— Ой, да ладно тебе! — Ханна усмехнулась. — Ты что, думаешь, он кому-то расскажет? Он рта не раскрыл за всё время, что мы его знаем. Я думаю, мы можем с ним немножко поделиться.
Она глубоко вдохнула и начала.
— Как ты знаешь, меня зовут Ханна. Я — дочка крестьянина. Когда я была маленькой… на нас напало чудище из мрака. Оно убило мою маму. А мне поранило руку. Мой папа… он очень храбрый. Отогнал тварь горящим факелом. Чуть не поджёг её! Она убежала… трусливо, хвост поджав. Маму мы похоронили. А руку… пришлось отрезать. Папа сам сделал этот протез. — Она подняла руку, повертела кистью. — И я считаю, он очень красивый и удобный.
Голос чуть дрогнул, но она не остановилась.
— Потом нашу деревню сожгли. Папу забрали на войну. Я попала в приют. Но мне там не нравилось, поэтому я сбежала, чтобы найти отца. С тех пор странствую. Я уверена, он жив. Где-то ждёт меня. И когда я его найду… мы снова будем вместе. И будем жить счастливо.
Она замолчала — маленькая, рыжая, с протезом вместо левой руки, обычная девочка с не по-детски взрослыми глазами.
Лин тихо вздохнула.
— Ты, наверное, слышал, что меня назвали монахиней. Это правда, я ношу одежду горных сестёр. Но монахиней я не стала. Вернее… меня не успели посвятить.
Она говорила тихо, почти без выражения, как будто читала летопись, а не рассказывала про свою жизнь.
— Моё полное имя — Айлин Карантель. Мои родители — знатные люди. Отец тяжело болел. Он призвал настоятельницу горного монастыря, чтобы она его вылечила. В уплату… родители отдали меня настоятельнице.
Она надолго замолчала. В этой паузе было всё: предательство, грусть, бессилие.
— Меня воспитывали вместе с другими послушницами. Нас готовили к посвящению. Я думала — это судьба, и я навсегда останусь в стенах горной обители. Но в день обряда… выяснилось: настоятельница не служит богине милосердия. Она поклоняется чудовищу. И меня хотели скормить ему.
Голос не дрогнул. Но кулаки сжались так, что ногти впились в ладони.
— Я сбежала. Монастырь сгорел. Настоятельница, кажется, погибла. С тех пор я тоже странствую. Встретила её, — она кивнула на Ханну. — Теперь мы вместе.
Она снова отпила из фляги.
— Я хочу дойти до моря. Говорят, где-то на побережье — владения моих родителей. Хочу отыскать их. Может, они ещё живы, может, обрадуются мне. А может…
Голос её оборвался, и она так и не закончила фразу.
Йо сидел неподвижно. Но Аяне вдруг заметила: его пальцы, те самые, которыми он только что показал «двадцать один», теперь разжались и легли на землю. Просто касались почвы. Он не сказал ни слова. Но впервые прислушивался не к возможным угрозам, а к ним. Ко всем троим.
— Аяне, а ты расскажешь о себе? — спросила Ханна, ткнув её локтем.
Аяне нехотя начала:
— Я прибыла сюда из пустынных земель, тех, что лежат за морем на юге. Со мной был отец и его соратники. Он хотел начать здесь новую жизнь. Мы привезли товары с родины, хотели торговать, но удача отвернулась от нас. Хозяин трактира, где мы ужинали, отравил нас и забрал весь груз. Папа и его люди погибли. Я лишь чудом выжила. Потом меня… продали на невольничьем рынке.
Она говорила с горечью и гневом, то и дело втыкая нож в землю.
— Четыре года я прослужила одному знатному вельможе. Потом подвернулся удобный случай, и я сбежала. Бродяжничала… и наткнулась на мрак. Даже не знала, что на свете существуют такие твари. Мне удалось её ранить. Но и я пострадала.
Она коснулась плеча — того самого, где тянулся шрам.
— Если бы Лин не нашла меня тогда… я бы так и сгнила в придорожной канаве. Но она выходила меня. Вот. Теперь я здесь. Я тоже хочу дойти до побережья. Найти портовый город, сесть на корабль и уплыть обратно, в свои края. Может, там остались хоть какие-то родные… Хотя вряд ли.
— А мне всегда хотелось посмотреть на море, — сказала Ханна. — Поэтому я и иду с девчонками. Ну и… вдруг по дороге мне встретится отец. В общем, море — это хорошо. А ты бывал на море?
