Василиса и Волхв

Толпа пыталась вернуть себе чувство власти над ситуацией, которая снова стала непонятной. И в этом было что-то опасное и знакомое: когда люди слишком долго живут на грани, им начинает казаться, что любое решение лучше, чем неопределённость. Неправильное. Жестокое.

Чужак сидел чуть в стороне, вне круга, но не совсем изгнанный. Его присутствие ощущалось даже без слов - как камень в воде, вокруг которого меняется течение. Он не вмешивался, не защищался, не оправдывался. Только иногда поднимал взгляд, и в этом взгляде было тихое, выжженное понимание: он уже был в таких местах раньше. И знал, чем заканчиваются такие костры. Огонь резко вспыхнул, и на секунду лица людей стали почти одинаковыми - напряжёнными, уставшими, готовыми.

Ауд наконец опустила взгляд на пламя. И в его дрожащем свете ей стало ясно: если она сейчас скажет не то слово, этот спор перестанет быть спором.

- А ты? - спросили её.

Она не сразу отвела взгляд от пламени.

- Страх редко говорит правду, - сказала она. - Но всегда говорит громче всех.

Наутро она нашла чужака у края поселения. Он не спал. Он сидел на низком, вросшем в землю камне там, где частокол начинал редеть и уступал место голой, выбитой ветрами земле. Спина его была чуть сгорблена, но не от слабости - от привычки долго оставаться в одном положении, как человек, который уже не ждёт удобства ни от земли, ни от времени. Рядом лежал его мешок, мокрый от ночной сырости, и длинный кусок верёвки, аккуратно свернутый кольцами, словно даже в усталости он не позволял вещам распадаться в хаос. Он смотрел туда, где поселение обрывалось и начиналась долина.

Туман ещё не рассеялся. Он был утренним, бледным, почти прозрачным, но всё равно скрывал дальние холмы, как будто мир за пределами всё ещё не решил, стоит ли ему существовать. Из этой молочной пустоты время от времени проступали знакомые силуэты: покосившиеся столбы, дальние деревья, обломки старых построек, переживших шторм. Всё выглядело так, словно земля до сих пор не оправилась от удара и продолжает медленно собирать себя по частям.

Незнакомец не повернулся сразу, когда Ауд подошла. Только когда её шаги стали отчётливо слышны по влажной земле, он слегка изменил позу - не резко, без настороженности, скорее как человек, который заранее знает, что одиночество всё равно заканчивается.

Его лицо в утреннем свете выглядело ещё более измождённым. Ночь не принесла ему отдыха: под глазами залегли новые тени, губы потрескались сильнее, а на щеке проступила тонкая царапина - то ли от ветки, то ли от сна на жёсткой земле, если это вообще можно было назвать сном. Но в глазах не было ни паники, ни отчаяния. Только то же спокойное, выжженное ожидание, которое появилось в нём с момента, как он вошёл в поселение. Будто он не позволял себе надеяться даже на утро.

Где-то за его спиной просыпался лагерь: скрипели двери, кто-то ругался на холодную воду, слышался стук ведра по камню. Жизнь медленно возвращалась в движение, но вокруг этого человека всё ещё оставалась странная тишина, как будто он стоял немного в стороне от общего времени.

Ауд остановилась рядом, не сразу заговорив. Она заметила мелочи, которые другие могли бы не увидеть: как он машинально проверил ремень мешка, как пальцы чуть задержались на узле верёвки - не из нервозности, а из привычки держать всё под контролем, даже если контролировать уже почти нечего. Он не выглядел как человек, который ищет место. Он выглядел как человек, который проверяет, есть ли здесь ещё одно место, где его не выгонят. Наконец он поднял на неё взгляд.

- Ты можешь уйти, - сказала Ауд. - И рассказать тем, кто придёт следом.

Он молчал.

- Или остаться. И стать частью того, что мы строим.

Он наконец посмотрел на неё прямо.

- А если я не выберу ни то, ни другое?

Ауд едва заметно кивнула, будто этот ответ уже был ей знаком.

- Тогда ты уже сделал выбор.

Он остался. Сначала люди держались на расстоянии, как от незажившей раны. Но он работал так, будто усталость давно перестала иметь значение: рубил лес, чинил ограды, молча таскал тяжёлые брёвна, не требуя ни признания, ни доверия. Доверие приходило само - медленно, неохотно. Однажды ночью тишину разорвал крик. Скот метался в загоне, ограждение было сломано. Люди схватились за оружие, и страх снова поднялся в них быстрее рассудка.

