Старый город, новые тайны

Пролог: Пыль веков

Воздух в Подземном Хранилище имел вкус вечности, смешанной с пылью, медью и сухим пергаментом. Он был густым, неподвижным, будто его тоже когда-то расчертили линиями на полки и запечатали в свитки. Тишину нарушало лишь мерное тиканье десятка настольных хронометров, да лёгкий, почти призрачный скрип пергамента под костяной ручкой Элиаса.

Он склонился над столом, освещённым тусклым, зеленоватым светом газосветной лампы – современное чудо, терпимое в этих стенах лишь потому, что его холодное пламя не могло поджечь древние фолианты. Перед ним лежала карта, точнее, то, что от неё осталось: обугленный по краям фрагмент синтетического полотна, невероятно лёгкий и прочный, не поддававшийся времени так, как бумага. На нём мерцали серебристые линии – проводники энергии давно забытой цивилизации. Элиас переводил их в аккуратные чернильные схемы на пергаменте, пытаясь понять логику энергопотоков.

Его комната в Архивах Ордена Хранителей Знаний была кельей учёного-отшельника. Стеллажи до потолка, груды фолиантов, ящики с артефактами, каждый помеченный и внесённый в каталог. Среди этого – его инструменты: циркули с алмазными наконечниками, увеличительные стёкла на шарнирах, микровинтовой пресс для создания точных копий печатей. И главное сокровище – его личный осветительный агрегат, маленькое чудо инженерной мысли: паровой фонарь «Ночное око». Латунный корпус, хромированные рефлекторы, пар из миниатюрного котла, подогреваемого спиртовкой, подавался на турбинку, вращавшую динамо-машину. Он давал яркий, живой, тёплый луч, в отличие от мёртвенного газа. Но пользоваться им дозволялось лишь в глухую ночь, ибо дымок и шипение нарушали благоговейную тишину.

Элиас был молод для архивариуса – ему едва минуло тридцать. Но его глаза, уставшие за очками в тонкой металлической оправе, видели больше, чем глаза многих седовласых братьев. Он видел не просто артефакты, а системы. Не просто символы, а язык. Он верил, что знание Древних – не греховный соблазн, а утерянный инструмент, ключ, который мог бы исцелить мир, а не разрушить его вновь. Эта вера делала его чужим среди своих.

Тиканье часов сменилось тяжёлым, механическим скрипом. Дверь в его келью, дубовая, окованная латунными полосами, отворилась. В проёме стоял Верховный Хранитель Малониус. Его фигура, облачённая в простой шерстяной балахон, казалась вырезанной из серого гранита. На переносице сидели очки с толстыми линзами, а в правой руке, вместо кисти, был закреплён сложный механический манипулятор – «Пальма Знания». Пять тонких щупов из полированного вулканического стекла могли независимо двигаться, листать страницы, не повреждая их, и даже писать. Это был единственный имплант, дозволенный в Ордене, символ служения Знанию и одновременно – напоминание о цене, которую платит плоть за близость к тайнам.

– Элиас, – голос Малониуса был сухим, как шелест пергамента. – Ты запросил доступ к Крипте Запретных Схем.

– Да, отец. Для завершения сопоставления энергетических матриц на фрагменте Delta-Seventeen. Контекст может пролить свет…

– Контекст, – перебил Малониус, медленно входя в комнату, – это искушение. Мы каталогизируем, Элиас. Мы не интерпретируем. Мы обезвреживаем знание, упаковывая его в своды, которые никто не откроет. Ты забываешь нашу первую заповедь?

– «Хранить – значит предавать забвению во имя спасения», – автоматически процитировал Элиас, опуская взгляд.

– Именно. Древние погубили себя своими технологиями. Их города стали стеклянными пустырями, их океаны – пеплом. Мы – могильщики их гордыни. Не более.

Манипулятор Верховного Хранителя плавно протянулся к обугленному фрагменту на столе. Щупы едва коснулись его поверхности, ощупывая структуру.

– Этот фрагмент… он говорит о централизованном источнике. Об «Энергосердечнике».

Элиас вздрогнул. Он сам только начинал подозревать это.

– Гипотеза, отец. Лишь гипотеза.

– Опасная гипотеза. Сердечник – это миф, Элиас. Символ того, что манило тысячи искателей в пустоши на верную гибель. Даже если бы он существовал, его сила слишком велика для человечества. Он должен быть утрачен. Навсегда.