Йо покачал головой.
— Ну так пойдём с нами! Будем путешествовать вчетвером! Ты будешь убивать монстров, Аяне — охотиться, Лин — лечить нас, если заболеем. За охоту на тварей тебе будут платить хорошие деньги! Так мы гораздо быстрее и с большим удобством доберёмся до моря. Правда же?
— Ханна, — Аяне закатила глаза. — Опять ты воздушные замки строишь. Это… вообще нереально.
— Ну почему? Если он пойдёт с нами, всё так и будет! Правда?
— Он ещё не согласился…
— Так, может, согласится? Йо, что скажешь? Хочешь с нами путешествовать? — Ханна с надеждой посмотрела на него.
Йо молчал. Девочки тоже замолчали, с тревогой глядя на него. Наконец он медленно кивнул.
— Проклятье! — Аяне сплюнула. — Моё мнение здесь вообще никого не интересует!
— А ты что, против, чтобы он с нами шёл? — удивилась Ханна.
— Я… я хочу уметь защищать своих сестёр сама! — выпалила Аяне, но тут же поникла и добавила тише: — А я… не могу.
А потом она решительно тряхнула головой:
— Пусть идёт с нами, но при одном условии: я хочу, чтобы он обучил меня фехтованию. Хочу владеть мечом, как он, или лучше!
В этот миг Йо повернул к ней голову и улыбнулся. Не оскалился, как тогда солдатам, а именно улыбнулся: уголки губ дрогнули, смягчив жёсткое лицо. Он протянул руку ладонью вверх, словно предлагая Аяне скрепить их договор рукопожатием.
Девушка замерла, потом нерешительно положила свою руку в его мозолистую, крепкую ладонь. Он не стал стискивать её, лишь на мгновение сомкнул пальцы и отпустил.
— Ну что ж… — тихо сказала Лин, и в её голосе прозвучало облегчение. — Значит, договорились.
— Йо, а ты умеешь улыбаться! — хихикнула Ханна.
Но он уже снова был серьёзен и бесстрастен, будто ничего и не было.
— Давайте поспим, — предложила Лин. — Я правда совсем выбилась из сил. Пока ещё есть время до рассвета, можем немного вздремнуть.
Они проснулись от солнечных лучей, пробивавшихся сквозь густую листву и игравших золотистыми бликами на их лицах. Поднялись нехотя, отряхивая с одежды приставшие травинки и мох, и двинулись дальше. В животах урчало, ноги ещё ныли после вчерашней беготни, но дневной лес казался уже не угрюмым убежищем, а союзником. Кроны деревьев защищали от удушающего летнего зноя, птичий щебет звенел в ветвях. Воздух пах смолой и сырой землёй, был на удивление прохладен. Идти стало легче, почти приятно.
Вскоре тропа вывела их к небольшому лесному озеру. Вода застыла, словно отполированное тёмное стекло, отражая небо и склонившиеся ветви.
Ханна сразу же подбежала к самой кромке и окунула в воду руку.
— М-м-м… — Она с наслаждением закрыла глаза. — Тёплая, как парное молочко! Давайте окунёмся!
Не успели девочки ответить, как Йо решительно направился к берегу, на ходу стаскивая с себя потёртую куртку и рубаху.
— Йо! — с досадой крикнула Аяне, торопливо разворачиваясь к нему спиной. — Нельзя же так сразу раздеваться! Не мог подождать, пока мы отвернёмся?
Тут Лин, не говоря ни слова, подхватила обеих под руки и потащила в густые заросли орешника поодаль. Нарвав спелых орехов, они устроились там в тени, дав Йо искупаться первым.
— Неужели он не понимает, когда можно снимать штаны, а когда нет? — сказала Ханна, старательно раскалывая скорлупу округлым камнем.
— Он слепой, — задумчиво ответила Аяне. — Думаю, он просто не осознаёт, что нагота может кого-то смущать. Одежду носит, чтобы не мёрзнуть и не ободрать кожу… а не из стыда.
— Но он же жил среди людей! Должен понимать, что не стоит раздеваться при девочках, — не унималась Ханна.
— Не уверена, что он жил именно среди людей, — пробормотала Аяне себе под нос.
— Девочки! — не выдержала наконец Лин. — Хватит. Он всё слышит.
Они стали молча есть орехи.