- Они пришли! - закричал кто-то.

Но первым к воротам выбежал чужак.

- Назад! - его голос прорезал темноту. - Это волки!

Он бросился в сторону, размахивая факелом. Огонь вырвал из тьмы рваные силуэты зверей, и на мгновение стало ясно: опасность была не в людях. Когда всё стихло, они стояли тяжело дыша, слушая, как лес снова возвращает себе тишину.

- Ты мог уйти, - сказал один из мужчин.

Чужак лишь пожал плечами.

- Мог.

- Почему не ушёл?

Он посмотрел на огни поселения, на тёплые прямоугольники жизни среди темноты.

- Потому что впервые за долгое время мне есть куда вернуться.

Позже Ауд нашла его у погасшего костра.

- Ты сделал свой выбор, - сказала она.

Он ответил не сразу.

- А ты?

Она оглянулась на поселение. На людей, которые уже не выглядели случайными друг для друга. На землю, которая перестала быть просто местом выживания.

- Я не делала его единожды, - сказала она. - Я делаю его каждый день.

Ночью ветер действительно стал тише. Люди спали глубже, чем раньше - не потому что опасность исчезла, а потому что научились с ней жить. А на холме, где когда-то стоял чужак, теперь горел огонь. Не как предупреждение и не как вызов - как знак того, что здесь кто-то остался. И Ауд знала: сила не в том, чтобы не бояться чужих. А в том, чтобы однажды перестать различать, где заканчиваются чужие и начинаются свои.

#### Глава 43 Между людьми и невозможным

В комнате стоял мягкий утренний свет, рассеянный, как будто он сам ещё не решил, просыпаться ли окончательно. За окнами медленно двигался день, осторожно пробуя мир на прочность.

- Кстати, Ольга скоро придёт, - сказала Клеопатра так, словно продолжала давно начатый разговор. - Сейчас она - Ауд Богатая. Дания уже совсем рядом.

Она слегка наклонила голову, наблюдая за Василисой с тем спокойным интересом, который бывает у людей, привыкших видеть последствия раньше причин.

- Ты, наверное, хочешь понять, откуда у нас столько информации?

Василиса на секунду замолчала, будто проверяя, не сон ли это всё:

- Очень… И ещё… как вы вообще общаетесь между собой, когда кто-то уходит к людям?

Жак усмехнулся мягко, почти одобрительно. В его взгляде было что-то тёплое, внимательное - как у человека, который радуется не ответу, а самому вопросу.

- Любознательная девочка растёт.

Слова прозвучали спокойно, но в них чувствовалась привычка замечать потенциал раньше, чем он становится очевидным. Так говорят люди, которые слишком часто видели, как недооценённые вещи - люди, решения, ошибки - внезапно меняли ход событий. В её голосе не было ни восторга, ни сомнений, только холодная точность взгляда, который привык читать не то, что есть сейчас, а то, чем это может стать через день, месяц или зиму.

Она чуть задержала взгляд на собеседнике, словно не столько слушала ответ, сколько уже просчитывала его последствия. В этой паузе было что-то почти деловое, но не сухое - скорее выработанное опытом напряжение человека, который знает: самая опасная часть любой ситуации всегда скрыта в том, что пока ещё не произошло.

В комнате это ощущалось особенно ясно. Утренний свет, мягкий и рассеянный, не мешал этому ощущению - наоборот, подчёркивал его. Он сглаживал резкие линии предметов, делал лица спокойнее, чем они были на самом деле, и от этого внутреннее напряжение только усиливалось: всё выглядело мирным, но никто не верил в это до конца.

Снаружи что-то тихо стукнуло - возможно, дверь, возможно, упавшая доска. Звук был настолько обычным, что почти не требовал внимания, но именно такие мелочи чаще всего и становились началом перемен. Она на мгновение отвела взгляд в сторону окна, туда, где день всё ещё осторожно проверял границы мира, и в этом коротком движении читалась привычка держать в голове сразу несколько возможных исходов.

Клеопатра чуть откинулась назад, и на мгновение в комнате стало тише - словно само пространство приготовилось слушать.