Манипулятор отодвинул фрагмент, как отодвигают яд.

– Твоя работа над этим артефактом завершена. Завтра я сам внесу его в Реестр Неподлежащих Исследованию и передам в Крипту. Принеси все свои заметки и копии. Все.

В глазах Малониуса не было злобы. Лишь холодная, непоколебимая уверенность священника, знающего единственную истину.

– Да, отец, – тихо сказал Элиас.

Малониус кивнул и вышел, оставив за собой тяжёлый скрип двери и вкус окончательности.

Элиас остался один в круге зелёного света. Его взгляд упал на фрагмент. Серебристые линии, казалось, пульсировали в такт его собственному учащённому сердцебиению. «Обезвреживаем знание». Эти слова жгли, как раскалённый уголь. Он представил фолианты в Крипте – тысячи томов, миллионы идей, медленно превращающихся в пыль в полной темноте. Он представил мир за стенами Архивов: Пустошь, где люди царапают землю в поисках обломков, чтобы сделать свой жалкий век чуть легче. Где паровые машины дымят, выжимая последние соки из скудных ресурсов. Где гиборши уродуют себя, вживляя железо в плоть, в погоне за силой.

А здесь лежал ключ. Ключ к энергии, которая могла оросить пустыни, поднять города, дать свет и тепло без дыма и жертв. И его хотели замуровать в каменном мешке.

Рука Элиаса дрогнула. Он посмотрел на свой «Ночной глаз», стоявший в углу. Потом – на миниатюрный копировальный пресс.

Хранить – значит предавать забвению.

Он резко встал, заставив стул скрипнуть. Подошёл к фрагменту. Его пальцы, привыкшие к тончайшей работе, не дрожали теперь. Он взял лист тончайшей кальки и аккуратно наложил на схему. Серебристые линии просвечивали сквозь неё. Взял карандаш с алмазным грифелем и начал обводить. Каждую жилку, каждый узел, каждый непонятный символ на полях. Работал быстро, с тихой яростью отчаяния. Его ум фотографировал то, что не успевала рука.

Потом он подошёл к прессу. Взял небольшой прямоугольник мягкого, светочувствительного сплава – «мгновенную память», редкий артефакт, используемый для фиксации уникальных изображений. Поместил фрагмент под объектив. Нажал на рычаг. Слабая голубая вспышка, пахнущая озоном, на мгновение озарила комнату. На пластине проступило чёткое, негативное изображение схемы.

Он спрятал кальку в переплёт ничем не примечательного трактата по геологии. Пластину – в потайной отсек в основании своего парового фонаря. Сам обугленный фрагмент аккуратно положил обратно в футляр из чёрного дерева.

Затем сел и написал на чистом листе свои формальные выводы: «Фрагмент Delta-Seventeen. Предположительно, часть системы распределения низкого потенциала. Не представляет особого исторического интереса». Ложь горчила на его губах.

Ночь он провёл без сна, глядя в потолок, где плясали отблески от его лампы. Он слышал, как в соседних кельях братья переворачивают страницы, кашляют, заводят свои хронометры. Это был звук медленной, размеренной смерти. Смерти любопытства.

Когда первые лучи солнца, преломлённые через световоды в потолке, упали на его стол, Элиас уже был готов. На нём был дорожный плащ из просмоленной ткани, под ним – практичная одежда из плотного хлопка. В заплечный мешок он уложил самые необходимые инструменты, блокноты, флягу, немного еды. И «Ночной Око».

Он вышел из своей кельи, постучал в дверь Малониуса и, не дожидаясь ответа, оставил у порога футляр с фрагментом и листок со своими «выводами». Потом прошёл длинными, безоконными коридорами, мимо статуй древних философов с завязанными глазами, мимо дверей, ведущих в другие отделы архива – Зал Механических Артефактов, Зал Биологических Опасностей, Зал Утраченных Языков.

На посту у Больших Врат, ведущих на поверхность, дежурил брат Харлан, старый хранитель с простым деревянным протезом вместо ноги. Он смотрел на Элиаса с удивлением.

– Ранний выход, брат Элиас? Полевая инспекция не зарегистрирована.

– Внезапное поручение отца Малониуса, – соврал Элиас, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Нужно проверить одну аномалию в приграничных каталогах городка «Последний Порог». На несколько дней.

Харлан скептически хмыкнул, но кивнул. Никто не сбегал из Архивов. Это было немыслимо. Он повернул маховик сложного замкового механизма. Шестерни заскрежетали, тяжеленные засовы из калённой стали отъехали в стороны. Двери, обитые медными листами, со стонами расступились.