Когда они вернулись к озеру, Йо был уже одет и рыбачил: стоя по пояс в воде, хватал рыбу голыми руками и выбрасывал на берег, где она трепыхалась. Ханна открыла рот от удивления, Аяне закатила глаза, а Лин подбежала и стала быстро складывать улов в котелок.
— Ну вот, будет супчик, — обрадовалась Лин. — Но сначала мыться. Йо, уступи нам место.
Йо вышел из воды, отряхнулся по-собачьи, подошёл к Аяне и поманил её за собой.
— Чё те надо? — Девочка возмущённо упёрла руки в бока.
Йо коснулся меча.
— Тренировка? Уже? Ладно, пошли, потом помоюсь.
Всё оказалось не так, как предполагала Аяне. Во-первых, вся тренировка проходила в полном молчании. Хоть она и жаловалась раньше на вечную болтовню Ханны, даже ей оказалось невмоготу провести несколько часов в гробовой тишине. Во-вторых, Йо заставлял её бесконечно повторять одно и то же движение. Сначала он дважды показал его, потом вложил ей в руку ветку, поставил в стойку и дал понять, что нужно двигаться так же. И это продолжалось вечность! Йо лишь изредка подходил, поправлял хват или наклон тела, а потом снова отступал в тень, становясь немой и неподвижной частью пейзажа.
«Как он вообще понимает, что я всё делаю правильно? Он же ничего не видит», — сердилась Аяне, обливаясь потом. Плечи горели огнём, колени дрожали от напряжения. Но она, сжав зубы до хруста, терпела. Это ради сестёр, ради памяти об отце. Она должна стать сильнее!
Солнце стояло уже высоко, когда Йо вдруг замер, развернулся и безмолвно пошёл прочь. Аяне, едва волоча ноги, поплелась следом. Они вышли к озеру, где девочки уже развели костёр и варили похлёбку.
— Проголодались, наверное? — Лин улыбнулась, но тут же вздрогнула. — Аяне! Я никогда не видела тебя такой измождённой!
— Пустяки, — промямлила Аяне и рухнула на землю, как подкошенная.
— Йо, — строго сказала Лин, — нельзя так её загонять! Она же не железная, хоть и притворяется, что не устала. Будь с ней помягче.
Йо застыл. На его обычно бесстрастном лице на миг мелькнуло неподдельное удивление. Вдруг он подошёл к Аяне и коснулся тыльной стороной ладони её лба, проверяя, нет ли жара.
— Ты чего меня лапаешь, идиот! — взвизгнула Аяне и отползла в сторону, как ошпаренная.
Йо резко отшатнулся и замер в полной растерянности, словно не понимая, что пошло не так.
— Давайте обедать, еда готова, — поспешила вмешаться Лин, постучав ложкой по краю котелка. — Ой, беда… у нас только три ложки. Йо, поешь пока моей.
Он неуклюже взял протянутую ложку и стал черпать похлёбку, проливая добрую половину на колени и землю. У Лин сжалось сердце. «Бедный… Сколько же ты пробыл один, что даже есть как люди разучился? Неужели не нашлось ни души, чтобы научить тебя заботиться о себе?»
— Йо, — вдруг тихо сказала она, — можно мне расчесать твои волосы? Они у тебя длинные и красивые, но очень спутались. Наверное, неудобно. Я заплету их в косу.
Йо замер с ложкой на полпути ко рту и медленно повернул голову в её сторону. Казалось, он никогда раньше не задумывался, что у него вообще есть волосы. А между тем они были густыми, цвета тёмного мёда, и спадали почти до пояса. Видимо, он их никогда не стриг. Лин осторожно подошла, распустила небрежно стянутый, растрёпанный хвост и начала медленно, очень аккуратно расчёсывать волосы деревянной гребёнкой, напевая под нос:
«Нежный солнца луч разрезает тьму,
Прогоняет страх, принесёт мечту,
О твоей любви — свете в темноте…
Дай мне только знак — я спешу к тебе…»
Её голос и прикосновения были такими мягкими, такими непривычными для него. Он сидел, затаив дыхание, боясь шевельнуться, чтобы не спугнуть это странное, тёплое ощущение. Ему казалось, ещё никто и никогда не касался его так бережно.
Тем временем Аяне доплелась до озера и окунулась с головой в воду. Прохлада немного оживила её, смыла липкий пот и рассеяла туман усталости. Когда она вернулась, волосы Йо были уже заплетены в аккуратную, тугую косу. Ханна же всё это время старательно плела венки из лесных цветов. Водрузив один себе на голову, второй она надела на Лин, а третий попыталась натянуть на Аяне, но та начала отбиваться так яростно, что Ханна с хитрой улыбкой отступила и торжественно возложила венок на голову Йо.