- Люди используют не все возможности своего сознания, - начала она. - Мы просто умеем опираться на те его части, к которым они сами редко обращаются.

Она говорила спокойно, почти буднично, и от этого сказанное звучало ещё страннее. Её голос не повышался и не давил - наоборот, он ложился в пространство ровно, как привычная фраза о погоде или о том, сколько осталось дров до зимы. Но именно в этой ровности и скрывалось напряжение: как если бы человек говорил о чём-то давно решённом, хотя для всех остальных это решение ещё даже не существовало.

Слова падали между предметами в комнате и не сразу находили отклик. Казалось, они сначала должны были осесть на деревянных стенах, впитаться в ткань воздуха, прежде чем до собеседника доходил их настоящий смысл. И когда смысл всё же проявлялся, он оказывался тяжелее, чем сам тон.

Она чуть наклонила голову, будто проверяя, правильно ли её поняли, но в этом жесте не было сомнения - скорее привычка наблюдать реакцию. Так смотрят на огонь, чтобы понять, не разгорится ли он слишком сильно, даже если пока он просто спокойно тлеет.

В комнате стало тише, хотя никто не двигался. Даже обычные звуки - скрип дерева, далёкий шум снаружи, тихое потрескивание остывающего очага - вдруг начали казаться приглушёнными, как будто пространство само решило не мешать сказанному.

Утренний свет по-прежнему оставался мягким, но теперь он не смягчал напряжение, а лишь делал его более заметным. В его рассеянности было что-то обманчивое: всё выглядело так, будто ничего особенного не происходит, и именно это противоречие заставляло вслушиваться внимательнее.

- Вот, например, Иван - сосед твоих родителей. Плотник он отменный, талантливый. Но дело не только в руках.

За окном ветер слегка коснулся стекла, и этот звук неожиданно вписался в её слова.

- Епифан с ним общался. Достаточно, чтобы возникло доверие. Иногда этого хватает - рукопожатия, жеста, прикосновения. Через это можно передать направление мысли, мягко, незаметно. А дальше человек уже сам делает шаг.

Она не повышала голос, но Василисе казалось, будто информация ложится слоями, один поверх другого. Сначала - сами слова, простые и почти нейтральные, как будто их можно было бы пересказать кому угодно и не заметить в них ничего особенного. Потом - паузы между ними, чуть длиннее, чем принято в обычном разговоре, и именно в этих паузах начинало происходить главное: смысл как будто догонял сказанное и утяжелял его.

И, наконец, третий слой - тот, который не произносился вовсе, но ощущался сильнее всего. Подтекст, намерение, уверенность, что это не обсуждение и не предположение, а уже почти сложившаяся реальность, просто ещё не оформленная до конца для всех остальных.

Василиса поймала себя на том, что слушает не только ушами. Её внимание цеплялось за интонацию, за ритм, за то, как спокойно собеседница ставит точки там, где другие обычно оставляют запятые. И от этого внутри появлялось странное ощущение: будто почва под мыслями становится многослойной, как мокрый песок у берега - шаг есть, но под ним уже не один уровень, а несколько, и каждый чуть менее устойчивый, чем предыдущий.

Снаружи это всё выглядело почти обыденно. Свет в комнате оставался мягким, предметы - знакомыми и неподвижными, даже воздух казался ленивым, утренним. Но именно это и усиливало эффект: на фоне обычности любое смещение смысла становилось заметнее, как трещина на гладкой поверхности воды.

Василиса хотела ухватиться за первичный смысл - тот, который был сказан напрямую. Но он уже не держался один. Его будто аккуратно подложили на что-то более плотное и менее очевидное, и теперь он не мог существовать отдельно, не проваливаясь глубже с каждым новым уточнением в голове. И чем спокойнее звучал голос Клеопатры, тем сильнее становилось ощущение, что слова не просто объясняют ситуацию. Они её постепенно перекраивают.

- А если нужно дальше… у нас есть те, кто наблюдает в лесах. Часовые. Они собирают нужное. А если расстояния большие - птицы. Голуби, соколы… всё, что умеет летать и возвращаться.

- Сейчас мы больше работаем с телепатией. Это следующий уровень связи. Почти без посредников.