На Элиаса пахнуло ветром. Настоящим ветром, несущим запахи земли, дыма, свободы и опасности. Он шагнул вперёд, из вечного полумрака в утренний свет.

Ворота с грохотом захлопнулись за его спиной. Он стоял на каменной площадке у подножия горы, в которой был вырублен Архив. Внизу расстилалась долина, а за ней – туманная дымка Великой Пустоши. Его путь лежал туда.

Он отправился в гаражный анклав, где хранились транспортные средства Ордена. Его «Скарабей» стоял там, где он его оставил две недели назад, накрытый брезентом. Элиас сдернул покрывало. Машина встретила его молчанием меди и стекла. Это был паровой велоход его собственной конструкции, плод долгих ночей и «позаимствованных» деталей. Он провёл рукой по корпусу, проверяя, всё ли на месте.

Оставался последний шаг. Элиас вынул из кармана маленький ключ-болт, подошёл к массивной паровоздушной колонке, служившей для заправки всех машин Ордена, и открыл аварийный клапан. С шипением и рёвом горячий пар под высоким давлением вырвался наружу, залив помещение белым, оглушительным облаком. Сирена тревоги завизжала где-то в глубине комплекса.

В суматохе и тумане, на которого хватит минимум на двадцать минут, Элиас вскочил в седло «Скарабея», дёрнул рычаг розжига и нажал на педали. Машина, с ленточным паровым двигателем его конструкции, ожила с глубоким, удовлетворённым урчанием. Он вывел её на стартовую рампу и, не оглядываясь на орущий позади хаос, направил вниз, по дороге, ведущей от горы Знания к равнине Неведения.

Он больше не был архивариусом. Он стал искателем. Беглецом. Еретиком. И нёс с собой в стальном сердце своего «Скарабея» единственную карту, ведущую к величайшему заблуждению или величайшему открытию.

Пустошь ждала.

Глава 1: Пар и пыль

Путь до «Последнего Порта» занял пять дней. Пять дней одинокого пути по дорогам, которые постепенно превращались из мощёных трактов в укатанные грунтовки, а затем и вовсе в наезженные колеи посреди высохшей степи. Элиас двигался на юг и восток, к тому месту, где, согласно его фрагменту и слухам из рассекреченных отчётов скупщиков, когда-то стоял город-звезда Древних, ныне именуемый лишь как Сектор «Сигма-Эпсилон».

«Скарабей» оказался верным спутником. Его конструкция была гимном эффективности и самообеспеченности, рождённой в стенах Архива, но воплощённой в металле бунтарским духом. Основу составляла рама из лёгких, но прочных алюминиевых труб, позаимствованных из разобранного каркаса древнего «атмосферного конденсатора». На ней покоился главный элемент – компактный, горизонтально расположенный паровой котёл системы «Флэш», который он собрал по чертежам из Зала Опасных Экспериментов. Он работал на сухом спирте или угле, имел сложную систему теплообменников, возвращающих конденсат, и был необычайно экономичен. Пар под давлением поступал в двухцилиндровый двигатель двойного расширения, который через систему конических шестерён и цепную передачу вращал заднее колесо со стальными спицами и шиной из вулканизированной резины.

Но главной изюминкой были педали. Они не просто крутились – они были связаны с дополнительным насосом и маховиком. На ровной поверхности или под уклон можно было ехать, почти не расходуя топливо, просто крутя педали, которые подпитывали давление в системе и раскручивали маховик, запасая энергию. На подъёме или для резкого рывка Элиас открывал регулятор, и пар подключался, давая мощный, ровный толчок. Это был симбиоз человека и машины, где плоть дополняла металл, а не наоборот, как у гиборшей.

Переднее колесо было управляемым и оснащалось простой амортизацией на пружинах. На руле крепились основные приборы: манометр с искусной гравировкой, показывающий давление в котле; термометр; счётчик оборотов маховика. Сбоку висела кожаная сумка с инструментами: ключами разного калибра, отвёртками, молоточком, запасными сальниками и мотком медной проволоки.

Багажник, расположенный над задним колесом, был водонепроницаемым ящиком, где хранились припасы, запас топлива (прессованные угольные брикеты в вощёной бумаге) и его архивный несессер.