С косой и венком из нежных соцветий иван-чая, веточек душицы и нескольких колокольчиков он внезапно перестал выглядеть грозным воином. Перед ними сидел просто юноша — трогательный, даже беззащитный. Девочки тихо засмеялись. Йо медленно поднял руку, нащупал венок и коснулся лепестков. Жест был таким неуклюжим и неожиданным, что смех зазвучал громче. И в этот миг он сам улыбнулся. Потом аккуратно вытащил из венка один колокольчик и протянул Ханне.
— Спасибо, — смутилась та, принимая подарок.
Следующий подарок — веточка душицы с мелкими сиреневыми цветками — достался Аяне. Она покраснела, буркнула «не стоило», но душистую веточку всё же взяла, спрятав её в складках пояса. Третий, самый крупный цветок иван-чая, Йо протянул Лин. Та приняла его, улыбнулась и нежно провела тыльной стороной пальцев по его щеке.
Так и текли их дни. Они двигались через лес, собирая по пути ягоды, орехи и целебные травы. Аяне подстрелила пару перепелок и зайца. Тренировки стали мягче — Йо теперь давал ей передышки, хотя суть оставалась прежней: бесконечное, монотонное оттачивание одного-единственного движения. Ханна вырезала для Йо из липы ложку, и теперь он мог есть вместе со всеми, почти не проливая. И сам юноша словно оттаял. Он стал чаще поворачивать голову на их голоса, внимательно слушал, а девочки считали его редкие улыбки, дорожа каждой. («Целых два раза за сегодня! — гордо докладывала Ханна. — Я веду учёт!»)
На четвёртый день впереди, сквозь частокол стволов, показался просвет.
— Ура! Вышли! — обрадовалась Ханна и рванула вперёд.
— Стой, глупая! — крикнула ей вдогонку Аяне и бросилась следом.
Но, вырвавшись из лесной чащи на просторный открытый луг, обе замерли как вкопанные.
Глава 6: Старые раны

Прямо перед ними, как на ладони, раскинулась огромная мёртвая пустошь. Здесь царила не просто тишина, а звенящая, густая пустота, в которой застревало даже дыхание. Повсюду виднелись следы давней битвы: сломанные древки копий торчали из земли, проржавевшие доспехи вросли в почву, пробитые щиты лежали, укрытые серым лишайником. Там и тут белели кости: из земли выступали рёбра конских скелетов, черепа смотрели пустыми глазницами в небо. А в самом центре зияла главная рана — глубокий чёрный ров, будто сама земля когда-то разверзлась, чтобы поглотить павших.
Они медленно, словно против воли, двинулись к этому шраму. Край рва оказался скользким и осыпался под ногами. Заглянув вниз, они увидели настоящую братскую могилу: груды человеческих и лошадиных скелетов вперемешку со сломанными мечами и кольчугами. Всё уже давно поросло бурой травой и влажным мхом, но от этого зрелище не становилось менее жутким. Казалось, сама смерть здесь застыла и проросла корнями в почву.
— Кажется, тут очень-очень давно была битва, — прошептала Лин, и её слова растворились в звенящем воздухе, не найдя отзвука.
Они стояли на краю, поражённые размахом давнего ужаса, и смутно понимали, что надо двигаться дальше, обходить эту пропасть. Но куда идти?
Ханна вздрогнула и шлёпнула себя по шее.
— Проклятая мошкара, — проворчала она, потирая укушенное место.
На коже выступила капля крови.
При мысли о мошкаре в голове у Ханны словно щёлкнуло. Её пронзило леденящее душу осознание. Она медленно подняла голову.
Над ними клубилась туча. Не серая от дождя, а чёрная, живая, пульсирующая туча бесчисленных мошек. Их было так много, слишком много, так что через этот рой почти не пробивался солнечный свет. Вот почему здесь царил полумрак.
— Мошки… — беззвучно, одними губами, произнесла Ханна.
Остальные тоже подняли глаза. По спинам пробежал холодок. Они инстинктивно рванулись назад, к спасительной стене леса, но тут же замерли.
В ноздри ударил запах. Сладковатый, тягучий, тошнотворный — знакомый запах разлагающейся плоти. Тот самый, что витал вокруг пульсирующей чёрной лужицы в лесу. Только здесь он был в тысячи раз сильнее и исходил не из рва.
