём-то чёрном. Пальцы сжимали рукояти так, что костяшки побелели.

Вокруг темнела бурая засохшая кровь. Пахло не только кровью, но и гнилью — сладковатой, тошнотворной, как в погребе, где забыли мёртвую крысу.

Лин шагнула вперёд.

— Подожди! — выдохнула Ханна.

Но Лин уже опустилась на колени рядом с незнакомцем. Осторожно отвела спутанные пряди с его лица. Юноша, не старше её самой. Лицо было бледное, с синевой под глазами, губы пересохли и потрескались. Грудь едва заметно и медленно поднималась.

— Дышит, — сказала Лин, не отводя взгляда. — Ханна, беги к ручью, принеси воды. И кору захвати. Живо!

Ханна развернулась и вдруг замерла. Недалеко, у корней сосны, в тени блестела лужица. Чёрная, густая, как смола, вытекающая из дерева. Она медленно пульсировала. Раз. Ещё раз. От неё шёл тот самый смрад, только сильнее и острее. Мрак…

Сердце ударило в рёбра.

— Ханна! — Голос Лин привёл её в чувство.

Девочка рванула с места, крюк зацепил мох и оторвал клочок. Она мчалась, не разбирая дороги, ветки хлестали по лицу, камешки похрустывали под ногами, в ушах звенело. А перед глазами стояла чёрная пульсирующая жижа.

Когда Ханна возвращалась, неся на крюке и в зубах куски коры, а в правой руке — кожаную фляжку, наполненную водой до краёв, она услышала голос Аяне.

— …на кой он нам? — раздавалось из-за сосен. — С такой раной протянет до вечера, не больше. А запах… Вот надо тебе, Лин, всех облагодетельствовать?

— Не оставлять же его умирать, — спокойно ответила Лин, омывая рану на плече. — Он держал оба меча. Даже без сознания не выпустил.

— Может, просто не смог.

— А может, не захотел.

Ханна подошла ближе. Вода во фляжке плескалась. Она посмотрела на юношу. На его руку в ссадинах, со шрамом вдоль запястья. На чёрную жижу у корней, теперь уже неподвижную. На Аяне, сжавшую лук, словно ожидая, что из тени что-то вылезет.

— Он непростой, — тихо сказала Ханна.

Никто не спросил почему. Все и так это чувствовали.

Глава 2: История


Несмотря на досаду, Аяне всё же помогла девочкам дотащить незнакомца до дома. А потом, сама не зная зачем, вернулась в лес за его мечами. Всё-таки неправильно бросать их там. Они выпали по дороге: один лежал чуть в стороне, другой упёрся рукоятью в корни.

Она подняла их и взвесила в руках, будто примеряясь. Тот, что короче, был ещё терпим по весу. А вот второй… Тяжёлый, как гиря. У Аяне даже плечо заныло, а ладони вспотели.

«Настоящий боевой меч, — подумала она, обливаясь потом, пока тащила оружие. — У отца были лёгкие изогнутые клинки. А этим кости можно крошить. И острый, зараза, как бы самой не порезаться».

Когда она наконец добралась до домика, Лин всё ещё смывала с незнакомца засохшую кровь. Вода в тазу стала тёмной, почти чёрной. Его изодранная одежда лежала в углу, пропитанная потом и грязью, пахнущая железом.

— Аяне, милая, разведёшь огонь? — не отрываясь от работы, попросила Лин. — Надо сжечь его тряпьё, оно уже никуда не годится. И вскипяти воду. Сделаю отвар для ран. Бедный… ему, наверное, было очень больно. И весь-то он в шрамах. Посмотри!

Аяне бросила смущённый взгляд на обнажённого незнакомца и тут же отвела глаза. Но успела увидеть: да, шрамы. Старые — бледные, как следы дождя на пыльной дороге. Свежие — розовые, яркие и пугающие. Кожа на руках огрубела, ладони покрывали плотные мозоли, словно привычка держать меч стала частью его плоти.

