Василиса и Волхв
- Василиса, сейчас я сделаю отвар из трав. Его нужно будет мигом выпить. Ты поспишь и сразу полегчает, - сказал он и хитро улыбнулся.
Мать молча протянула Епифану плошку с горячей водой. Пар поднимался тонкой струйкой, растворяясь в полумраке комнаты. Старик развязал свой мешочек, и в его ладони оказались сухие травы — тёмные, ломкие, с резким, терпким запахом леса и кореньев. Он осторожно высыпал их в воду.
Жидкость сразу изменилась: потемнела, будто впитала в себя саму глубину этих трав, и стала густо пахнуть чем-то одновременно знакомым и чужим.
Епифан подал плошку Василисе.
- Выпей, - тихо сказал он.
Она взяла её обеими руками. Металл или глина — уже не имело значения. Вода была горячей, но не обжигала, скорее удерживала внимание, не позволяя отвлечься ни на что другое. Василиса сделала несколько глотков.
Сначала ничего не произошло.
Потом веки стали тяжелеть — не резко, а медленно, как будто на них опускалась мягкая, тёплая ткань. Тело оставалось на месте, но внутри что-то начало отпускать, распускаться, терять привычную опору.
Сон, однако, не пришёл.
Вместо него наступила пустота.
Не тьма, не образы, не провал — а именно пустота, в которой не было ни мыслей, ни ощущений, ни времени. Как будто всё, что обычно держит человека внутри себя, на мгновение исчезло.
Ни страха, ни спокойствия — ничего.
Только тихое, ровное «ничто», в котором даже дыхание казалось не своим.
И от этого становилось странно. Не больно, не тревожно — именно странно, будто сознание стояло на краю чего-то слишком большого и слишком безмолвного, чтобы его можно было осознать до конца.
Где-то очень далеко, словно сквозь толщу воды, до неё донеслись звуки.
Шорох шагов.
Скрип двери.
Голоса матери и Епифана.
Они что-то говорили — негромко, сдержанно, так, как говорят люди, не желающие нарушить хрупкое равновесие момента. Потом шаги удалились.
Дверь горницы закрылась.
И Василиса осталась одна — в комнате, где время больше не двигалось привычным образом, а тишина перестала быть просто отсутствием звуков и стала чем-то отдельным, живым и внимательным.
- Девочка поспит и всё станет хорошо. - Сказал лекарь.
- А что за хворь её одолела?Вечером же она бодра была, - встревоженно спросила мать.
- Устала,видимо. Мало ли печалей у детей, - изобразил неведение Епифан.
- Это да. Пусть будет здорова! - вздохнула мать.
- Будет. Не печалься. - Сказал лекарь. - Пойду я. Зови, ежели чего.
- Благодарствую, знахарь! - Попрощалась с ним мать.
Епифан ушёл молча.
Он не обернулся на пороге, не сказал лишних слов, словно всё, что должно было быть сказано, уже осталось в комнате вместе с плошкой и запахом трав. Его шаги были ровными, спокойными — такими, какие бывают у человека, который не торопится и не сомневается, но и не задерживается без нужды.
Мать на мгновение задержалась у двери, будто хотела что-то спросить, но передумала. Лишь посмотрела на Василису ещё раз — внимательно, с той тихой тревогой, которую не принято высказывать вслух.
Потом и она вышла.
Дверь закрылась.
И в комнате стало окончательно тихо.
Василиса осталась одна в этой странной неподвижности. Тело лежало на постели, тёплое и тяжёлое, как будто привязанное к миру, а внутри уже не было привычного потока мыслей. Всё, что обычно заполняло сознание — сомнения, страхи, ожидания — исчезло, будто их аккуратно убрали, не оставив даже следа.
Пустота не была темнотой.
Она была ровной, без края и без глубины, как гладкая поверхность воды, в которой не отражается ничего.
Время перестало ощущаться. Нельзя было понять, сколько прошло — мгновение или долгое-долгое ожидание.
Глава 11
### Глава 20 Меч короля
Тяжёлый взгляд уставших глаз скользил по бескрайним просторам холмов, испещрённых глубокими складками леса и рытвинами старых дорог. Склоны подёргивались тенями от медленно плывущих облаков, и казалось, будто сама земля неспешно дышит под серым покровом неба. Среди густых зарослей елей и берёз прятались маленькие деревеньки - несколько потемневших от времени изб, покосившиеся заборы, редкие огоньки в окнах. Они словно застыли в ожидании чего-то неизбежного, застигнутые врасплох бегством от внешнего мира и оставленные наедине со своими тайнами.