Смрад тянулся из самой чащи, куда они только что собрались бежать. И вот из-за деревьев выплыл сгусток липкой, движущейся тени. Он не шёл — он сгущался, наливаясь плотной, отвратительной жизнью. За считаные мгновения тень обрела форму, и перед ними предстало нечто огромное, покрытое чёрной, будто мокрой шерстью. Вместо головы — истлевший череп козла, в глазницах которого плясали зелёные, хищные огоньки. Длинные передние лапы, похожие на медвежьи, доставали до земли. Из разинутой пасти, усеянной кривыми желтоватыми клыками, вырвался клуб пара, вонючего, как гнилое дыхание болота. В одной лапе чудище сжимало грубую железную дубину, утыканную ржавыми шипами, а на другой холодной сталью сверкали длинные острые когти. Тварь издала низкий, булькающий рык и двинулась вперёд, тяжёлой поступью сминая кости и ржавые доспехи.
В этот миг Йо метнулся навстречу, выхватив мечи. Воздух свистнул, рассечённый сталью.
«Я должна что-то сделать!» — пронеслось в голове у Аяне. Но мысль оборвалась, срезанная волной боли.
Боль ударила в виски с такой силой, что в глазах потемнело. Аяне пошатнулась и рухнула на колени.
«Нет, нет, только не сейчас, — лихорадочно повторяла она про себя, впиваясь пальцами в холодную землю. — Только не сейчас…»
В ушах стоял оглушительный звон. Она не слышала лязга металла, не слышала криков сестёр. Из носа по лицу потекла тонкая струйка тёплой крови.
«Только не сейчас… Только не сейчас…»
И вдруг её отпустило, словно натянутая струна лопнула. Грохот в висках стих, звон в ушах стал затихать, превращаясь в далёкий писк. Боль отступила, оставив после себя слабость и звенящую пустоту.
Аяне медленно, с трудом подняла голову. Всё плыло перед глазами. Но даже сквозь эту мутную пелену она разглядела Йо и чудовище.
Они кружили в танце смерти среди костей и ржавого железа. Йо был стремителен. Его лицо, обычно бесстрастное, исказила сосредоточенная ярость, а удары мечей были точны и выверены. Он ловко ускользал от размашистых ударов железной дубины, отскакивал от когтистой лапы, которая пыталась вцепиться в него, разодрать, сломать. Но и мрак не сдавался. Тварь рычала, наваливалась всей своей тушей, норовя вгрызться в горло или плечо. Мечи Йо пока не могли добраться до плоти — чудовище отбивало их удары, будто чуяло сталь раньше, чем та взлетала.
«Я должна помочь. Я должна», — билось в висках у Аяне. Она оглянулась на сестёр. Они вжались в землю, обнявшись и замерев, словно две каменные статуи. На их лицах застыл немой ужас.
Аяне схватила лук, натянула тетиву, но не могла прицелиться. Йо и тварь двигались так быстро, что сливались в одно мелькающее пятно. Она боялась попасть в Йо.
«Не могу, — подумала она, и сердце сжалось. — Они слишком быстрые».
Обида и злость, горькие и беспомощные, подкатили к горлу.
«Какая же я бесполезная!»
Слёзы жгли глаза, но Аяне снова и снова смаргивала их.
«Я должна…»
И в этот миг Йо сделал невозможное. Резко, с проворством дикой кошки, он развернулся в прыжке, изогнулся — и его клинок наконец нашёл цель. Со всего размаха он отсёк чудовищу лапу с длинными стальными когтями.
Тварь взвыла. Это был звук, полный боли и ярости, от которого по коже побежали мурашки. Из культи фонтаном брызнула чёрная густая кровь. Смрад усилился настолько, что защипало глаза. Йо будто не замечал этого. Он ринулся вперёд, увернулся от отчаянного удара дубины и сокрушительным ударом второго меча снёс чудовищу голову.
Туловище забилось в конвульсиях, а затем… распалось, будто состояло из чёрной липкой грязи. Оно растеклось по земле мерзкой, пульсирующей лужей. Битва была окончена.
Йо повернулся к девочкам. Он был с ног до головы перепачкан чёрной кровью твари. Лицо его снова стало спокойным, лишь губы были ещё плотно сжаты. Пальцы, сжимавшие рукояти мечей, наконец расслабились. Он стряхнул с клинков остатки скверны и плавно, почти небрежно, убрал мечи в ножны.