Василиса слушала, не моргая, словно боялась упустить хотя бы одно слово. Взгляд у неё застыл - не пустой, а слишком сосредоточенный, как у человека, который пытается удержать в памяти не только смысл, но и саму форму сказанного. Даже дыхание стало тише, почти незаметным, будто любое лишнее движение могло разрушить хрупкую конструкцию понимания, которая только начала складываться у неё внутри.

Внутри всё смешивалось в странное чувство - восхищение и лёгкое недоверие одновременно. Восхищение поднималось первым: от ясности, от уверенности, от того, как спокойно собеседница раскладывает сложное на простые, почти неизбежные шаги. В этом было что-то притягательное, почти завораживающее - ощущение, что перед ней человек, который видит дальше остальных и не сомневается в том, что видит.

Но сразу за этим приходило недоверие - тихое, настороженное, как тонкая трещина под поверхностью льда. Оно не спорило напрямую, не пыталось опровергнуть услышанное, но всё время проверяло: а не слишком ли всё это гладко? не слишком ли уверенно? не пропущено ли что-то важное, что должно было бы вызвать сомнение?

И эти два чувства не боролись - они существовали одновременно, переплетаясь, усиливая друг друга. От восхищения становилось страшнее доверять, а от недоверия - ещё внимательнее слушать.

Василиса едва заметно сжала пальцы, словно пытаясь заземлиться, удержаться в реальности комнаты. Но даже привычные детали - свет на стенах, тёплый воздух, неподвижные предметы - теперь казались чуть смещёнными, как декорации, на которые смотришь уже после того, как понял, что за ними может скрываться что-то большее. И голос Клеопатры, спокойный и ровный, только усиливал это ощущение. Потому что чем тише он звучал, тем труднее было отделить в нём простое объяснение от чего-то, что уже меняет саму картину происходящего.

- Вот это да… А я тоже так смогу?

Жак ответил сразу, без колебаний:

- Ты сможешь больше.

И в этой простоте было что-то окончательное, как будто спорить с этим уже бессмысленно. Не потому что ей не хватало аргументов - наоборот, их как будто уже было слишком много, и они выстроились в такую ровную, плотную линию, что любое возражение просто не находило в ней щели. Всё сказанное звучало не как приглашение к обсуждению, а как уже сформированная форма мира, в которую либо вписываешься, либо остаёшься снаружи.

Когда разговор закончился, тишина не наступила резко - она как будто медленно вытекла из пауз между словами и заполнила комнату. В ней не было неловкости, но было ощущение завершённости, от которого плечи у Василисы непроизвольно опустились, будто тело наконец признало: больше ничего решать прямо сейчас не нужно. Усталость накрыла её неожиданно мягко, но полностью - как тёплое одеяло, которое невозможно сбросить.

Она пришла не как резкое истощение, а как постепенное погружение: сначала стало тяжелее держать взгляд, потом - сложнее удерживать мысли в связной форме, и в какой-то момент всё внутри просто перестало сопротивляться. Мир сузился до простых вещей - тепла, света, присутствия рядом другого человека - и в этом сужении было странное облегчение. Василиса тихо зевнула, прикрыв рот ладонью, и на секунду даже её обычная настороженность растворилась, оставив только усталую честность тела, которое больше не пытается казаться бодрым, чем оно есть.

Она посмотрела на Епифана с тихим вопросом в глазах - не сформулированным, но ясным: что дальше? или мы на этом? или просто ты тоже это чувствуешь?

В этом взгляде не было давления. Только ожидание, знакомое тем, кто привык делить решения на двоих и молча сверять реакцию другого, прежде чем сделать следующий шаг. Епифан понял без слов. Не потому что это было сложно прочитать, а потому что в комнате не осталось ничего лишнего, что могло бы отвлечь от сути. Он уловил её состояние сразу - не по выражению лица даже, а по самой паузе после зевка, по тому, как изменилось её дыхание, по тому, как усталость сняла с неё все лишние слои напряжения.

И в ответ он просто чуть кивнул - спокойно, без спешки, как человек, который уже принял то же самое решение ещё до того, как его озвучили. В этом кивке не было обещаний. Только согласие продолжить потом.

- Пойдём. Устала Премудрая.

Клеопатра слегка кивнула:

- Ждём вас завтра.