Здесь царила тишина, но не умиротворённая и спокойная, а наполненная тревогой и сомнениями. Лишь изредка её нарушал далёкий крик птицы, скрип старого дерева под порывом ветра или глухой лай собаки, доносившийся из одной из деревень. В воздухе стоял терпкий запах влажной земли, хвои и прелых листьев. Низкие облака нависали над холмами так близко, что казалось, будто ещё немного - и они коснутся верхушек деревьев.
Дорога, извиваясь змеёй, петляла между холмами и лесными чащами. Её размытые дождями колеи хранили следы редких повозок и одиноких путников, проходивших здесь много дней назад. То исчезая за очередным поворотом, то вновь появляясь на открытых участках, она терялась вдали среди бесконечных лесов, растворяясь в сизой дымке горизонта. Взгляд невольно следовал за ней, а вместе с ним уходили и мысли - далеко вперёд, туда, где за скрытыми от глаз перевалами ожидала неизвестность.
С высоты всё вокруг казалось одновременно величественным и беззащитным. Леса тянулись до самого края видимого мира, тёмными волнами накатывая на холмы. Где-то в их глубине журчали невидимые ручьи, скрывались заброшенные тропы и давно забытые места, о которых теперь помнили лишь старики. Вечер медленно опускался на землю, окрашивая небо в тусклые оттенки свинца и багрянца, и от этого пейзаж становился ещё более задумчивым и суровым. Казалось, сама судьба притаилась за следующим поворотом дороги, терпеливо ожидая того, кто осмелится идти дальше.
Пипин стоял неподвижно на вершине холма, позволяя холодному ветру трепать полы плаща. Перед ним расстилалась земля, которой он должен был управлять, но вместо уверенности в душе росло тяжёлое чувство тревоги. Он остро ощущал всю сложность своего положения. Армия была слаба и разрозненна: многие воины оставались верны своим местным господам больше, чем короне, а казна едва могла обеспечить их оружием и продовольствием. Король по-прежнему носил титул правителя, однако его власть давно превратилась в тень былого могущества. Решения принимались не во дворце, а в домах знатных людей, чьи интересы редко совпадали с интересами государства.
Верность крестьян колебалась подобно ветру над осенними полями. Сегодня они склоняли головы перед властью, а завтра могли поддержать того, кто обещал безопасность и хлеб. По деревням ходили тревожные слухи, на границах назревали новые угрозы, а старые союзники всё чаще поглядывали друг на друга с подозрением. Казалось, что сама земля под ногами утратила прочность.
Пипин медленно перевёл взгляд на далёкую дорогу, исчезавшую среди лесов. Ему вспоминались долгие годы службы, бесконечные переговоры с вельможами, советы военачальников, предупреждения духовенства. Каждый предлагал свой путь, но никто не мог гарантировать успех. Ошибка могла погрузить страну в смуту, а бездействие - обречь её на медленный распад.
Время не оставляло места для колебаний. События двигались быстрее, чем хотелось бы, и каждый новый день только усиливал давление обстоятельств. Сердце его билось тревожно, взвешивая возможные последствия каждого шага. Перед ним лежала не просто политическая задача - речь шла о судьбе народа, о будущем государства и о том, какое место займёт его собственное имя в памяти потомков.
Наконец он глубоко вздохнул. Холодный воздух наполнил грудь, словно помогая отбросить последние сомнения. Пипин расправил плечи, и усталость на мгновение отступила перед решимостью. Его взгляд устремился навстречу неясному будущему, скрытому за туманными горизонтами. Он не знал, какие испытания ждут впереди, сколько союзников окажутся врагами и сколько побед обернутся новыми трудностями. Но одно было ясно: время выбора прошло. Наступало время действовать. Голос его прозвучал твёрдо и решительно:
- Послы мои, отправляйтесь немедленно к папе римскому! Пусть услышит вас благочестивый отец наш и узнает, что франки готовы встать на защиту святой веры. Но прежде чем вступить в бой, мне необходим благословляющий знак небес. Только тогда подниму я меч против врагов нашей церкви!