Девочки смотрели на него, затаив дыхание и округлив глаза от ужаса и потрясения. Они успели забыть за эти дни скитаний по лесу, за плетением кос и смехом над венками, что этот молчаливый юноша может быть таким смертоносным. Сейчас, в лучах света, пробивавшихся сквозь рассеивающуюся мошкару, забрызганный чёрной кровью, он и правда выглядел как дикий зверь, только что загнавший и растерзавший добычу.
— Надо же, какой ты грозный! — вдруг раздался откуда-то сбоку скрипучий старческий голос.
Йо мгновенно развернулся на звук; рука уже лежала на рукояти меча. Девочки тоже встрепенулись. Перед ними стояла высокая пожилая женщина. Её седые, почти белые волосы были заплетены в десяток тонких, как мышиные хвостики, косичек. Голову венчал странный убор из переплетённых веточек орешника, сухих трав и пёстрых птичьих перьев. Она опиралась на посох, увешанный крошечными колокольчиками и бубенчиками, которые тихо перекликались при каждом её движении.
Она была стара — морщины на её лице складывались в карту забытых дорог. Но глаза… глаза были полны жизни и острого любопытства, в них плясали лукавые огоньки.
— Как быстро ты расправился с этим отродьем, — хрипловато сказала она, глядя на Йо. — Молодец, парень.
Потом её взгляд скользнул по девочкам.
— Ну что стоите, как столбы? Пойдёмте, что ли, в дом чай пить.
И, не дожидаясь ответа, развернулась и заковыляла прочь, звеня своим посохом.
— П-подождите! — окликнула её Аяне, наконец оправившись от неожиданности. — Вы вообще кто?
Старуха обернулась, лукаво подмигнула и бросила через плечо:
— Ваша судьба, милушки. Кто же ещё?
И снова зашагала. Немного потоптавшись в нерешительности, все четверо поплелись следом. Они прошли вдоль зияющего чёрного рва, обогнули его и на противоположной стороне пустоши увидели небольшую, но шуструю речушку, пробивавшую себе путь среди камней.
— Эй, парень! — крикнула старуха Йо, не оборачиваясь. — Можешь смыть здесь свою скверну, пока я буду чай заваривать. Не пускать же тебя в дом в таком виде, ты же весь перепачкался!
Йо молча подошёл к воде и, не снимая одежды, начал заходить в прохладную реку. Старуха удивлённо глянула на него через плечо.
— Ну и ну! Ты что, даже раздеться не соизволишь?
Ханна невольно хихикнула, вспомнив, как он, не церемонясь, стал скидывать рубаху у лесного озера. Видимо, сделал выводы.
Избушка старухи стояла чуть поодаль, такая же покосившаяся и древняя, как сама хозяйка. Девочки зашли внутрь с опаской, ожидая увидеть что-то зловещее: связки сушёных лягушек, черепа, мрачные свитки. Но внутри оказалось просто, даже уютно. Солнечный свет струился в маленькие окошки, пол был усыпан душистыми травами, а с потолка свисали пучки сушёных цветов. В воздухе витал густой, терпкий аромат душицы, мяты и меда. Над очагом потихоньку дымился медный котелок.
Девочки уселись на разостланные у очага потёртые шкуры. Старуха достала грубые керамические кружки и разлила всем тёмный, дымящийся настой. Аяне с подозрением понюхала его: пахло лесными ягодами. Она сделала осторожный глоток — чай оказался обжигающе горячим, сладковатым и невероятно бодрящим, будто сама сила леса струилась по жилам.
— Какой чудесный чай, — заметила Лин, сжимая ладонями тёплую кружку. — Никогда такого не пробовала.
— Это я тут травки собираю, — сказала старуха и махнула рукой, будто отмахиваясь от похвалы. — Да в лес хожу за всякими ягодками да корешками. Вот и получается. Пейте, пейте. Больше мне вас угостить нечем.
Она присела на скрипучую скамейку и, достав короткую деревянную трубку, неторопливо закурила. В этот миг на пороге появился Йо. С него струилась вода, образуя на полу быстро растущие лужицы. Казалось, он вышел из реки и, не сбавляя шага, переступил порог дома.
— Горные духи! — всплеснула руками старуха. — Ну ты даёшь, парень!
Она с неожиданной для её лет ловкостью сорвала с кровати старое плотное одеяло и набросила его на Йо, закутав его с головы до пят. Затем решительно усадила его в самый тёплый угол, у очага, и сунула в руки кружку с дымящимся чаем.