Комната, куда вернулась Василиса, была уже другой - тише, глубже, будто вечер спрятался там раньше времени и решил не выходить обратно. Свет в ней стал мягким и рассеянным, почти выцветшим. Он больше не освещал предметы, а лишь обозначал их присутствие: край стола, складку одеяла, тёмный силуэт стула у стены. Воздух был неподвижным, плотным, в нём чувствовалась усталость дня - как осевшая пыль, которая уже не поднимается, сколько ни ходи по комнате.

Василиса опустилась на кровать, не раздеваясь до конца, и тело сразу перестало держаться. Это было не падение и не облегчение - скорее признание поражения вежливой усталости. Как будто мышцы одна за другой тихо сообщили, что дальше они больше не участвуют. Одеяло под ней оказалось неожиданно тяжёлым и тёплым, и в этом тепле не было уюта в привычном смысле - только окончательность, с которой день завершает свои счёты.

Всё, что она узнала за день, не укладывалось в одну мысль - оно шумело внутри, как лес после дождя. Не отдельные слова, не выводы, а обрывки смыслов, интонации, паузы, взгляды. Они не складывались в порядок, а продолжали жить собственной жизнью, сталкиваясь друг с другом, расходясь, снова сходясь, как мокрые ветви, которые ещё долго шуршат даже после того, как буря уже прошла. И в этом внутреннем шуме не было паники - только перегрузка, тихая, но настойчивая, как если бы разум на время отказался сортировать происходящее.

Руня запрыгнул рядом. Его движение было лёгким, привычным, почти домашним - когти едва задели ткань, и через мгновение он уже устроился у её бока. Свернулся клубком так естественно, будто всегда знал точное место, где должен лежать. Его тепло сразу стало ощутимым, простым и настоящим, без скрытых смыслов и сложных решений. Он почти сразу засопел. Ровно. Спокойно. И в этом ровном дыхании было что-то, что удерживало комнату от распада - маленький, живой якорь в мире, который за день стал слишком большим и слишком сложным. Василиса закрыла глаза следом. И на несколько секунд всё действительно стало тише - настолько, что можно было почти поверить, будто внутри тоже наступила ночь и всё лишнее просто перестало существовать.

Стук в дверь разрезал утреннюю тишину неожиданно резко. Он был не громким сам по себе - скорее коротким, точным, выверенным - но именно в этой точности и заключалась его тревожность. Как будто кто-то не просто постучал, а намеренно обозначил границу между спокойствием и тем, что это спокойствие сейчас закончится. Звук прошёл по комнате, ударился о стены и на мгновение будто задержался внутри воздуха, не желая сразу растворяться. Даже Руня перестал сопеть на долю секунды - его ухо едва заметно дёрнулось, тело напряглось, но он не проснулся окончательно, только сменил позу, инстинктивно реагируя на нарушение тишины.

Василиса же почувствовала, как сон уходит резко, будто его выдернули за край. Мир ещё не успел собраться в чёткие формы. Мысли были тяжёлыми, вязкими, как тёплая вода, в которой трудно различить направление. И в этот момент второй стук - если он последовал - уже не был просто звуком. Он стал требованием. Снаружи, за дверью, стояло утро, но теперь оно больше не выглядело спокойным. Даже свет, пробивавшийся через щели штор, казался более резким, чем секунду назад, как будто сам воздух стал плотнее и внимательнее.

Василиса медленно приподнялась, не сразу понимая, где заканчивается сон и начинается реальность. Одеяло соскользнуло с плеча тяжело, неохотно, словно тоже не хотело отпускать её обратно в день. Сердце ещё не успело ускориться, но уже чувствовало, что сейчас придётся. И в этой короткой паузе между тишиной и следующим действием было особенно ясно одно: кто-то не просто пришёл. Кто-то пришёл с причиной.

- Кто там? - спросила она, открыв один глаз.

- Доброе утро, Премудрая! Это Жак.

Она вздохнула и лениво приподнялась. Сначала движение получилось почти незаметным - как будто тело не до конца согласилось участвовать в происходящем. Плечи с трудом оторвались от матраса, пальцы на секунду задержались в складках одеяла, словно проверяя, нельзя ли остаться ещё хоть на мгновение в том тёплом, расплывчатом состоянии между сном и явью.