Она покосилась на клинки, прислонённые к стене. Тяжело ему давался путь воина.

— Думаю, он выживет, — сказала Лин, и в голосе у неё зазвучала надежда. — Всё-таки крепкий. И раны не успели воспалиться. Шансы есть.

В этот момент Аяне почувствовала знакомую глухую боль в плече. Ныл шрам, оставшийся с прошлой осени от стлокновения с тварью.

— Лин, ты ведь уже много раненых лечила, когда жила в монастыре?

— Ага. Помню, принесли крестьянина — медведь ему руку чуть не оторвал. Болталась на честном слове и жилах. Но мы пришили. Через месяц он уже домой ушёл. Жаль, тут меньше трав, чем в горах… Но ничего, справимся. Воду вскипяти.

— А мы больше никуда не собираемся? — вдруг спросила Ханна.

Девушки посмотрели на неё.

— Не бросать же его здесь, — озабоченно сказала Лин.

Аяне закатила глаза. Ей не нравилась мысль заботиться о раненом незнакомце, когда рядом поджидала опасность. С другой стороны, судя по его ранам и чёрной жиже в лесу, возможно, опасности уже и не было. Она посмотрела на юношу и вспомнила, как сама истекала кровью, а Лин с Ханной её спасли. Вздохнула и сказала:

— Займусь водой.

Весь день они провели у постели незнакомца: готовили отвар, обрабатывали им раны, кипятили повязки, перевязывали — аккуратно, словно оборачивали тканью хрупкий глиняный сосуд. Лин даже сумела напоить его парой глотков горького целебного чая.

К вечеру они совсем вымотались. На ужин открыли мешочек с вяленым мясом и разделили горсть кислых ягод, набранных утром, пока судьба не вмешалась в их планы.

— Сестрёнка, расскажи историю, — попросила Ханна, прижимаясь к Лин.

— О чём хочешь послушать? — Лин улыбнулась.

— Про страшных драконов! — Глаза у Ханны загорелись, как две искры в очаге.

— Опять ты со своими сказками, — проворчала Аяне.

— Всё хорошо, — сказала Лин. — Мне самой надо отвлечься.

Ханна устроилась у ног Лин, а Аяне, будто невзначай, тоже придвинулась поближе. Незнакомец лежал рядом — тихий, неподвижный, накрытый плащом.

Лин посмотрела на пламя. Вздохнула и начала.

— Давным-давно на наших землях шла война между двумя непримиримыми соперниками: Западным и Восточным царствами.

— Прямо как сейчас, — фыркнула Аяне.

— Тссс, не перебивай, — сердито цыкнула на неё Ханна.

«Да, такая же кровавая, как и ныне. Мужчины гибли в боях, поля заливались кровью, посевы гнили на корню, ведь некому было их жать. Пришёл мор. Пришёл голод. Целые деревни исчезали, будто их и не было.

И вот в один из таких дней старая шаманка, потерявшая на той войне обоих сыновей, собрала последние силы и пошла на священную Белую гору. Туда, где, говаривали, живёт Хозяин горы.

Шла долго, с трудом. Горный ветер резал горло, старые кости ныли, ноги дрожали, но шла. И шептала по дороге молитвы, перебирала чётки, как будто каждое слово — ступенька вверх.

А как добралась до вершины, там её встретил он. Каким он был, неведомо. Одни говорят — золотым драконом с чешуёй, как утренний свет на снегу. Другие — седым старцем в простой рубахе, с лицом, отмеченным временем, как камень — ветром. Третьи и вовсе утверждают, что лишь голос прозвучал в ветру да тень легла на снег.

Упала шаманка на колени и возопила:

— Владыка! Пощади свой народ! Помоги прекратить кровопролитие!