Слова повисли в воздухе, отражаясь глухим эхом среди деревьев и растворяясь в вечерней тишине. Казалось, даже ветер на мгновение стих, словно прислушиваясь к сказанному. Лица собравшихся изменились: в глазах, ещё недавно полных сомнений и тревоги, теперь проступала уверенность. Люди переглядывались между собой, находя в молчаливых взглядах подтверждение общей решимости. То, что прежде казалось рискованным замыслом, постепенно превращалось в неизбежный путь, с которого уже невозможно было свернуть.
Послы почтительно склонили головы и, получив последние указания, поспешили к своим лошадям. Вскоре раздался стук копыт по сырой земле. Один за другим всадники скрывались за деревьями, унося с собой слова своего государя через леса, реки и холмы. Им предстоял долгий путь - через земли союзников и недоброжелателей, через селения, где новости распространялись быстрее ветра, и через владения людей, чья поддержка могла определить исход грядущих событий.
Когда последние звуки удаляющихся копыт растворились вдали, вокруг вновь воцарилась тишина. Король остался стоять на месте, неподвижный, словно высеченный из камня. Лёгкий ветер колыхал его плащ, а над головой медленно проплывали тяжёлые облака, окрашенные угасающим светом заката. Вдали, над лесом, кружили птицы, возвращаясь к своим гнёздам, и их тёмные силуэты постепенно исчезали в сгущающихся сумерках.
Он был один среди огромного мира, и в этот миг вся тяжесть ответственности легла на его плечи с новой силой. Решение было принято, слова сказаны, послы отправлены. Теперь многое зависело уже не от него. Мысли его блуждали между надеждой и опасением. Он представлял встречи, которые ещё только должны были состояться, ответы, которые вскоре принесут гонцы, лица людей, чьи судьбы окажутся связаны с сегодняшним выбором.
Где-то далеко впереди решался вопрос не только власти или земель. Речь шла о будущем всего народа, о том, каким путём он пойдёт в последующие годы и какие ценности оставит своим детям. От исхода этих переговоров зависела вера многих поколений, их представления о мире, их законы и обычаи. Возможно, потомки будут вспоминать этот день как начало новой эпохи, даже не подозревая, сколько сомнений и тревог скрывалось за внешним спокойствием правителя.
Сумерки постепенно сгущались. Первые звёзды зажигались на тёмном небосклоне, и король поднял взгляд к ним, словно надеясь найти среди безмолвных огней ответ на свои вопросы. Но небо хранило молчание. Оставалось лишь ждать - ждать вестей, ждать решения людей и ждать того знака судьбы, который окончательно определит будущее его народа. В этой тишине ожидания время словно замедлило свой ход, а каждая минута казалась шагом навстречу неизвестности.
### Глава 21 Побег
- Интересно, Василиса поняла, что это снадобье пробуждающее силу вампирскую. Думаю, почувствовала, - шёл он размышляя.
На рассвете девочка проснулась раньше обычного. Ещё не открыв глаз, она почувствовала, что этот день отличается от всех предыдущих. Не было никакой очевидной причины - за окном всё так же пели птицы, ветер всё так же шелестел листьями в саду, а из кухни доносился знакомый запах свежеиспечённого хлеба. И всё же что-то изменилось.
Она приподнялась на постели и посмотрела в окно. Солнце только поднималось над горизонтом, окрашивая мир мягким золотистым светом. Казалось, его лучи сегодня были теплее и ярче, чем вчера. Они ложились на стены домов, на крыши, на росу в траве, заставляя каждую каплю вспыхивать крошечной искрой.
Василиса прислушалась. Те же звуки, что и всегда, но словно чище и отчётливее. Щебет птиц звучал звонче, далёкий лай собаки не казался таким резким, а ветер приносил запахи влажной земли, цветов и молодой листвы. Даже воздух ощущался иначе - лёгким, прозрачным, наполненным ожиданием.
Она вышла во двор и остановилась на пороге. Сердце билось чуть быстрее обычного. Мир вокруг выглядел прежним, но одновременно каким-то новым, будто за ночь с него сняли невидимую пелену. Старый колодец, яблоня у забора, узкая тропинка к лесу - всё было на своих местах. Однако в каждом предмете скрывалось что-то незнакомое, едва заметное.
Девочка нахмурилась, пытаясь понять, что именно изменилось. Может быть, дело было не в солнце и не в воздухе. Может быть, изменился не мир вокруг, а она сама.