Пять дней он спал под открытым небом, завернувшись в плащ, прислушиваясь к ночным звукам Пустоши – далёкому вою, возможно, механическому, шороху песка, пению ветра в проводах древней, давно мёртвой линии передачи, ещё кое-где державшейся на опорах. Он чистил фильтры «Скарабея», смазывал шестерёнки густым, пахнущим машинным маслом, проверял натяжение цепи. Эти ритуалы успокаивали.

На пятый день ландшафт окончательно сменился. Трава исчезла, уступив место жёлто-бурой, потрескавшейся земле, затем песку. Воздух стал сухим и колючим, наполненным мелкой, вездесущей пылью. На горизонте замаячили очертания – не руин, а живого, если это слово было применимо, поселения.

«Последний Порог» возник как мираж: хаотичное нагромождение построек из всего, что было под рукой – глинобитных кирпичей, ржавых листов металла, обломков конструкций Древних, древесины, привезённой бог знает откуда. Всё это было окрашено в единый цвет – цвет пыли и ржавчины. Над городком висело постоянное марево: дым из сотен труб, пар из клапанов, пыль, поднятая колёсами и ногами. Запах был ошеломляющим – угольная гарь, горячее масло, испарения спирта, человеческий пот, жареная пища и под всем этим – сладковатый, химический привкус чего-то старого, того, что разлагалось веками.

Элиас остановил «Скарабея» на холме, взирая на это зрелище. Его уши, привыкшие к тишине, уже улавливали далёкий гул – гул жизни на краю гибели. Лязг металла, грохот паровых молотов, свистки, крики. Он почувствовал резкий контраст. В Архивах мир был упорядочен, стерилен, вне времени. Здесь время билось горячим, грязным, шумным пульсом. И это его одновременно пугало и притягивало.

Он тронулся вниз, к воротам. Ими служили две гигантские, наклонённые друг к другу фермы от какого-то древнего сооружения, между которыми натянута была ржавая сетка с колючей проволокой. У прохода, больше похожего на брешь в заборе, толпились люди и техника. Дозорные – крепкие мужчины и женщины в поношенной коже и с самодельным огнестрелом за спиной – лениво осматривали входящих. Их интересовали не лица, а грузы и очевидная угроза.

Элиас на своём изящном, блестящем медью и стеклом «Скарабее» выглядел как диковинная птица, залетевшая на скотный двор. На него смотрели с любопытством, насмешкой и расчётом. Он подъехал.

– Цель визита? – буркнул дозорный с шрамом через левый глаз, за которым мерцал дешёвый оптический сенсор, встроенный прямо в глазницу. Гиборш, но низкого уровня.

– Исследователь. Ищу информацию, – ответил Элиас, стараясь говорить уверенно.

– С налогом на въезд знаком? И на хранение техники.

Элиас кивнул и протянул несколько мелких монет – не архивистских квитанций, а настоящих, поношенных металлических кружков с профилем какого-то местного барона. Он раздобыл их, продав в прошлой деревне одну из своих запасных увеличительных линз. Дозорный взвесил монеты на ладони, кивнул и махнул рукой.

– Держись главной улицы. Не лезь в тёмные переулки. И припаркуй свою блестяшку на платной стоянке у «Ржавого Клапана», если не хочешь найти от неё только раму.

Элиас проехал через ворота, и мир «Последнего Порта» поглотил его.

Главная улица была широкой, но запруженной. По ней двигались пешеходы, вьючные яки, телеги, и разномастная техника. Грузовой паровой трактор на гусеницах, лязгая и выпуская клубы чёрного дыма, тащил платформу с ржавым металлоломом. Паровая повозка поменьше, с тщательно вычищенной медной обшивкой, видимо, принадлежала какому-то успешному торговцу. Был даже мотоцикл на паровом ходу, водитель которого, весь в коже и с очками, лихо лавировал между пешеходами, оглушая всех свистком.

По сторонам тянулись лавки, мастерские, таверны. Кузнец работал не с углём, а с газовой горелкой, питаемой от большого баллона, выправляя искривлённую лопатку турбины. В витрине соседней лавки красовались различные «осколки»: кристаллы, непонятные металлические брусочки, части механизмов с аккуратными табличками: «Импульсный излучатель, неполный», «Стабилизатор поля, требует настройки», «Артефакт неизвестного назначения». Цены были астрономические.