Хозяин горы горько усмехнулся:

— Думаешь, я не посылал знаков правителям? Не говорил через уста мудрецов? Не насылал кару: болезнь, засуху, гибель скота? Ничто не тронуло их сердец. Люди воюют, пока сами того хотят. Я не властен над их волей.

— Владыка! — взмолилась она. — Неужели нет силы, что могла б остановить войну?

— Есть. Но страшная она, древняя. И не знаю я, можно ль доверить её смертному.

— Дай мне её! — воскликнула шаманка. — Я остановлю войну!

Нахмурился Владыка.

— Вижу я твоё сердце, женщина. Оно полно горечи. Обиды. Не дам я тебе силы, пока не пойму, не пойдёшь ли ты мстить и не прольешь ли еще больше крови.

И исчез Хозяин горы, как дым на ветру.

Осталась шаманка одна. Сначала сидела в тишине. Потом из её груди вырвался крик. Так кричит зверь, когда теряет детёнышей. Она билась лбом о холодный камень, царапала пальцами снег, будто пыталась вырыть сыновей из земли.

— Каран!.. Тарис! — шептала она снова и снова, как заклинание, что уже не спасает. — Каран… Тарис…

Имена срывались с губ и падали в пустоту. Старой шаманке отелось лечь и не вставать. Хотелось, чтобы ветер унёс её, как сухой лист. Хотелось, чтобы боль кончилась. Тогда прокляла она войну. Прокляла правителей и тех, кто им кланяется. Прокляла Хозяина горы за равнодушие. Прокляла землю за то, что принимает тела. Прокляла небо за то, что молчит. И даже сыновей за то, что ушли первыми. А потом тут же поцеловала следы от собственных ногтей на ладонях, как будто просила у сыновей прощения.

И когда крик выдохся и слёзы высохли на щеках, как роса под полуденным солнцем, осталась только тяжесть. Она легла на спину, раскинув руки, будто принимала последний удар. И стала слушать.

Ветер шёл с востока — холодный, сухой, с запахом льда и далёких скал. Он не шумел, а пел. Тихо, упрямо, как мать, которая укачивает ребёнка, уже зная, что он не заснёт.

И в этом пении вдруг проскользнула мелодия. Старая, почти забытая. Та, которую пела её мать, когда солнце стояло высоко, а в амбарах пахло деревом и просом:

"Поля — золотые моря,

луга — как ковры, усыпанные звёздами цветов,

реки — чисты, как слёзы новорождённого,

горы — немы, но приветливы…

Люди — друг другу как братья:

сегодня ты косишь — завтра я жну,

сегодня ты плачешь — завтра я пою…"

Перед глазами встали образы, не смутные, а живые, как будто время отступило: как в полдень над пшеницей стоял зной и гудели пчёлы; как в первый день уборки вся деревня шла в поле, а дети, смеясь, подбирали колосья, упавшие с возов; как по утрам у реки женщины полоскали бельё, а вечерами старики рассказывали сказки, и даже споры звучали не как удары, а как стук ткацкого челнока: туда-сюда, туда-сюда — и вырастает единый узор; как после дождя дети бегали босиком по грязи, а матери не ругали — знали: земля крепит.

А теперь? Теперь поля в бурьяне. Реки мутны от пепла и крови. В деревнях волки воют по ночам, не боясь людей. А те, кто выжил, смотрят друг на друга как на врагов, дети плачат, а матери сидят у свежих могил.

И тут не тоска заполнила сердце шаманки, не сожаление, а гнев. Тот, что поднимается не из горла — из костей. И любовь — не нежная, а упрямая. Как корень, что ломает камень, лишь бы дотянуться до воды.

Она поднялась с земли, выпрямилась во весь рост и дала клятву священной горе:

— С силой Хозяина горы или без неё… — голос ее дрожал, — я найду способ закончить войну. Я больше не допущу, чтобы мать, прижав к груди рубашку сына, шептала его имя в подушку и знала: ответа не будет.