Это чувство было похоже на воспоминание, которое никак не удаётся вспомнить до конца. Оно пряталось где-то на границе сознания, ускользало всякий раз, когда она пыталась ухватить его словами. Но вместе с этим приходила странная уверенность: сегодня случится что-то важное.
Она посмотрела вдаль, туда, где за утренней дымкой темнела линия леса. И вдруг ей показалось, что весь мир замер в ожидании - словно деревья, птицы, облака и даже солнечный свет знали какую-то тайну, которая откроется совсем скоро. А пока оставалось лишь слушать это едва уловимое ощущение перемен, разлитое в прохладном утреннем воздухе.
- Похоже всё изменилось после снадобья. Ощущение как будто я другая. Надо узнать у Епифана,что это было. А пока б понять, как быть, - подумала она.
Василиса ещё стояла на пороге, пытаясь понять природу этого странного чувства, когда со стороны двора послышались шаги. Девочка обернулась. К дому приближались мать и Епифан. Они шли по узкой тропинке между грядками, освещённые косыми лучами утреннего солнца. Мать несла плетёную корзину, прикрытую льняным полотенцем, а Епифан шагал рядом, опираясь на свой старый посох. Его борода слегка колыхалась на ветру, а лицо, обычно спокойное и задумчивое, сегодня казалось необычайно серьёзным.
- Смотрю, лучше тебе, дитя? - спросил он с порога.
- Да, спасибо, знахарь! - Ещё б воздухом подышать и можно покидать отчий дом.- Грустно сказала Василиса.
- Так пойдём посидим в теньке. Я помогу тебе встать, - Епифан протянул Василисе руку.
Вышли они за порог и, обогнув угол дома, устроились в тени старой яблони. Её раскидистые ветви укрывали от уже начинавшего припекать солнца, а листья тихо шелестели над головой, словно переговариваясь между собой. Под деревом стояла грубо сколоченная лавка, потемневшая от времени и дождей. На неё и присел Епифан, а девочка устроилась рядом, прямо на траве.
Утро постепенно вступало в свои права. Над огородами поднимался лёгкий пар, где-то за соседним плетнём мычала корова, слышался стук ведра о колодезный сруб. Из деревни доносились голоса людей, начинавших свои повседневные дела. Всё было привычным, знакомым до мелочей, и всё же девочка никак не могла избавиться от ощущения, что за этой обыденностью скрывается нечто большее.
Епифан поставил посох рядом с собой и некоторое время молчал, глядя куда-то вдаль, за огороды и луга. Его лицо оставалось задумчивым, будто он прислушивался к чему-то, чего не могли услышать другие.
- Епифан, что делать? Я не хочу мужа. Мне это не надо. Настроилась уже совсем на другое, - затараторила Василиса.
- Наших я нашёл. Нужно к ним. Зелье кстати должно пробудить силы до селе неведомые тебе. Сегодня ночью в путь. Собери всё нужное. Только чтоб унести можно было, - ответил Епифан.
- А как же родители? Искать будут. Волноваться, - запереживала девочка.
- Этой ночью нападут на город шведы. Очень похожую на тебя уведут в плен. В городе есть такая девица. Твоя дальняя родня. А мы уйдём до этого шума. Никто и не заметит, - серьёзно сказал Епифан.
- Тогда я пошла собираться, - почти радостно прошептала Василиса. Ей не терпелось. Она готова была бежать прям сейчас. Но игра есть игра.
- Только никому и ничего, - шепнул Епифан.
- А я не из болтливых. Как стемнеет - буду у тебя, - пропела девочка и еле удержалась, чтоб не побежать, а пойти как ходят ослабленные болезнью.
Мать с самого утра была поглощена хлопотами. На следующий день назначены были смотрины, и в доме царило привычное предпраздничное оживление. То нужно было проверить припасы, то перебрать одежду, то обсудить что-то с соседками. Никто не обращал особого внимания на Василису, и это было ей только на руку.
Спокойно и без суеты она достала свои вещи. Несколько рубах, тёплую шубку, запасной платок, кое-какие мелочи, без которых не обходится дорога. Всё это она аккуратно сложила в ткань и связала крепким узлом. Получился небольшой подъёмный тюк.