Воздух в комнате казался прохладнее, чем раньше. Или это просто сон окончательно отступил, оставив после себя лёгкую пустоту в голове и тяжесть в веках. Василиса моргнула несколько раз, медленно, с усилием, пытаясь собрать разрозненные куски реальности в единое целое: кровать, стены, дверь, за которой кто-то стоял, и Руня рядом - тёплый, живой, всё ещё дышащий спокойно, как будто мир не изменился.

Он, кажется, даже не до конца проснулся, только слегка потянулся и снова свернулся плотнее, сохраняя своё маленькое, упрямое спокойствие. Василиса села, опираясь ладонью о край кровати. Дерево оказалось прохладным и шероховатым - слишком реальным по сравнению с тем мягким, размытым состоянием, из которого она только что вышла. Одеяло соскользнуло ниже, тяжело легло на колени, и на секунду стало даже странно, что оно больше не держит её целиком. Она невольно прислушалась: за стенами был тот же утренний мир, но теперь он казался более собранным, настороженным, будто тоже ждал её реакции.

Василиса провела ладонью по лицу, задержавшись на секунду у глаз, и выдохнула чуть глубже, окончательно признавая: сон закончился. Не резко, не болезненно - просто без права на продолжение. И теперь нужно было встать.

- Заходи… мы так и не дошли до твоих знаний.

Руня тут же оживился, завилял хвостом, будто сам вспомнил про что-то важное. Вся его сонная неподвижность исчезла мгновенно - как будто внутри него кто-то щёлкнул невидимым переключателем. Он приподнялся на лапах, коротко встряхнулся, сбрасывая остатки дремоты, и хвост начал выстукивать по полу быстрый, нетерпеливый ритм. В его движениях появилось то простое, почти детское возбуждение, которое не требовало причин: просто «кто-то пришёл - значит, что-то происходит».

Он даже тихо фыркнул, будто проверяя воздух на знакомые запахи, и сделал короткий круг по кровати, едва не зацепив лапой край одеяла Василисы. Дверь открылась без лишнего шума.

Жак вошёл не спеша, так, будто уже заранее знал, что его появление не станет сюрпризом ни для комнаты, ни для людей в ней. Он на мгновение задержался на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку, и только потом сделал шаг внутрь.

Комната сразу будто стала чуть теснее - не из-за пространства, а из-за присутствия. В нём была та спокойная уверенность человека, который привык входить в чужие помещения так, словно имеет на это право, но при этом не давит и не вторгается. Он огляделся. Медленно. Внимательно.

Его взгляд скользнул по кровати, по Василисе, по Руне, по разбросанным мелочам комнаты - не задерживаясь ни на чём слишком долго, но и ничего не упуская. Это был взгляд человека, который считывает не предметы, а состояние: усталость, напряжение, остатки сна, следы недавних мыслей, даже если они ещё не успели оформиться в слова.

На губах у него появилась лёгкая усмешка - не насмешка, не укол, а скорее тихое признание ситуации.

- Пёс, кажется, тоже помнит, что вы про меня забыли. Но ничего… я подожду в столовой. А потом - s’il vous plaît - будем учиться.

Он слегка поклонился и вышел, оставив за собой ощущение лёгкой театральности. Василиса посмотрела на Руня.

- Ну почему я «Премудрая»? Я же просто… я. Откуда там мудрость?

Пёс ничего не ответил, но долго смотрел в одну точку, будто действительно размышлял над вопросом. В столовой уже жила утренняя жизнь. Голоса переплетались мягко, без спешки. Екатерина и Епифан о чём-то говорили у окна, Клеопатра наблюдала за ними с лёгкой улыбкой, Жак обсуждал что-то своё, чуть в стороне. Всё это напоминало не собрание, а случайное пересечение эпох, которые почему-то научились жить в одном утре. Когда вошла Василиса, на неё на секунду посмотрели все - не как на событие, а как на привычное присутствие, которое уже стало частью пространства. Руня сорвался с рук и побежал здороваться со всеми сразу, собирая вокруг себя улыбки и тихое умиление. Тележка с завтраками появилась почти незаметно - Ли двигался так, будто не хотел нарушать гармонию, но еда всё равно вернула мир в реальность. Ароматы - тёплые, густые, разные -смешались в воздухе. Василиса выбрала овсянку с ягодами. Они лежали в ней как маленькие острова цвета среди спокойствия. Запах сразу сделал её чуть бодрее. Руня потребовал бекон и получил его без споров.