В тот миг ветер стих. И наступила тишина. А потом она услышала шаги. Не по снегу, по времени. Хозяин горы стоял перед ней.

— Теперь ты готова. Но одна ты не вынесешь. Слишком велика сила. Найди себе союзников. И помни: алчные захотят овладеть ею. Не дай обратить её во зло — будет хуже войны.

Дунул он ей в лицо, и словно весна пришла в тело: волосы потемнели, глаза прояснились, руки окрепли. В голове зазвучали слова — древние, твёрдые, как камни в реке. Слова, что призывают дикое первородное племя - огненных драконов. Вокруг вспыхнуло пламя, но не обожгло её. Шаманка стала этим пламенем и горела, как живой факел.

Очнулась она уже у подножия горы. В груди разливался жар, рвался наружу, как птица из клетки. Поняла она тогда: одной эту силу не удержать.

Пошла шаманка по деревням и сёлам. Звала женщин — тех, чьи сердца всё ещё помнили, как пахнет хлеб, как звенит смех детей, как падает дождь на вспаханное поле. Каждой давала она по крупинке силы. Каждая могла призвать дракона и править им, как правят ветром, — не властью, а согласием. Так родился Культ жриц огня…»...

Огонь потрескивал в очаге мягко, как будто жевал сухие веточки. Лин перевела дух и отхлебнула чаю. На секунду закрыла глаза, будто возвращалась издалека.

Ханна сидела, затаив дыхание, широко раскрыв глаза и почти не мигая. Она смотрела на Лин так, будто каждое слово — не звук, а птичка, которая может пролететь мимо.

Аяне опустила голову. Волосы упали вперёд, прикрыв лицо. Она думала об отце. О том, что он тоже ушёл, как и сыновья старой шаманки. А ещё о том, что война вернулась. Хуже, чем прежде. А драконов уже нет. Нет ни жриц, ни культа. Зато то есть кровожадные твари во мраке, засуха, голод и бесконечная дорога. К глазам подступили горячие и упрямые слёзы. Она дважды моргнула и провела тыльной стороной ладони по щеке.

Никто не смотрел на незнакомца. Он лежал, укрытый плащом Лин, тихий, как спящий. Но в ту самую паузу, когда Лин опустила кружку, он чуть повернул голову к очагу. Не на голос, а на тишину после голоса. И губы его едва-едва дрогнули, будто история девушки отозвалась в нём тихим эхом.

Глава 3: Драконы


Между тем Лин посмотрела на девочек, задумчиво улыбнулась мыслям внутри себя и продолжила:

Между тем Лин посмотрела на девочек, задумчиво улыбнулась мыслям внутри себя и продолжила:

«Культ пополнялся новыми жрицами, ибо скорбь матерей была велика на земле, и гнев их — свят. И стало так: едва лишь дракон являлся над полем боя, как самые смелые воины обращались в бегство, ибо страх овладевал ими не от вида когтей или огня, но от величия того, что стояло выше войны. Иные в упорстве своём пытались противиться: метали копья, натягивали тетиву, поднимали щиты. Но ни железо, ни сталь не могли поразить дракона, и никакая закалённая броня не спасала от его силы — ведь он не был тварью лишь из плоти, но воплощением силы, что выше человеческого разумения.

Не нападали драконы. Не губили без вины. Но устрашали — да. Поджигали склады, где хранилось оружие для новых битв, и пламя их было таково, что ни вода, ни песок не гасили его, пока жрица не повелевала ему угаснуть. Рушили замки тех владык, что упрямо стояли за правду свою, не желая и слышать о мире, ибо гордыня их была крепче стен. И бывало: летел дракон над двумя сходящимися войсками и низвергал меж ними стену огненную, высокую и непреодолимую, так что ни один воин не мог переступить её, сколь бы ни горел в нём дух брани. И битва становилась невозможной.