Затем девочка открыла деревянный ларец. Там лежали её нехитрые сокровища: серебряная подвеска в форме птицы, пара медных колец, янтарные бусы и маленький серебряный крестик. Отец иногда привозил эти подарки из дальних поездок, и каждая вещица хранила память о каком-нибудь рассказе или событии. Василиса долго смотрела на них, перебирая пальцами, словно прощаясь с прежней жизнью. Потом осторожно завернула украшения в кусочек полотна и убрала к остальным вещам.
Когда всё было готово, она отнесла тюк в самый тёмный угол своей комнаты, где его не могли случайно заметить. Оставалось ждать.
День тянулся медленно. За окном звучали голоса, скрипели ворота, кудахтали куры, но Василиса почти не замечала этого. Она сидела у окна, смотрела на дорогу и думала о том, что уже завтра её судьбу попытаются решить другие люди. А сегодня ночью у неё ещё был выбор. Чтобы скоротать время и набраться сил, она прилегла на постель. Сон пришёл быстро и оказался удивительно спокойным.
Проснулась Василиса уже в сумерках. Некоторое время она лежала неподвижно, прислушиваясь к дому. Где-то в дальней комнате звякнула посуда. Послышался голос матери. Потом всё снова стихло. Девочка поднялась и тихо вышла во двор.
Вечер был тёплым и ясным. На западе ещё догорала узкая полоска заката, а на востоке уже загорались первые звёзды. Над деревней поднимался дым от печей. Изредка слышались голоса и лай собак. Мир словно замедлялся, готовясь уступить место ночи.
Сердце её билось сильно-сильно. Но это был не страх. Страх обычно сжимает грудь и заставляет оглядываться назад. Сейчас же всё было иначе. Внутри жило чувство ожидания - тревожного, но светлого. Будто она стояла на пороге большой дороги, о которой давно мечтала, хотя сама того не понимала. Василиса вернулась в дом, взяла приготовленный тюк и ещё раз оглядела комнату. Низкий потолок. Старый сундук. Лавка у стены. Маленькое окно. Всё это было её миром столько лет.
Она провела рукой по косяку двери и тихо прошептала:
- Прощайте.
Затем вышла. Деревня уже погружалась в вечернюю тень. Василиса шла знакомыми улицами осторожно, стараясь не попадаться никому на глаза. Под ногами тихо поскрипывал песок. Над крышами мерцали звёзды. И вот наконец показался знакомый силуэт. Мастер ждал на пороге. Словно знал точный миг её прихода. Он стоял, опираясь на посох, и смотрел в сторону дороги. Рядом лежал небольшой дорожный мешок. Когда Василиса подошла ближе, Епифан повернулся к ней. В свете молодой луны его лицо казалось особенно спокойным.
- Пришла, - сказал он просто.
- Пришла.
Епифан кивнул. Ни удивления, ни лишних вопросов. Будто решение было принято уже давно. Несколько мгновений они молчали. Где-то в высокой траве стрекотали сверчки.
- Тяжело уходить? - спросил Епифан.
Василиса задумалась.
- Немного.
Мастер понимающе кивнул.
- Так и должно быть. Если человеку совсем не жаль оставлять прошлое, значит, оно ничего ему не дало.
Он посмотрел на небо.
- Но ночь коротка. Нам пора.
- Далеко идти?
- До рассвета - далеко. А дальше увидим.
Епифан поднял свой мешок и шагнул с крыльца. Василиса последовала за ним. Они прошли через край деревни и вышли на дорогу. Позади остались последние огни домов. Впереди лежала тёмная лента пути, уходящая между полей и лесами навстречу неизвестности. Ветер донёс запах трав и далёкой воды. Василиса обернулась лишь один раз.
Деревня спала под звёздным небом, ничего не зная о том, что этой ночью одна маленькая судьба уже свернула на новую дорогу. А впереди, за тёмной линией леса, словно ждало нечто большее, чем просто путешествие. Что-то, ради чего судьба разбудила её тем необычным рассветом.
- Всё взяла? Ничего не забыла? - улыбается мастер.
- Голова при мне, остальное - наживное, - хихикнула Василиса.
Едва последние огни деревни скрылись за стволами деревьев, Василиса и Епифан углубились в лес. Здесь царил совсем иной мир. Высокие сосны подпирали своими вершинами звёздное небо, старые дубы раскидывали могучие ветви над узкими тропами, а земля под ногами была мягкой от многолетней хвои. Лес словно сомкнулся за их спинами, скрывая путников от чужих глаз.