Люди были такими же пёстрыми, как и их окружение. Простые старатели в просмоленных плащах и с кирками за спиной. Механики с чёрными от масла руками и инструментами на поясе. Торговцы в более дорогой, но поношенной одежде. И гиборши. Их было видно сразу. У одного вместо правой руки был сваренный из труб манипулятор с паровой трещоткой на конце. У другой – ноги, целиком состоящие из сложных рычагов и поршней, которые шипели при каждом шаге. Кто-то носил на спине ранцевый паровой двигатель, от которого шли шланги к имплантированным в тело усилителям. Их лица часто были частично закрыты масками, очками, дыхательными фильтрами. Они смотрели на мир холодным, оценивающим взглядом, в котором читалась привычка к боли и силе.

Элиас чувствовал на себе взгляды. Его чистый, не поношенный плащ, очки, аккуратная, не обожжённая руками кожа выдали в нём чужого. Он двигался медленно, осторожно обходя лужи машинного масла и более подозрительные субстанции.

Гостиница «Ржавый Клапан» оказалась именно тем, что обещало название. Двухэтажное строение из тёмного, почти чёрного дерева и гофрированного железа. Из трубы на крыше валил густой дым. На фасаде висел вывеска – стилизованный паровой клапан, из которого капала ржавая краска. У входа толпились люди. Рядом, под навесом, располагалась так называемая «платная стоянка» – огороженный участок с часовым, вооружённым толстой железной дубиной.

Элиас подъехал к часовому, заплатил ещё одну монету за сутки хранения и получил жетон из жёсткой кожи с выжженным номером.

– Полная охрана? – уточнил он.

– От людей – да. От жуков-сверлильщиков и песчаной коррозии – нет, – хрипло ответил часовой. – Если твоя железяка так блестит, накрой её.

Элиас натянул на «Скарабея» свой брезент, пристегнул его замком к раме, и только тогда, с тревожным чувством, оставил свою машину. Он взял свой мешок и вошёл в «Ржавый Клапан».

Внутри было шумно, дымно и темно. Основное освещение исходило не от окон, которые были маленькими и грязными, а от нескольких больших газосветных ламп, подвешенных к потолочным балкам. Они давали тот же мертвенно-зелёный свет, что и в Архивах, но здесь он смешивался с жёлтым светом керосиновых ламп на столах и красным отсветом от открытой топки огромного парового котла в дальнем углу. Этот котёл, похоже, обеспечивал не только тепло, но и пар для какой-то внутренней механизации заведения.

Воздух был плотным от запахов: дешёвый табак, перегар, пар от пищи, пот, влажное дерево, масло и сладковатый, крепкий алкоголь. Элиас закашлялся, непривычный к такой концентрации.

Барная стойка была вырезана из цельного куска какого-то тёмного композитного материала Древних – он узнал текстуру. За ней стоял бармен. Мужчина лет пятидесяти, с лицом, изрезанным морщинами и шрамами, как карта опасных маршрутов. Его левая рука, от кисти до локтя, была механической. Но не грубым имплантом гиборша, а искусной, хотя и потёртой, конструкцией из латуни и стали. Пальцы двигались плавно, когда он протирал стакан тряпкой. Вместо глаза под густой бровью сидел большой, но аккуратно вправленный оптический сенсор с изменяемой диафрагмой. Он сейчас был прищурен.

Элиас пробился к стойке, найдя свободный табурет.

– Что будешь? – спросил бармен, не глядя на него, продолжая протирать бокалы.

– Что… что у вас есть?

Бармен наконец поднял на него свой единственный живой глаз и оптический сенсор. Взгляд был оценивающим, как у дозорного.

– С первого взгляда видать. Архивист? Из Горных Келий?

Элиас внутренне сжался, но кивнул. Лгать было бесполезно.

– Бывший.

– Хм. Значит, сбежал. Интересно. Для тебя у меня есть «Пыль Пустоши». Не убьёт, но память прочистит. – Он ловко механической рукой схватил бутылку с мутной жидкостью и налил в толстый стакан.

Элиас осторожно пригубил. Напиток обжёг губы и горло, оставив послевкусие дыма и каких-то кореньев. Он попытался не скривиться.

– Я ищу… информацию, – сказал он, когда прошёл первый шок.

– Все здесь ищут информацию. Или артефакты. Или смерти, – бармен усмехнулся, обнажив несколько отсутствующих зубов. – О чём именно?

– О Приисках. О том, где ищут «осколки».

Глаз бармена сузился. Он отложил тряпку.

– Тебе-то зачем? Копаться в пыли – не архивистское дело. Вы предпочитаете, чтобы пыль копилась на полках.