Однако тяжко было управлять драконами. Поначалу многие жрицы не могли совладать с буйной их силой, ибо в ней были не только огонь, но и воля древняя, дикая, не ведающая ни жалости, ни сомнения. И случалось, что дракон обращал пламя своё не на склады, но на нивы, где колосился хлеб; не на замки, но на хижины, где ждали дети. Уносил скот, палил леса, и ветер нёс с собой пепел, горький на языке, как слёзы.

Но страшнее того была тьма, что всходила в сердцах самих женщин. Опьянённые мощью, забывали они, зачем призвали дракона. Забывали о земле, о детях, о клятве перед Хозяином горы. И, сливаясь воедино с дикой первозданной силой, переставали быть людьми и становились лишь голосом в огне, лишь тенью над землёй.

Тогда поняла старая шаманка: одной любви к земле мало. Нужны были новые союзники. И призвала она мужчин — тех, кто устал от войны, но не утратил храбрости; тех, чьи израненные сердца всё ещё пылали любовью к родной земле и народу своему; тех, кто знал: мир — не слабость, но величайшая доблесть.

И когда они пришли, честные, без лукавства, без жажды власти, шаманка связала их с жрицами узами нерушимыми, священными, как клятва перед алтарём.

И утвердилось с того дня: никакая жрица не могла управлять драконом одна. Только вместе со своим Хранителем — так назвали этих мужчин. И управляли они вдвоём: жрица разумом своим, как поводьями, сдерживала волю дракона, направляя её к благому; Хранитель же, сидя на его спине, как воин на коне боевом, управлял голосом своим: не криком, не повелением, но пением или молитвой, что напоминала дракону: ты — не пламя, ты — страж.

Требовало это непоколебимого мужества — сидеть на спине у огня и не дрожать. И полного доверия. Если жрица в неистовстве забывала отпустить дракона по окончании дела, Хранитель произносил одно древнее слово, данное ему шаманкой, и дракон повиновался.

И были узы меж ними таковы, что смерть одного неизбежно влекла за собой гибель двух других. Не от ран. Не от огня. Но от разрыва этих уз: жрица и Хранитель отдали дракону по частичке души, и с тех пор души всех троих стали едины, как три струны в одной арфе: если оборвётся одна — не зазвучат и остальные.

Многие жрицы выходили замуж за своих Хранителей. Строили дома у рек и у подножия гор. Рождали детей, и те, выросшие под шелест драконьих крыльев, сами вступали в Культ огня — не по приказу, но по зову сердца.

Повелители двух царств, видя, что не сломить силу сию, и внемля гласу своего народа, изнемогшего от брани, вынуждены были примириться. Заключили мир. И народ возликовал — не пиршествами, но трудом: люди вышли в поля, подняли заброшенные земли, построили хижины заново.

А драконы с тех пор призывались лишь в помощь: чтобы возводить дома и замки, поднимая камни, что и десять волов не сдвинули бы; чтобы расчищать леса, рассекая стволы пламенем, что не жжёт корней; чтобы греть землю в холода, когда посевы гибли от мороза.

И делалось это только по общей воле жрицы и Хранителя. Ибо для них дракон был не орудием, не чудовищем, не богом, а был словно дитя. Тот, кого зовёшь по имени, от сердца.

Наступили мирные времена. Жрицы и Хранители жили, как и все люди: пахали землю, сеяли хлеб, растили детей. Драконов призывали всё реже, ибо не было нужды в огне, когда в очаге горел мир. Но тосковали по ним — не по силе их, но по единству, что рождалось между троими в миг призыва.

И вот, спустя годы, богатые аристократы и зажиточные провинции начали посылать гонцов к жрицам. Просили они поступить на службу, охранять земли от разбойных шаек, участвовать в пирах и празднествах, учить воинов отваге и ратному делу. Почётно стало иметь при своём дворе жрицу огня. Как коня породистого, как меч закалённый, как диковинку заморскую.