Они шли почти без слов. Епифан уверенно находил дорогу даже в темноте, словно знал каждое дерево и каждый поворот. Иногда он лишь поднимал руку, предупреждая о корнях или низко нависших ветвях. Василиса послушно следовала за ним.
А далеко позади, там, где ещё недавно мирно спала деревня, уже приближалась беда.
Под покровом ночи шведский отряд внезапно обрушился на поселение. Раздались крики, звон оружия, лай собак. В небо взметнулись первые языки пламени. Люди просыпались в ужасе, выбегали из домов, пытались спасать детей и имущество. Кто-то хватался за топор, кто-то бежал к лесу, кто-то искал близких среди дыма и суматохи.
До самого рассвета над деревней стояло зарево пожаров.
Когда наступило утро, многие дома лежали в руинах. Почерневшие брёвна ещё дымились, заборы были повалены, а улицы засыпаны золой. Но жители постепенно выбирались из укрытий. Родители Василисы пережили нападение, как и большинство деревенских детей. Всю ночь они провели в глубоком погребе вместе с соседями, слушая, как над головой бушует бедствие.
Когда опасность миновала, начались поиски пропавших.
И тогда кто-то из соседей рассказал, что видел Василису вечером на дороге. Другой вспомнил, как заметил её возле дома Епифана. Третий уверенно заявил, что шведы, должно быть, увели девочку в полон во время ночного нападения.
Так постепенно и родилась эта история.
Мать долго молчала, выслушав рассказы.
Плакала она недолго. Слишком тяжёлым было время, чтобы предаваться долгой скорби. Хорошая была девка, умная, работящая, добрая. Но люди тех лет слишком часто сталкивались с потерями.
- Чему быть, того не миновать, - тихо сказала она наконец и перекрестилась.
Ещё одну печальную весть принёс день.
Молодой человек, которому предстояло приехать на смотрины, погиб во время нападения. Вражеская стрела настигла его, когда он пытался помочь односельчанам выбраться из горящего двора.
Никто тогда не знал, насколько тесно переплелись судьбы живых и мёртвых в эту ночь.
А Василиса тем временем продолжала свой путь.
Она не подозревала ни о пожаре, ни о разорённой деревне, ни о том, что дома её уже считают пропавшей пленницей. Епифан тоже ничего не рассказывал. Возможно, потому что понимал: некоторые вести должны приходить вовремя.
Лес становился всё гуще.
День за днём они шли по едва заметным тропам, которые знали лишь охотники да редкие отшельники. Иногда тропа вилась между покрытыми мхом валунами, иногда выводила к прозрачным ручьям, где можно было напиться холодной воды. По утрам их будило пение птиц, а вечерами они разводили маленький костёр в укромных местах, скрытых под кронами вековых деревьев.
Лес жил своей собственной жизнью.
Белки перепрыгивали с ветки на ветку. Где-то вдали перекликались журавли. На рассвете над низинами стелился серебристый туман. Иногда Василисе казалось, что они идут не несколько дней, а уже много недель, настолько далёким становился привычный мир.
И всё же в этом путешествии было удивительное спокойствие.
Словно сама судьба укрывала их под зелёным сводом древнего леса.
Лишь однажды вечером, когда они остановились на ночлег возле старой сосны, Епифан долго смотрел на север, туда, где за бесконечными лесами остались знакомые земли.
В его взгляде появилась печаль.
Но он ничего не сказал.
О многом он расскажет позже - когда они достигнут небольшого селения, затерянного среди лесов, где их уже ждут люди, знающие больше, чем кажется. Там Василиса узнает о гибели жениха, которого ей прочили родители, о разорении родной деревни и о том, почему Епифан увёл её именно в ту ночь.
А пока их спутниками оставались лишь вековые деревья, тайные тропы, пение птиц и великая лесная тишина, хранящая свои древние секреты.
- Как же тут хорошо! Вот я б всегда в лесу жила! - захлопала глазами Василиса.
- И будешь. Мы теперь жители леса, - усмехнулся Епифан.
- Как интересно! Хочу всё посмотреть и узнать. Зачем мы кстати здесь? На долго? Что делать будем? У меня много вопросов. Ты на все ответишь? - прорвало Василису.