– Я уже не архивист, – повторил Элиас твёрже. – Мне нужны не просто артефакты. Мне нужно… понять их источник. Контекст.

– Контекст, – бармен фыркнул. – Контекст в Пустоши – это смерть от жажды, песчаный шторм или пуля грабителя. Зачем тебе лезть в эту грязь?

Элиас помедлил. Он не мог рассказать о Сердечнике. Но ему нужен был проводник в эту реальность.

– Потому что я считаю, что знания Древних можно использовать. Не закапывать, а применять. Чтобы улучшить жизнь. Здесь и сейчас.

Бармен долго смотрел на него своим раздвоенным взглядом. Потом негромко хрипло рассмеялся.

– Идеалист. Самый опасный вид дурака. Ладно. Раз уж ты купил выпивку и не сбежал от первого глотка… – Он наклонился ближе, и его голос стал тише, заглушаемый гомоном вокруг. – Есть одно место. Его называют «Призрачный прииск». Или «Песчаный Саркофаг». Руины города, который песок открывает раз в несколько лет, когда ветра сдувают дюны. Сейчас как раз такой период. Туда съезжаются со всей округи. Удача улыбается лишь единицам, большинство находит только ржавчину и разочарование.

– Где он? – спросил Элиас, стараясь скрыть волнение.

– Двести километров на юго-восток. Координаты примерные, ибо дюны движутся. Нужно искать лагеря старателей и воронки в песке. – Бармен откинулся, снова взяв стакан для полировки. – Но тебе туда одному – путь в один конец. Даже если ты переживёшь Паровых гончих, что патрулируют старые периметры…

– Паровые гончие? – переспросил Элиас.

– Автономные механизмы. Охотники. Остатки систем безопасности Древних. Запускаются от движения или тепла. Быстрые, живучие. Спины им не поворачивай.

Элиас кивнул, мысленно уже анализируя возможные типы таких механизмов и их уязвимости.

– …то наткнёшься на гиборшей из «Ржавого Кандала». Грак и его банда. Они как саранча. Собирают дань с находок или просто отбирают всё, а старателей оставляют на корм песчаным червям. – Бармен помолчал. – А потом – сами старатели. Не все они дружелюбные парни. Удача сводит с ума. В общем, если ты решился, ищи компанию. Бредовую, как и ты, но умеющую стрелять и чинить.

– Где искать такую?

Бармен махнул механической рукой в сторону зала.

– Присматривайся. Крикунов и хвастунов избегай. Ищи тех, кто молча чинит свою технику в углу, считает патроны и не смотрит по сторонам. Такие ещё могут довезти живым. Но это не точно.

В этот момент дверь таверны с грохотом распахнулась, и внутрь ввалилась группа людей. Их было четверо, и они несли на себе отпечаток дороги, но не разбитость, а собранность. Элиас, следуя совету бармена, присмотрелся.

Впереди шла женщина лет двадцати пяти. Коротко стриженные тёмные волосы, лицо в веснушках и следах масла. На ней был комбинезон из прочной ткани с множеством карманов, на поясе – набор ключей и странный, похожий на пистолет инструмент с колбой и манометром. За ней – высокий, сухощавый мужчина в плаще с капюшоном, почти полностью скрывающем лицо. Его походка была неестественно лёгкой, почти бесшумной. И двое других, похожих как братья, коренастых, с грубыми лицами и в одинаковых кожаных куртках. Они что-то оживлённо обсуждали, жестикулируя.

Группа прошла к свободному столу в углу, устроилась, и женщина что-то спросила у официантки, явно делая заказ. Их техника, видимо, осталась снаружи.

– Вот потенциальные кандидаты, – тихо сказал бармен, кивнув в их сторону. – Кай, механик. Лучшая в радиусе ста миль с паровыми нагнетателями. Рорк, следопыт. Говорят, у него ноги не совсем… человеческие. И братья Тэк и Век. Грузчики, возчики, стрелки. Вчера приехали, запаслись, завтра, по слухам, как раз на Призрачный прииск собираются. Ищут ещё пару рук для охраны или, наоборот, кого-то, кто умеет находить больше, чем копать.

Элиас смотрел на них. Кай что-то объясняла братьям, чертя пальцем на столе схемы. Её движения были точными, уверенными. Рорк сидел неподвижно, но его капюшон был слегка повёрнут к двери, будто он сканировал всех входящих и выходящих.